Глава XIII. Чтобы милостыня твоя была втайне

У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

(Мф. 6:3-4)

— То есть ты купила нелегальное оружие, чтобы защищаться от меня… — Да. — И теперь хочешь, чтобы я разобрался с твоими недругами, потому что они тебя донимают. — Да. София скромно сидела на диване, колдун — стоял, прислоняясь к стене со скрещенными на груди руками. Внутри трейлера, потому что снаружи как-то… не по себе. Крайний раз она бывала в лесу ночью, когда сбежала от бойни у Тернеров, и тогда ей было не до того, чтобы бояться неизвестности, прячущейся в черных провалах между деревьями. И вроде бы что тогда, что сейчас ей стоило бы бояться колдуна, именно этого колдуна, с которого и началось её знакомство с нечистым миром, но боялась она игр собственной фантазии. Глухая природа дорисовывала в темноте звериные маски. Образы, которые впились в рассудок почему-то куда больше, чем череполицые бесы или, может, она ещё пока всего лишь не успела отойти, стряхнуть всё увиденное. А после, проспавшись, сложит и это воспоминание в бесцветный архив. Тишина. Колдун молчал. Что в его голове — непонятно, но молчание существа, которое обычно не затыкается, куда тревожнее, чем любые прочие звуки. Шаг к ней. И ещё один, а учитывая масштабы фургона, этого было достаточно, чтобы уже оказаться рядом с диваном. Чтобы Софии приходилось запрокидывать голову. Ухмылки на его губах не было, но была в глазах. Глаза по обыкновению лукавые, что-то замышляющие, и во мраке тесного фургона это особенно давило на нервы. Без того сегодня настрадавшиеся. Её уже утомили их развлечения — этих добрых-мудрых волшебников. Поэтому когда колдун склонился к ней, когда одну руку разместил на спинке, а во второй мелькнула его палочка, София предприняла закономерную попытку увильнуть. — Я уже все тебе рассказала, — настояла она и скользнула вбок. Он её бегство предвидел — метнулась рука, поймавшая её за подбородок, и София едва не пискнула, как схваченный котом мышонок. Затылок припечатался к спинке. Достаточно низкой, поэтому телом ей, чтобы не сворачивать себе шею, пришлось стечь ниже по дивану. Практически полулежала, пока сверху навис колдун, поставивший для удобства колено в сидение рядом с ней. — В таком случае ты тем более не должна быть против, если я взгляну. Её виска коснулась палочка. София двинулась снова, наивно постаравшись отцепить его руку от своего лица, а он ещё сильнее вдавил пальцы в её стиснутую челюсть, вжал ещё больше её голову в спинку. Затылок лишний раз проехался по старой обивке, растрепывая и так своевольно вихрящиеся пряди. Если бы она знала, что вечер закончится под колдуном для просмотра воспоминаний, попыталась бы всё-таки пристрелить его ещё у склепа. Чтобы хоть как-то прикрыть тоскливую беспомощность, её глаза ответили ему холодом, как всегда, и так хотелось бы, чтобы эта корка льда перекрыла ему доступ в её голову… Но та постыдно легко раскрошилась натиском его собственных — черных в этой темноте, — когда он без препятствий заглянул внутрь. Воспоминания взметнулись к поверхности поднятым со дна осадком. Перемешанным, разрозненным хаосом, как и ютящиеся в груди эмоции. Колдун запросто вытащил нужное. Попыткой запрятать образы поглубже, не думать о них, она словно нарочно их к нему подталкивала, вешала яркий, привлекающий внимание ярлык «прочитать». Сперва магазин. Нелепый разговор с теми двумя. И тут же следом он устремился глубже, по следу упомянутого «мистер Стивенс» — нашел его в её памяти буквально за секунду, промотав весь десяток дней между событиями. Нырнул напрямую в подвал, залитый рыжим светом. Где-то в яви, а не в болоте рассудка, должно быть, София неосознанно напряглась, ещё раз постаралась отпрянуть: в ответ сжалась крепче его рука в перчатке. Но и это не вызвало того же отвращения, что возобновленный момент прикосновения мужских пальцев к плечу. И к бедру — щипком. «Слушай, птичка…». Клещи больших ладоней, зажимающих её руку. Губы на её тыльной стороне сразу после «чуть было не согрешил». — Магла. — Колдун выбрался из её памяти. — Ты совсем дурная. Не вопрос. Констатация. София не ответила, отвела взгляд — он не держал. Вовсе её больше не трогал. Его рука не на её подбородке, но на спинке дивана, рядом. Не выпрямлялся. Наклонил голову вбок, с задумчивым, отстраненным любопытством разглядывая её лицо. Уже отмучилась, а сердце запоздало начало частить только сейчас. Странным, тяжелым, неприятным ритмом, кричащим колдуну, чтобы сгинул наконец, если не собирается больше пытать, хотя и сама близость… пытка. — Так ты поможешь? — решила она сама прервать затянувшийся момент, прежде чем её рука полезет в карман за револьвером. — Нет. Глаза снова устремились к его лицу. Что значит… Что значит «нет»? Эта растерянность ему понравилась. Линия губ изогнулась, выдавая довольство, как и его издевательски мягкий тон: — Очень мило, что ты такого высокого мнения о наших отношениях, но — дилемма, Руби. — Его палочка дразняще подцепила её подбородок. — Если я единожды оказал тебе услугу с Кроуфордом, это не значит, что я уже опустился до того, чтобы быть ручной собачонкой маглы. Куда уж ей, если место его хозяина занято самим Дьяволом. — Если только ты не снизойдешь наконец до «пожалуйста»? Простого, хорошо знакомого ей «пожалуйста», щедро сыплющегося из её уст по тысячу раз на дню в моменты обычной вежливости. У неё скорее уж челюсть сведет. Язык заклинит между зубами, откусится и застрянет в горле, обрекая на пожизненный обет молчания, но никакого, Господи, пожалуйста в сторону этого существа. — Так я и подумал, — улыбнулся он взамен на отсутствие ответа и соизволил отстраниться. Это ведь не только ей нужно. Это не просто её легкомысленный, жестокий каприз. — Если меня убьют… — Не убьют. Если устранить должника, кто будет выплачивать долг? — Он насмешливо фыркнул, отступил от неё ещё дальше. — Давить будут через родственничков, а тут уже мне тем более нет смысла препятствовать твоим новым друзьям. Через «родственничков». Угрожать им расправой? София об этом и не задумалась, а это ведь, и правда… логичнее? Тогда всё вскроется. Вся-вся её ложь, вскроют набухший нарыв бесконечного вранья, и потечет гной, ещё больший, на её жизнь. Даже если не станут ничего предпринимать сразу, а только запугают, разбрасывая намеки… как это обычно происходит? Кровь на входной двери, разбитое окно? Поджидание её братьев у школы? Всё равно это всё пошатнет мирок, который пока единственным остался в её днях неприкосновенным. Даже колдун ещё её семье — не считая Тернеров, царство им небесное, — вреда не причинил. А теперь, из-за её же наивности… — Довольно категоричный ответ, учитывая, что теперь исключительно от меня зависит, найдешь ли ты лидера культа, — напомнила София, поднимаясь с дивана. Судя по его взгляду, глупая попытка им манипулировать его только умилила. Ему легко нашлось, чем парировать: — Оповестить меня о его приходе в твоих же интересах. Или ты правда намереваешься справиться с ним пистолетом? Справиться с этим колдуном же намеревалась. Хоть пока и без успехов, откладывая вечно на потом, но… — Даже если вдруг попадешь — что будешь делать с трупом? Это уже взаправду проблема. У неё даже не хватит сил, чтобы оттащить мужское тело в уголок поукромнее. О том, чтобы выстрелить в «Августа», она думала чаще всего в местах, где это было не столь обременительно. На кладбище, среди леса, в фургоне. Оставила бы тело, и обнаружили бы его невесть когда, если бы вовсе обнаружили. Но будет ли жизнь к ней так же благосклонна, чтобы колдун-номер-два заявился именно в настолько уединенные места? А не выловил бы её вечером по дороге домой среди улицы, где темнота, может, и спрячет его колдовство, но не спрячет её выстрел, который привлечет ненужное внимание. Как бы она ни противилась, у неё не было выбора, призвать колдуна или нет, когда это случится. А у него выбор — помогать ли ей — есть. Всё упиралось в простое «пожалуйста». Избавило бы её от целой трети её нынешних проблем разом. Колдун даже не заставлял её умолять его на коленях, хотя уж он-то, пожалуй, мог бы. Странно, что не стал. Осознавал, что уж на это она точно не пойдет? Усталым вздохом София набрала в легкие воздух, надеясь заставить язык повиноваться. Всего-то одно слово. По-жа-луй-ста. Пожалуйста, не будешь ли ты так любезен, дьявольское ты отродье, избавить меня от последствий собственного решения? Одним грехом избавиться от другого греха… Нет. Это выше её сил. Никакого «пожалуйста» так и не прозвучало. Колдун этого, кажется, и не ждал всерьёз. София предположила, что после такой прекрасной беседы он вполне может просто оставить её здесь, вынудить брести одной уйму миль пешком через лес и вдоль дороги, но он смилостивился. Вернул её туда, откуда забрал. Уже стягивая пальто, прежде чем колдун успел бы раствориться в воздухе, София невзначай сообщила: — Должна предупредить… Чтобы хоть как-то ему насолить. — У меня привычка крутить крестик в руке. — Была когда-то, до того, как тот остался в подвале. — Могу случайно нагреть. Его оплошность, что он выбрал для своих целей именно крест. Почему вовсе? Запятнать то, что ей дорого? Ткнуть её во что-то? Пусть сам мучается… — Ничего страшного, — слегка улыбнулся он опять, руша её надежды. — Могу ломать тебе по пальцу за каждый ложный призыв. — И в улыбке, и в глазах — что-то оттеночно плутовское: — Родителям скажешь, что больно неуклюжая, и ведь даже не соврешь, правда? Окрепло желание выкинуть крестик и вообще к нему не прикасаться. Никогда в жизни. Но она не могла, и колдун это знал, и нечестно пользовался этим, снова оставляя её беспомощной против его бесовских игр. Ушел. Оставил её в спальне, запертую в капкане его планов без возможности сделать ему что-нибудь взамен. Ей нужно было просто уже лечь спать, забыться и отдохнуть, она не привыкла так поздно ложиться — так ещё и всё произошедшее выпило её дух до дна, — но она пока не могла. Сперва попыталась оттереть от обивки кресла призрачный запах мертвого оленьего мяса. Открыв настежь окно, оставила пальто на подоконнике, чтобы ночным воздухом выстудить из ткани любой оставшийся трупный шлейф. То же она проделала и с собой — отправилась в душ, ледяной водой приводя себя в чувства. От горячей подурнело бы только больше. Звуки из ванной могли бы разбудить родителей и навлечь лишнее внимание на её спальню, где проветривалась без спроса позаимствованная одежда, но хотя бы в чем-то ей повезло. Комната так и осталась пустой, когда София вернулась. Пальто — обратно в шкаф внизу, на себя — домашние штаны и свитер, чтобы по-идиотски не заболеть в промороженной за полчаса спальне. Не осталось даже сил на ещё одну молитву перед сном. София закуталась в одеяло практически с головой, уткнулась носом в крупную вязь горловины, вдыхая поглубже запах. И если обоняние выдавало ей свежесть и лавандовый гель для стирки, то рассудком всё ещё чувствовался только этот тяжелый, липкий смрад гниения. *** Звериные шкуры естественным образом вросли в кожу. Срослись с головами. Уже не скомканный слой убитой плоти — настоящая шерсть покрывала морды. Двигались по-живому уши, носы, усы. Глаза, без белков. Круглые, как пуговицы, глубоко посаженные и хищнически цепкие. Разинулась волчья пасть в широком зевке, обнажая ряды клыков, в поддесневых впадинах которых уже закоптились темные куски мяса от прошлых трапез — вместе со слюной, вязкой и кровавой, стекающей нитями. Человеческая ладонь прикрыла вежливо эту бездну распахнутых челюстей. Мимолетный рык из недр его глотки смешался с дребезжащим звоном откуда-то издалека. Зубы клацнули, когда назевавшаяся вдоволь пасть захлопнулась. Отвлекшаяся на эту картину, завороженная смешением животного и человечьего, София не среагировала вовремя. Не заметила. Только поймав боковым зрением движение — повернулась, чересчур поздно, чтобы отпрянуть. Из темноты уже устремилась к ней лисья голова, резко сомкнувшаяся зубами на её шее. Боль — фантомная. Ненастоящая. Зато вытащившая её за шкирку из кошмара и швырнувшая обратно в постель, в спальню, где дребезжащий звук по-прежнему голосил со всей режущей слух громкостью. — София, — голос матери, — ты совсем будильник не слышишь? Веки еле-еле разлепились и норовили слепиться обратно. Пока София боролась с соблазном провалиться обратно в сон, какие бы ужасы её там ни ждали, матушка с порога уже прошла глубже в комнату, чтобы выключить механический вопль часов. Выключила, и стало ещё сложнее держаться: тишина убаюкивала. Очень кстати эта же тишина нарушилась внезапным: — Господи! София хмуро выглянула из-под одеяла, ноющими глазами пытаясь высмотреть, что спровоцировало у матери лишний раз поминание Господа всуе. — София, что это? Крест. Так и висел перевернутым. Забыла его поправить. А так сладостны были первые секунды дезориентации после пробуждения, когда была ещё хрупкая надежда на то, что всё — сон. Не только гибель от звериных зубов, но и сами звероголовые люди, и кладбище, и колдун со своими крестами, заляпанными магией. Тяжело вздыхая, она стянула с себя одеяло. — Я не трогала, — ответила с сонным безразличием, опустила ноги на пол. Не врала ведь. Не её рук дело. Это явно было не самым познавательным ответом, но, к счастью, у матери чересчур отнялся дар речи, чтобы её расспрашивать, и София беспрепятственно направилась из спальни в ванную. Что она недавно думала? Часть жизни, остающаяся неприкосновенной? Судя по всему, ещё немного, и матушка захочет провести обряд экзорцизма. *** Дома лишний раз оставаться и неприятно, и бессмысленно. Неприятно — из-за беглых, настороженных взглядов матери, так и не осмеливающейся заговорить. И из-за магии, заложенной теперь в стенах. Её не чувствуешь, но самого понимания, что она есть, достаточно. Бессмысленно — из-за неё же. Колдун-номер-два её тут не достанет, не найдет, не явит себя, и пусть звучало заманчиво, но если отсиживаться в панцире… София так и не сдвинется с мертвой точки и никогда не положит конец этому безумному сотрудничеству. Поэтому после работы София забрала Фоклю и, вместо того чтобы прогуляться по обычному маршруту, отправилась сидеть неподалеку от церкви. Дождей накануне не было, земля сухая, хрустящая пожухлыми листьями, не очень-то холодная — хватило расстелить у дерева плед, чтобы было комфортно. Плед, новая вышивка, Фокля под боком. Город уже повечерел, и ткань ей подсвечивали ближайшие фонари. На голове — наушники, вытеснить мысли. Не вполне благоразумно, лишать себя одного из органов чувств, но здесь гуляло немало людей, в открытую к ней колдун-номер-два вряд ли пойдет. А если не в открытую — ей подскажет крестик. Дожила. Полагаться не на слух, но на бесовщину. Всё равно София сомневалась, что он появится сегодня, сейчас, когда рядом свидетели. Ей просто нужно примелькаться. Не прятаться, дать ему прощупать почву, наблюдая за ней. И чтобы самой не ужасаться мыслям об этом — заглушать их грохотом ударных в наушниках. Фокля, посапывающая головой на её вытянутых ногах, иррационально успокаивала тоже. Спину подпирало дерево. Кисти рук спрятаны шерстяными митенками, открывавшими только кончики пальцев, и те уже слегка немели от холода, но пока некритично. Когда совсем перестанет чувствовать, тогда и пойдет, а пока неторопливо вышивала. Уже не череп — стандартный натюрморт без подоплеки. Ввести иглу, вывести с другой стороны. Приятно в качестве исключения заняться наконец тем, чему взаправду научена рука. Иллюзия прежней жизни. Настолько хрупкая, что разбилась вдребезги от легкого касания к плечу. София дернулась, скидывая наушники. Фокля от движения проснулась, звучно гавкнула сходу на нарушителя спокойствия. — Да тихо ты, — он и сам испугался. Растерянные глаза, встрепанные ветром русые кудри, расстегнутая куртка, надетая поверх хорового облачения. Маттиас. — Ты что такая дерганая? — спросил он и сразу же сам мысленно ответил на свой вопрос: — Да, точно, — стушевался. — Извини. София настолько часто забывала о своем ярлыке жертвы, что и сейчас не сразу поняла, о чем он. Осознав, всё равно ничего не ответила. Нет, она помнила, конечно. Вспоминала окровавленные трупы Тернеров часто, но между делом, понемногу. Пока мыла посуду, или сидела над домашней работой братьев, или вытирала пыль — мелькало в памяти кусочками плоских аппликаций. Не накрывало волной, истерикой, паникой. София не жалась в углы. Не так ей представлялось состояние людей, переживших нечто поистине отвратительное. Куда-то подевались раскрошенная психика, вечный липкий страх, возвращение умом в место трагедии, снова и снова, как если бы душа осталась там, вместе с погибшими. Её душа покинула дом Тернеров намного раньше — ещё задолго до того, как её оттуда унесло бегущее под прицелом колдуна тело. Поэтому ни одно из событий на ней и не отпечаталось так, как должно. Должно. Слово с резцами, въедавшимися в неё уже два десятка лет и эти месяцы — особенно. София должна была горевать, должна была шугаться каждого шороха, должна была изнемогать от кошмаров, тиков, срывов, должна по всем законам логики. А в итоге смотрела на мир через замутненную линзу чужеродности. Всю свою жизнь, кажется. Ей не нравилось об этом думать, потому что это значило бы, что она чем-то отличается от других. А выделяться — неудобно. Неправильно и неловко. — Красиво, — прокомментировал вдруг Маттиас, уже устроившийся на пледе рядом. Взгляд рассеянно проследил за его собственным. Вышивка, которую она уже продолжила бездумно, не контролируя руку под наплывом мыслей. — Тебя твоя мать подослала? — спросила она, теперь уже сознательно прокалывая ткань острым концом. — Нет. София не стала уличать его во лжи. Пусть врет, ей-то что. Молча вышивала, на него даже не взглянув, и это равнодушие к его присутствию само его подтолкнуло к неуклюжей правде: — Ну, отчасти. Боже. Эта женщина просто неугомонная. Он поспешил оправдаться: — Но я не собираюсь пытаться тебя уговорить. Правда. Я просто не хочу, чтобы ты на неё обижалась. — Я не «обижаюсь», Маттиас. — Всё равно. Выслушай. София вздохнула и опустила руки с пяльцами на колени. Немного ниже на её выпрямленных ногах всё ещё лежала головой Фокля, не спала уже больше, а поглядывала на Маттиаса, карауля сохранность хозяйки. Демонстрируя, что она вся — внимание, София тоже посмотрела на него, однако он не спешил. Поежился, кутаясь в куртку, под которой скромная ряса. Нескладное сочетание. Должно быть, мог увидеть Софию в окне церкви в перерыве между репетициями, решил выскользнуть на пять минут не переодеваясь. — Я понимаю, что она перегнула, — начал он всё-таки. — Сильно перегнула. Но и ты пойми, у неё период сейчас… сложный. — София приподняла брови. — Управлять мелким бизнесом всегда тяжело, она же практически одна его тянет, так ещё и ты вечно отгулы берешь, а работники у нас не бесконечные. Со здоровьем у бабушки не всё гладко, это тоже время и силы. Ещё и… — Он замялся, раздумывая, говорить ли. — Муж моей тетки, ты его знаешь, опять… немного буянит. — София знала. Местный любитель выпить. — В общем, проблем куча, нервы не железные, а тут ещё и на фоне вечно… Маттиас себя осек, только неопределенно махнул рукой в сторону Фокли. Замолчал, потирая шею. София выслушивала, не перебивая, но и по окончании не знала, что сказать. Очень странный момент откровений, они прежде так много не разговаривали. Бывало, если Хоторны и Шарпы собирались вместе. Или лет в семнадцать, когда ему приглянулась Лисса. Или по делу — в церкви. Но чтобы вот так, вдвоем, о чем-то личном? Повисшую тишину Маттиас счёл, похоже, за её по-прежнему недружелюбный настрой: — Я не оправдываю, — заверил он. — Просто… пытаюсь объяснить. — То есть ты против её идеи? — Конечно, против. За кого ты меня принимаешь? — И откуда вдруг такая участливость? Ты не любишь собак. — Это они меня не любят. Для доказательства он протянул к Фокле ладонь. Губы на трехцветной морде натянулись, отодвинулись, показывая клыки. На этом моменте Маттиас ещё храбро держал руку. Глухой рык уже заставил одернуться. — Я же говорю, — фыркнул он, размещая локти на полусогнутых коленях. — Злопамятная. Сама же меня укусила, сама и дуется. Нашел, что вспомнить. Как давно это было, года четыре назад? София, конечно, честь питомицы защитила: — Она думала, что ты пристаешь к Лиссе. И ты приставал. — Не в тот раз. Когда правда переборщил, твоя подруга и сама справилась. — Он потер запястье. — Всё ещё ноет в непогоду. — Бедный. И откуда взялась вдруг язвительность… Всегда прежде, даже если она не испытывала к человеку симпатии, её вежливость была непоколебимой. Из-за этого же и сама ощутила укол раздражения — на себя. Нельзя, нельзя поддаваться скверным эмоциям. Выплескивать злобу стоило бы исключительно на колдуне, ему-то всё равно все её слабые выпады ни по чем. Но теперь неизвестно, когда она в следующий раз его увидит. Только когда даст о себе знать лидер культа? Оттесняя ненужные, пустые размышления и непонятные чувства, София возобновила работу иглой. На её иронию Маттиас так ничего и не ответил. Потерялся, может. Открыто пререкаться с ним ей ещё не доводилось. В давних перебранках с ним она чаще отмалчивалась, потому что подобное доставляло удовольствие только Лиссе, уж Софию явно не прельщала перспектива разлада с Шарпами. Кто бы знал тогда… Несколько минут они сидели в молчании, схожем с той, когда миссис Шарп заманила её на незапланированное чаепитие. Теперь у неё хотя бы было чем заняться, кроме разглядывания скатерти. Чего не скажешь о Маттиасе, и, может, именно это унылое, неловкое безделье привело его к тому, чтобы, прокашлявшись, неожиданно сказать: — Я тебе этого вроде бы не говорил… — Игла вновь зависла над узелком. — Но мне правда жаль. Твою подругу. Не только потому что она мне когда-то там нравилась, но и в целом… — Он поджал губы, ища слова. — Это ужасно, очень. И то, что случилось с тобой, тоже. Боюсь представить, как ты держишься. Не держалась, в том и дело. Летела всё глубже в чрево Преисподней, только не в том смысле, что д-о-л-ж-н-а. Трудно сказать, был ли Маттиас искренен в своем сочувствии или это только его напускная, обыденная воспитанность в разговоре со всеми. Звучал искренне. И выглядел. Смотрел на неё не со скромной тягой к бегству в глазах, как бывало, когда их заставляла взаимодействовать миссис Шарп. Свет фонарей ещё и золотил его кудри, заодно немного лицо, не давая понять, взаправду ли он слегка покраснел сейчас или ей показалось. Возможно, София к нему несправедлива. По большей части относилась к нему с безучастием, мог немного раздражать, когда лип к Лиссе, но сколько времени уже прошло? Он уже не восемнадцатилетний мальчишка. Юноша всё ещё, далеко не мужчина, но в Даллхеме у многих так. Взрослеют медленнее. Время здесь — как густая, тянущаяся карамель, засахаривающая тебя до тошноты, отсюда и инфантильность. Не исчезающая ни с совершеннолетием, ни после двадцати. — Маттиас… — начала София чуть смущенно. У тебя есть четыреста фунтов стерлингов в долг? А вдруг?.. Мог ведь копить на что-нибудь. На свою машину или на свой дом. Не то чтобы его стал бы кто-нибудь здесь высмеивать за то, что он живет с матерью, недвижимость чересчур много стоит, но наверняка в двадцать два хочется свою личную обитель, хоть небольшую. Софии этого не прочувствовать в полной мере. Никогда и не ждала, и не надеялась — знала, что из отцовского дома сразу переселится в дом мужа, кем бы он ни был, если будет вообще. А у мужского пола же всё иначе. Так что Маттиас вполне мог бы откладывать давным-давно… Маттиас всё ещё ждал продолжения начавшейся мысли, но Фокля вдруг поёрзала рядом с ней, грея бок, и это привело её в чувства. — Нет, ничего, — отвела она от него резко взгляд. — Не бери в голову. Даже если он не разделяет взглядов матери, это всё ещё его мать, и он легко может просто случайно обронить в разговоре с ней, что София обращалась к нему за помощью. Узнает мать Маттиаса — узнает мать Софии. Узнает отец. Ей не нужны расспросы о том, зачем ей деньги. Маттиас опешил слегка, но допытываться не стал. Было бы славно, если подумает, что она всего-навсего хотела признаться ему в чувствах, или что-нибудь вроде того, и не набралась смелости. Ему не привыкать быть объектом воздыхания среди девочек. А одалживать деньги, чтобы вернуть проценты продавцу нелегального оружия, вряд ли доводилось. Пожалуй, на сегодня с неё достаточно. София вздохнула и принялась неторопливо собираться, и Маттиас помог даже, свернул плед, пока она засовывала плеер и вышивку в рюкзак. И после этого ещё чуть задержался, как будто не был до конца доволен результатом диалога. Прежде чем разойтись, немного с ней прошелся, потому что по пути. Но что ещё сказать, так и не придумал. А у Софии ворочались мысли в голове. Неуверенное желание попросить всё-таки… Не деньги. Проводить её. Гудело фоном навязчивое ощущение чужих глаз на ней, хотя София посматривала на округу и не видела ничего подозрительного, а будь рядом невидимка — так и вовсе знала бы наверняка. Паранойя, вполне возможно. Даже если и нет, то это ведь правильно. Так запланировано. Чтобы за ней следили, чтобы этот следящий добрался до неё, когда она будет одна, ей нужно быть одной. Может, это, а может, что-то другое — заставило её всё же прикусить язык и смиренно наблюдать, как удаляется спина попрощавшегося всё же Маттиаса, как исчезает в церкви. Софии должно быть уже привычно опасаться теней. Когда ещё она не знала ни о каком культе, но знала о колдуне, который ровно так же мог подловить её где угодно — сразу после того, как вернул ей память. София же ровно так же жила в подвешенном состоянии. Ей наоборот должно быть легче в этот раз. Тогда-то же она бы никак от колдуна не защитилась, а теперь? Одного колдуна натравить на другого, и всё. Успеть бы только. Если культист появится — успеть нагреть крест, но при этом не тянуть к нему руку каждый раз, когда становилось не по себе. Одергивать себя, чтобы не ходить потом со сломанными пальцами. София оглядела тревожно улицу и потрепала Фоклю за ухом, утешая себя. Чувство, что за ней наблюдают, не исчезало. Чьи-то глаза цеплялись за её тень на асфальте, утяжеляя шаг, но крестик молчал, и пришлось пересилить себя. Брести вдоль фонарей, гадая, дойдет ли без происшествий. Каждая дорога домой теперь — настоящая русская рулетка. *** Пока, к счастью, не выстрелило. София не знала даже, получил ли уже «господин» письмо от своих слуг или чье-то присутствие над душой ей мерещится. Есть ли у крестика «радиус действия»? Должен быть, если так подумать, а значит она узнает о культисте, только если он, скрытый колдовством, приблизится. Невеселые мысли об этом соревновались за лидерство с мыслями о долге. Нужно что-то делать, а что делать, непонятно. Ждать, снова ждать, когда угроза объявится с другой, «магловской» стороны, и решать уже исходя из обстоятельств? Ждать, будут ли взаправду угрожать? Съездить в «Стивенс»? Перед тем как искать деньги, переговорить с ним лично. Краткими моментами Стивенс даже казался здравомыслящим, отпустил ведь её всё же, пусть и накинул на убежавшую спину нелепый счетчик. Вдруг в этот раз будет трезв? Или его трезвость хуже опьянения? Раздумывала об этом София, расставляя тарелки к завтраку. Мальчики всё ещё наверху, собирались в школу. Матушка дожаривала яичницу. Отец в рамках нерушимого утреннего ритуала читал за столом свежую газету. Со вздохом и шелестом положил её, оповещая: — Ещё одно убийство. Кухонный стол уже далеко не впервые слышал эти слова. Газеты, не оповещавшие ни о чем страшном, уже как четыре года стали редкостной роскошью. До недавних событий София приняла бы весть молча и после помолилась бы за души убитых, но теперь, когда она знает, что это дело рук не обычного серийного убийцы и даже не террористической организации, а волшебников… В лучшем случае, если волшебников. Именно это, пожалуй, и побудило её, ставя очередную тарелку, уточнить: — Снова вырезанный и исчезнувший с места преступления орган? Ставила заторможенно и спрашивала так же. Настороженно. Во-первых, не выказывая — или стараясь не выказывать — чрезмерного интереса. Во-вторых, опасаясь услышать «да». Культ уже успел совершить ещё один обряд, пока София сидит и ждет? Те самые полузвери, с которыми она говорила совсем недавно?.. Реакцию отца она не видела — делала вид, что очень занята сервировкой стола и вилки, которые были на очереди после тарелок, стоят абсолютно всего её внимания. — Почти. Не исчезнувший. Теперь уже взглянула. Вопросом в глазах попросила объяснить. — Мужчине отрезали руки и оставили рядом с телом в его же заведении. — Бен, — встряла матушка, услышавшая разговор через скворчание масла на плите. — Можно не перед завтраком? — Прости, Джози. Аккуратно сложенную газету он отложил на самый край стола, чтобы не занимать место, и Софии продолжать бы ставить посуду, да только… Отрезали руки? В его же заведении… Это могло быть о ком угодно, София просто зациклилась. Не всё должно вертеться вокруг неё. Сколько в Англии заведений? А мужчин? Какого масштаба совпадение должно быть?.. Но блеклое подозрение засело занозой и ныло, воспаляясь больше с каждой секундой половинчатого неведения. Просто проверить. Убедиться в своей наивности. София положила приборы на стол и стянула с края газету. Отошла на несколько шагов, неосознанно, словно чтобы не видели её лица, когда будет читать. Заголовок уже ударил по глазам.

Кровавый террор продолжается: тело мужчины найдено в подвале собственного бара

Не давая осмыслить прочитанное, София сразу же скользнула взглядом ниже, впитывая строчку за строчкой:       Уэст-Мидленс снова потрясен жестоким убийством. На северо-западе Бирмингема работниками заведения были обнаружено изуродованное тело владельца бара, Джереми Стивенса, известного в узких кругах частного предпринимателя. Судмедэкспертом зафиксированы несовместимые с жизнью повреждения, в числе которых множественные переломы, резаные раны, черепно-мозговая травма и отсеченные кисти рук, найденные порознь в том же помещении. На момент убийства заведение было закрыто, однако никаких следов взлома не… — И вот нужно оно тебе было? — выдернула матушка газету из её рук. — Побледнела вся. София коснулась кончиками пальцев щеки, как будто проверяя, взаправду ли отлила от лица кровь. А глаза — неподвижные всё ещё, смотрящие не на мать, в пустоту, где была только что газета. Это всё ещё могло быть совпадением. Мистер Стивенс занимался, мягко говоря, опасной деятельностью, и ожидаемо, что рано или поздно он мог напороться на последствия своих махинаций. Изнанка его бара — дрянное, погрязшее в алчности место. Кто угодно мог бы… Но без следов взлома? Некто его знакомый, кого он пустил в уже закрытое здание, или?.. Или… София вздрогнула, когда на плечо легла ладонь. — Ты в порядке? — отец, уже подошедший на замену матери, отправившейся готовить дальше. Её хватило только на короткий рассеянный кивок. Выбитый из-под ног пол пока не вернулся, чтобы твердо закрепиться в реальности. Плавала на границе между явью и домыслами. И где-то в этом тумане прозвучал её собственный вопрос: — Подвезешь меня в церковь, пожалуйста? Кто бы ни был кровавой расправе виной, ей определенно не помешало бы поговорить с Богом.