Глава XIV. И жизнь моя приблизилась к преисподней

…Ибо душа моя насытилась бедствиями, и жизнь моя приблизилась к преисподней.

(Пс. 87:4)

«Жертва, не испытывающая в момент умерщвления страха и боли, теряет половину ценности. Несознательный сосуд — мертвый сосуд, лишенный бурлящего резерва жизненной энергии. Если же вести жертву по грани, направляя агонию в ткань заклинания…» Барти закрыл книгу. Отложил на прикроватную тумбочку и откинул голову на подушку. Тоска, которую знает каждый дошкольник. А название-то какое. Пафосное «Anatomia Sacrificii». Ищешь информацию по существу, чтобы найти что полезное о ритуалах, а давишься засаленными формулировками обычного графомана. Достойное чтиво, чтобы сморило перед сном, но Барти так и не заснул, гипнотизируя потолок. Овец что ли посчитать. Залить в себя эль или что покрепче, но тогда опять проспит полдня и точно не заставит себя засесть за книжки, смысла в которых и так немного. Но если он и ими заниматься не будет, то ему совсем нечего делать. И даже не попросишь Лорда дать ему ещё задания, пока не разобрался с нынешним — обязательно полюбопытствует, чего Барти ждёт и где прогресс. Ещё можно пойти хлебнуть снотворного зелья, и Барти взаправду сел со вздохом в постели, упираясь локтями в колени. Вставать не спешил. Брякнула цепочка на запястье. Крестик холодный и вряд ли нагреется в скором времени, Барти это понимал. Если вообще нагреется. Девчонка могла оказаться обидчивой — предпочесть скорее остаться наедине с мудаком, чем пойти на поводу у Барти, посмевшего отказать её невинной просьбе. Но эти её манипуляции, Салазар. Он усмехнулся в темноту, качая головой. Недавно ружьем от своего дома пыталась отогнать, а теперь за помощью обращалась, ещё и так… беспардонно. Убить какого-то магла, конечно, не было бы проблемой. Но, во-первых, научить девчонку вежливости не помешало бы. Во-вторых, любопытно поглядеть, как она сама собирается выкарабкиваться. Думает сейчас о том, как будет выпутываться, или решила пустить на самотек? Сидит-боится, что те дилетанты могут сделать? В магловском подвале боялась. Судя по тому, что он видел, однозначно боялась, и это вымораживало. Его, Барти, не боится, а какого-то… Да, понятно, что он так и не воплотил ни одну из целого перечня угроз, чем сам же подпитывал её фантастическую вседозволенность. Его вина, что он слишком многое спускал с рук. И самое страшное — он и сам не знал, почему, если давно стоило переломать ей пару десятков костей. Он крошил маглам скелет и за намного, намного меньшее. Ни за что, если точнее. Просто так — хотелось. А тут даже и не хотелось, в этом трагедия. Может, он заболел? Подхватил какую-нибудь магловскую заразу, пока ошивался так много среди убогих и обездоленных? Колдомедики лечат тягу к ненасилию? Барти знал, что лечит, и если ему не нравилось, что девчонка боится какого-то вшивого магловского мошенника больше, чем слугу Темного Лорда, то можно пойти и разубедить её ещё одной порцией трупов её близких. Но что это, соревнование? И с кем, с маглом? У него от бездеятельности совсем потёк мозг. Ещё час-другой бессонницы, и ему понадобится смирительная рубашка. И пока он не сшил её себе из собственного одеяла, он решил его всё же скинуть, выбраться из постели и лениво приняться за сборы. Держал в голове мысль отправиться в Трещину, именно в Трещину, не куда-нибудь ещё, посидеть там, найти кого-нибудь поболтать, поузнавать про мудака, выпить, забыть, забыть, забыть о девчонке и её вечных бедах хоть ненадолго. Только почему-то снова что-то пошло не так, и каким-то неведомым образом — уже после трансгрессии — Барти обнаружил себя не на пороге старого-доброго пожирательского паба. А вскрывающим Алохоморой закрытый магловский «Стивенс». *** Очевидно, никаких посетителей и никаких работников. Темно, пусто и глухо, едва ли стоило надеяться, что гвоздь программы будет ждать участи здесь, а не где-то ещё. Барти всё равно немного прогулялся между столами, увенчанными перевернутыми стульями для удобства уборщиков. И заметил краем глаза подтёк светлого пятна на полу — за бильярдным столом. Та самая лестница вниз из памяти девчонки, в подвальный коридор, откуда наверх и выплескивался сейчас свет. Не ему одному, значит, не спится. Какая удача. Во всем подвале была открыта только одна дверь — ведущая не в ту сомнительную зону отдыха из воспоминания. Другое помещение. Рабочее — шкафы, коробки в углу, дубовый письменный стол, в нижнем ящике которого рылся владелец кабинета. Ночного гостя, прислонившегося плечом к дверному косяку, тот пока не видел. Барти ждал. Успел со скуки поразмышлять, что этому маглу мешало привести для переговоров девчонку сюда, но ответ банальный до пошлости. Диванчики для целей Стивенса явно подходили куда больше, чем два скупых кресла у стола. На который шлепнулась какая-то папка бумаг, та, что магл и выкапывал из ящиков. Выпрямился, придвинулся креслом к столу, взял ручку, чтобы приняться за дела. И заметил. Случайно глянул наконец на дверной проем — на Барти — и замер. — Не обращай внимания. Это твоя галлюцинация. Хотелось пропустить всю эту прелюдию с кто-ты-такой и откуда-ты-взялся. А Стивенс, несмотря на свои наркоманские пристрастия, похоже, не слишком поверил. Либо был не прочь изрешетить и плод собственного воображения: его рука настороженно легла на ворох бумаг, очертивших контур чего-то больно похожего на пистолет под ними. — Или совесть, — подкорректировал Барти свой фарс, скучающе обводя взглядом обстановку. — Она-то не слишком часто к тебе заглядывает, учитывая хобби обманывать наивных девочек. Магл растерянно моргнул, пока в голове доваривалось осознание. Вырвавшееся из него смешком. Теперь уже он свободно смахнул листы со ствола. Взял его в руку и вальяжно откинулся на спинку кресла. Секунду назад напряженный, теперь стался опять хозяином положения. Небритый, зато в выглаженной сливовой рубашечке, расстегнутой двумя пуговицами у горла. Глаза неприятные, нахальные, так и напрашивающиеся на Круциатус. Но трезвые, в качестве исключения. — Уже наябедничала? Так быстро дошел до того, о ком речь. Значит, единственная? Больше никаких малолетних должниц? Барти не ответил, смотрел на Стивенса спокойным, слегка усмехающимся взглядом, чем-то вроде легкого снисхождения к ребенку и его игрушкам, хотя был этот наркоман лет на десять старше, если не обманывало зрение, а оно могло. Его образцовый образ жизни, вполне возможно, его старил. Взамен красноречивому молчанию магл посмеялся, тоже немного утомленно, час всё-таки поздний, и покачал со вздохом головой. — Без понятия, кто ты ей, как здесь оказался и что задумал, но сделай милость. Свали, откуда пришел. — Он показал небрежно дулом пистолета на выход. — У меня никакого желания тратить время на морализаторство. Как славно. Барти-то как раз и не думал распинаться. Отклеившись от дверного косяка, шагнул внутрь, и взгляд Стивенса, надо же, изменился. Хмуро сдвинулись брови. Да, странно. Как это так, гостя не напугало его страшное оружие. Для уверенности Стивенс поднялся даже, встал из-за стола, чтобы не смотреть снизу-вверх, да только один чёрт разница, всё равно он ниже. Щелкнул предохранитель. Барти не дал ему и дуло наставить, не стал играться и дарить ложную надежду, сразу к делу: нагревающемуся, шипящему, въедающемуся в плоть. Металл плавился в магловской ладони. Прижигал кожу, привариваясь к ней, пуская в воздух запах горелого мяса. Стивенс не кричал. Уставился непонимающе на свою руку, начавшую дымиться, пока пистолет всё больше терял грани — плывущие, растекающиеся калено-жидким железом. Сцепил зубы, стоически глотая боль — таблетки на пару с алкоголем уже убили нервные окончания? — и Барти даже как-то сжалился. Махнул расслабленно рукой. Отсекая мучения — вместе с кистью. Та отлетела бодро через весь стол, оставляя кровавый пунктир на белых листах, а следом — целый поток хлещущего красного, плотным слоем заливающего бумаги. Ступор передавил Стивенсу связки, он только покачнулся, отшатнулся, хватаясь за униженный обрубок руки: мяса не видно, культя спряталась в рукав, стремительно мокнущий более темным, чем рубашка, оттенком. Барти подходил ближе — Стивенс подался назад. Налетел на кресло, едва не споткнулся, одернулся в сторону, чтобы не оказаться зажатым в угол. — Ну, ну, я же помочь хочу, — успокаивающе оповестил Барти и перехватил руку магла за локоть. Сдвинул рукав, оголяя разорванные ткани, включая артерии, из которых выбивалась сильными рваными толчками жизнь на одежду и пол. От кровопотери Стивенс может отключиться уже через две минуты, это им не нужно. Всё ещё парализованный шоком, он не сопротивлялся. Широко распахнутыми, остекленевшими глазами смотрел на то, как плавно останавливается поток в обрезанном запястье, где ещё недавно была ладонь. Барти закупорил ему сосуды. Выживи он, обрел бы кучу проблем — по меньшей мере некроз конечности, потому что колдомедик из Барти не самый славный, — но хорошо, что Стивенсу это не грозит? Его лицо уже посерело, выступила испарина, задрожавшие губы издали звук: — Что ты, мать твою, такое? — А ты как думаешь? Не давая поразмышлять, Барти двинул опять кончиком палочки, и прогремел звучный хруст, подкосивший Стивенсу ногу переломом в колене. Добился наконец от него хоть какого-то крика — магл взревел от боли, пробившей оцепенение, повалился вниз, хватаясь целой рукой за край стола. Уткнулся в его ребро влажным от жара лбом, тяжело дышал. А в перерыве между драными вдохами-выдохами — скрипел что-то сквозь зубы. Барти пришлось напрячь слух, чтобы разобрать его сиплый бубнеж. Что-то про отпустить. — Разве я держу? Отодвинул хозяйское кресло, уселся в него. — Выход там, — кивнул на дверь, закидывая ноги на стол. — Ползи. У него была ещё одна здоровая нога и одна целая рука. Более чем достаточно. Стивенс всмотрелся в него недоуменно сквозь дымку боли, взглядом таким замутненным, что, казалось, он и при своих наркотических приходах осознает больше, чем сейчас. Облизав сухие губы, прижав к груди натерпевшуюся руку, предпринял попытку встать на одну ногу. Крупно содрогнулся от боли в раздробленном колене и опустился обратно. Едва не при смерти, а так не хотел унижаться. Но кинул взгляд чуть поодаль — на собственную кисть, сваренную в луже расплавленного металла. Должно быть, решил, что оставшиеся конечности ему важнее гордости. Заметно дрожа, опустился корпусом на пол, уперся в него здоровой рукой, подтянул тело. Из глотки раздался утробный стон. Барти наблюдал. Ему непринципиально, кого пытать, но было что-то всё же особенно приятное в том, когда такие тщеславные гордецы на глазах превращаются в беспомощных слизней. Надломленная нога волочилась по полу лишним грузом, и искушала мысль отрезать её тоже, чтобы избавить страдальца от балласта… Воздух вспороло Режущее — и пришлось не по уже раненой ноге. По здоровой, конечно. Метко подсекая ахиллово сухожилие. Магл коротко вскрикнул под хлесткий звук рассекаемой кожи, дернулся и замер, потерявший способность отталкиваться стопой. Опустил голову лбом на пол, переводя дыхание. Из голени сочилась кровь. Плечи затряслись. Барти на секунду подумал, не плачет ли ненароком, но вгляделся — нет, сцепив зубы, Стивенс глухо смеялся. Истерика. — Дочка священника, — прохрипел он, глотая отрывистые вдохи, — наслала демона? Барти не удержался и улыбнулся всё-таки. Откинул голову к потолку со смешком. Прелестный магловский мирок. — Не тебе сейчас вопросы задавать, тебе не кажется? Стивенс его проигнорировал, продолжая свои напрасные попытки справиться с болью. Неприятный тип. Опять этих маглов учить вежливости. Ленивый взмах палочкой. Заклинание поразило не плоть, врезалось глубже, разламывая бедренную кость. Нечто среднее между воплем и скулежом заполнило кабинет, разбавляя этот спертый, прокуренный воздух непроветриваемого помещения. Рука Стивенса беспомощно скребанула по полу, прежде чем он кое-как перекатился на бок, сжимаясь всем телом, кровоточащим стонущим клубком, отчаянной жаждой умерить страдания. Не выключился бы. Но он молодец — держался, и даже рассудок всё ещё оставался наплаву, достаточно, чтобы спасти свои кости догадливым: — Что ты… хочешь… знать? Барти убрал ноги со стола, поднялся. Направился к нему. Носком ботинка подпнул его легонько в ребра, чтобы перевалился на спину. Всё-таки любопытно… — Скажи мне вот что, — начал он, опускаясь на корточки. Локти поместил на колени, сцепил пальцы замком. — У тебя, умника, нет же недостатка в деньгах. Сдалась тебе эта девчонка? В магловских деньгах Барти не разбирался, эти их фунты и стерлинги, но понятно, что за какую-то неделю магла не могла собрать баснословную сумму на злосчастный пистолет. А значит для торгаша оружием это гроши. Неравномерно сокращающаяся грудная клетка задрожала новой порцией беззвучного смеха. Дернулся щетинистый кадык — Стивенс тяжело сглотнул, прежде чем прикрыть глаза и вымученно согласиться: — Деньги мне не нужны. Из-за количества повреждений магл уже дрейфовал где-то между реальностью и беспамятством. Неудивительно, что разоткровенничался: — Принесла бы… и потребовал бы ещё. — Тиком колыхнулась впалая щека. — И ещё, и ещё, и ещё… — Заплывшие веки разлепились, чтобы опять всмотреться через пленку в своего палача. Рот растекся мерзопакостной ухмылкой: — До тех пор… пока единственный способ… расплатиться… не вел бы… через мою постель. Опять всё к этому. Одни извращенцы кругом. Барти всё равно не понимал. — Тебе совсем что ли не дают? Ладно бы магла была ослепительной красоты, ходячей недо-вейлой, но серьезно? Худющая, угрюмая, наверняка ханжа. Не вляпалась бы во всю эту магическую заварушку, у которой билет в один конец, — ушла бы вероятнее всего в монастырь. И ради неё стоило устраивать всю эту беготню с долгами? — Не знаю, что ты за тварь… но вроде же тоже мужик. — О, очень лестно. — Должен меня понять. Есть в этом… осквернении… что-то… когда такая святоша, вся из себя зажатая… и благо… — дыхания не хватило, сглотнул, — благочестивая… ломает свои принципы, чтобы только… раздвинуть перед тобой ноги. Барти сжал челюсть. Чувствуя вдруг заходившие на скулах желваки. У него хорошее воображение, и сейчас это было проблемой. Никогда в здравом уме он не высмотрел бы в магле женщину, хоть лупой ищи, но сейчас картинки сами поползли в голову. Грязные, отвратные, с участием одного конкретного смущенного лица, отводящего взгляд, прячущего тошнотворно голубые глаза. Обдало жаром — неожиданной злости и чего-то ещё. Чего-то… Отвращения, очевидно. Ну конечно. Что ещё? Злость и отвращение. Тесно сплетенный комок, вставший в груди тошнотой. Как и всегда, излишек эмоций выплеснулся усмешкой. Злой, невеселой, и тем не менее Барти всего-навсего привычно усмехался, слегка наклонив вперед голову. Шумно вздохнул, приводя мысли в порядок. Наконец, поднялся. Уйма причин, почему его так кусала эта псина-злость. Тратил время на предсмертную околесицу магла, который полощет ему мозг пошлятиной, так еще и ставит его с собой на один уровень своим «должен понять». Этого всего, по мнению Барти, было достаточно, чтобы оправдать себя, когда он решил на секунду забыть о существовании волшебной палочки. И саданул по Стивенсу ногой. Его голову повернуло вбок, и он схватился здоровой рукой за лицо. Замычал, поводил немеющими челюстями. Сплюнул на пол вязкую, смешанную со слюной кровь вместе с выбитым зубом. Барти ударил ещё раз. Что-то захрустело — не то челюсть, не то нос, но со вторым-третьим-четвертым ударом уже труднее определить источник звука. Может и череп трещал заодно. Барти попросту довольствовался ощущением того, как ломается и брызжет кровью под ботинком магловское лицо. Только когда хрипы и стоны совсем потеряли насыщенность, прекратил. Не хотел добивать так. Вспомнил всё-таки, что волшебник, и продолжил калечить тело по классике — полосовать и дробить кости магией, пока Стивенс не превратился в комок из костей и рваного мяса на полу, с неестественно вывернутыми конечностями и натекшей под ним большой красной лужей. Лежащая в ней рука, пока ещё здоровая, подрагивала пальцами, как будто дергали раз в пару секунд нитками за фаланги. Стивенс, оказывается, тот ещё стоик. До последнего дышал. Еле-еле, из последних сил, держался, хотя мозг давным-давно мог сжалиться и отключиться — вместо этого остался доживать последние мгновения в сознательной агонии. И прежде чем его пульс окончательно заглох, Барти напоследок отрубил ему и вторую кисть. Для симметрии. *** Для симметрии София в очередной раз поправила ткани, открыто вывешенные на стенде для удобства покупателей. Это уже скорее нечто навязчивое. Отвлекаться мелочами, постоянным исправлением изъянов на полках, которых никто и не видит, только чтобы не уходить в себя, не окунаться в мысли, не думать о той утренней газете. Не было пока облегчения. Не было понимания, что, получается, ей не нужно больше думать о долге и поисках денег. Стребует ли колдун с неё что-нибудь? Раз уж на «пожалуйста» она поскупилась, мог запросить за помощь что-то другое. От этого слова, «помощь», саму же корежило. Расчленение Стивенса. И не то чтобы она не осознавала, на что она его обрекает своей просьбой — зная колдуна, — не стал же бы тот просто стирать ему о Софии память, но Господи Боже… Молитва в церкви утром несильно помогла, не очистила даже немного душу и совесть. Это же София сама влезла в мир, в который не следовало, обожглась о свою же наивность и навлекла смерть на другого человека. Подлого, но человека. К счастью, работы было достаточно, чтобы свести все размышления к минимуму. Сортировать товар, проверять ценники, заниматься уборкой, когда нет покупателей. А когда есть — тем более. — Три фунта сорок пять пенсов, — озвучила София, вдавливая пальцы в заедающие клавиши старенького кассового аппарата. Приняла у покупательницы купюры, потянула за рычажок, и выехал денежный ящик. Но стоило набрать в руку нужное количество монет и уже протянуть… Сердце закоротило. В первую секунду не поняла. Просто вздрогнула, и пенсы выскользнули из ладони, бросившись со звоном врассыпную по стойке. Только после этого, вдумавшись, вслушавшись в ощущения, София распознала в них знакомое. Бьющий в грудную клетку мелкий заряд. От крестика. — Извините, — тут же спохватилась она, собирая выпавшие монеты уже дрожащими руками, потому что осознание начинало закручиваться вместе с участившимся пульсом. Женщина посмотрела на неё озадаченно, но ничего не сказала, забрала сдачу-чек-покупки и ушла. София сглотнула вставший в горле комок нервозности и прежде чем принялась за следующего покупателя, пока еще только раскладывающего на стойку выбранные клубки пряжи и набор иголок, бегло оглядела магазин. Глупое, рефлекторное действие, она же не увидит. Но все равно глянула заодно на зеркала в углах — вдруг они проявляют нечисть, даже скрытую от человеческих глаз? Нет. Пусто. Никого, кроме обычных посетителей. Мнение зрения и мнение креста расходилось, и София — уже достаточно насмотревшаяся, чтобы не доверять первому — предпочла верить второму. Это же не колдун просто дурачится? Не проверял её, не шутил? Если не он, то… Другой. Где-то здесь. Мог быть среди стеллажей, рядом со стойкой или прямо за её спиной. София еле держала себя в узде, чтобы не начать бессмысленно озираться и трогать руками воздух. Это было бы даже страшнее, пожалуй. На что-то всё-таки наткнуться. Вряд ли он собирался что-нибудь делать, посреди дня, здесь слишком много людей, зачем ему лишнее внимание? Наверное, ощупывал почву. И колдуна звать, соответственно, пока не стоит. Тот ведь вряд ли будет тратить время, чтобы сперва проверить, есть ли рядом с ней кто-то. Заявится прямо сюда. А потом избавится от свидетелей его сверхъестественных перемещений. Нельзя его сюда призывать. Не сейчас. Пока София размышляла об этом, пока бездумно, механически обслуживала покупателей, крест всё равно уже затих. Краткосрочная акция. Действительно всего-навсего… посматривал. Объявится ли он сегодня снова, неизвестно, но остаток дня обратился в вечность. От стоящего в воздухе запаха клея дурнело больше, чем обычно, и мерещилось иногда, будто крестик снова оживает — каждый раз нужно было переждать секунду и убедиться, что просто показалось. Ещё немного, и у неё начнется нервный тик. Давно пора, чтобы хоть какой-нибудь пункт восполнить в жертвенном образе, которому она не соответствовала. Ближе к концу смены, когда ничего так и не случилось, София подуспокоилась. Напоследок проходилась по полкам бесконечным выравниванием товаров. Миссис Шарп пересчитывала кассу. Молча, к счастью. В неиссякаемой общительности этой женщины наконец-то откопалось дно. И хоть София и понимала, что это следствие их глупой распри, но не сожаление испытывала — облегчение. Разговоры ни о чем высасывали из неё все силы. Ей и так приходилось со скромной вежливостью слушать на протяжения дня рассказы покупателей: о том, что они покупают нитки для нового шарфа сыночку, или как они хотят попробовать ирландскую вязку, или что только-только они дошили занавески, как по ним снова прошлись кошачьи когти, или что доченька опять растеряла пуговицы… и это кроме обычных консультаций о том, где найти нужный оттенок или какой материал лучше подойдет. Жаловаться неправильно, София знает, где работает. Могла бы пойти библиотекарем, наборщиком текстов или помощницей архивариуса в муниципалитете — работать с бумагами, а не с людьми. Но там зарплата ещё ниже. И в магазине уже привычно. Ко всему привыкаешь, особенно к тому, к чему принужден с окончания школы, — едва ли это был её выбор, где работать. Одно мимолётное «а почему бы ей не устроиться пока у меня?», мелькнувшее после упоминания матери о том, что Софии не удалось выбить стипендию для поступления, и вот — уже который год на одном месте. Так долго, что все действия уже отшлифованы до автоматизма. Рядом со стойкой за весь день уже заполнилось до краев мусорное ведро — бракованными чеками, обрезками тканей и упаковочной бумаги. Миссис Шарп, конечно, вряд ли им озаботится. Выбрасывать пошла София, через задний ход, потому что контейнеры стояли рядком в тылу соседствующих зданий, чтобы не портить фасад магазинов. Не стала накидывать куртку, вышла в юбке и кофте — идти-то несколько шагов и обратно. Свежий вечерний воздух, после стольких часов сухой духоты вперемешку с клеенным запахом, показался благодатью. Мечтая поскорее отправиться домой, София подняла крышку контейнера, опрокинула в него содержимое ведра и устало потрясла, чтобы вытряхнуть все клочки со дна. И вот оно. Ток, прошивший где-то под ключицами. Замерло всё — и руки, и взгляд, и воздух как будто тоже. Загустевший, уже не такой приятно-отрезвляющий — пропитавшийся напряжением в одно мгновение. Уже? Сейчас? Он же не… Что, ждал всё это время? Все эти часы? Нет, это глупо. Мог узнать всего-навсего, в какое время заканчивает работу магазин, а соответственно и она. А она, заработавшаяся, даже не подумала об этом. Медленно, очень медленно обернулась. Кроме того, что это существо, очевидно, спрятано колдовством, София и так бы едва ли что-то увидела. Эта сторона улицы не освещалась. Только висел скромный настенный фонарь у задней двери, чтобы хоть что-то видеть на пути к бакам. Но и до него — несколько ярдов. София окружена неизвестностью, холодом и страхом, бегущим теперь вместе с кровью, разогнавшейся за секунды. А глазами продолжала скользить по темноте, уповая — и страшась в то же время — заметить хоть что-то. — Ты так пристально вглядываешься в темноту. О, Боже. Окатило всплеском мурашек. Ноги лишь чудом остались на месте, приклеившись к асфальту, не дали ей позорно отскочить назад. Этот голос. Совершенно неестественный, безобразный и бесполый — перестроенный на какие-то совершенно иные, тяжело воспринимаемые слухом ноты. Размывающийся в воздухе дымкой, как будто звучащий в голове. А за голосом, наконец, выступил из мрака и он. Фигура, плавно возникшая из пустоты. — Неужели меня было слышно? — не всерьез вопрос, но и не совсем шутливый, странный в оттенках. Кажется, слегка насмешливый. Это черта всех колдунов? — Мне показалось, я не создавал звуков. Как бы ни было велико её желание вцепиться в это проклятое ведро, как в спасательный круг, София осторожно поставила его на землю. Попутно касаясь шеи, словно бы потирая её нервным жестом. На деле цепляя пальцами цепочку. Вытаскивая её ненавязчиво из-за ворота кофты и попутно отвечая: — Не создавали… господин. Слово едва не встало поперек горла, и так сжимаемого петлей. По соседству с клубком отторжения и пульсом, грохочущим где-то там же. — Наверное, у меня хорошая интуиция, — добавила она и сделала неторопливый шаг навстречу колдуну-номер-два, ступающему к ней. Это ведь она запросила аудиенцию. Не стоять ей теперь столбом, пока он сам до неё дойдет, стоило бы, наоборот, выразить уважение. Хотя бы так, а то ведь не кланяться же ей. Не сможет. И в то время как голос разума кричал бежать от него, она приближалась к нему, дрожа то ли из-за отсутствия куртки, то ли из-за немого ужаса, обнимающего намного сильнее холода. А пальцы сжимали крепко крестик отчаянной мольбой. Не Богу, увы. Приди, приди, приди… — Так, значит, ты хочешь занять место Мартина. — Мечтает. Он констатировал, не спрашивал, поэтому София не ответила, и он, выдержав короткую паузу, сам продолжил: — И что же с ним случилось? Я полагаю, ты знаешь, что он был одним из наиболее… ярых приверженцев нашего дела. Заметно, если честно. Грани креста впивались в кожу ладони практически болезненно. Пальцы немели. София с большим трудом дышала и с ещё большим — пыталась придумать, что ответить. Без шепота суфлера на ухо всё это оказалось слегка труднее. — Вам ведь известно — он философ. Человек гибких взглядов. Преисполнился новым мировоззрением и отправился искать себя. Пусть неубедительно, но хоть внимание его удержит до прихода колдуна. Повеселит, может быть. Только вот даже лица его она не видела, чтобы понимать реакцию, — исключительно эту однотонную маску из какого-то черного материала, сливающуюся с темнотой. Весь он сливался. И свободным бесовским одеянием, и перчатками того же оттенка, и даже глазницы… пустые. Из-под маски раздался какой-то звук, вроде хмыканья, но через толщу этого зловещего искажения София не могла быть уверена. А колотило всё больше. Мелкой, внутренней, дробящей её дух дрожью, и если ещё и поднимется ветер — она рассыплется в крошку. Её взгляд, настороженный, следил за каждым его действием, и когда его рука скользнула в его карман, бег фантазии набрал разом скорость, накидывая худшие варианты. Но он достал какое-то… какой-то… амулет? Стеклянное нечто, излучающее небольшое белое сияние вокруг себя. — Любопытно. Не подскажешь, почему магия мне советует тебе не доверять? Сердце упало к желудку, сжавшемуся уже не просто тревогой, а зародышем настоящей, растущей посекундно паники. Колдун о таком не предупреждал. — У магии не бывает погрешностей? — постаралась она вытеснить из голоса всю эту чреватую дрожь. — Это ведь первая встреча. Абсолютного доверия… пока не может быть. Не напороться бы своей наглостью на пыточные чары. А миссис Шарп, счастливица, за стенкой даже не представляет, что сейчас тут на улице… — М-м, нет, это не так работает, — мягко исправил он, но из-за наложенных на голос слоев колдовства её пробрало до костей. Наставнически ей поведал: — Магия сообщает об опасности, поэтому, дай угадаю… нож в кармане? Лучше. С одной стороны, хорошо, что София ещё после первого тревожного звоночка в магазине переложила револьвер из рюкзака себе за пояс, прикрыв кофтой. А с другой — под вниманием глаз, которых даже не видно, едва ли она смогла бы заставить себя сейчас хоть немного двинуться. Тем более резко дернуться. Тем более выхватить пистолет и выстрелить. Колдун был прав, где бы его сейчас ни носило. Приди, приди, приди… — Это ничего, я понимаю, — неожиданно смилостивился культист. — Но лучше бы отдать, пока не поранилась. И палочка, и амулет остались в одной его руке, а другую он протянул ладонью ей, и этот жест, несмотря на преувеличенную вежливость тона, не подразумевал отказа. София переступила неловко с ноги на ногу. Красные от холода пальцы всё ещё сжимали до боли крестик. Мозг перебирал шуршащей стопкой кучу вариантов, что можно сделать, и ни один не казался заманчивым и хоть сколько-нибудь разумным, таким, чтобы точно остаться невредимой или хотя бы живой. Не пришлось. Совсем не пришлось ничего решать и ничего делать. Её молитвы были услышаны. Всё произошло быстро до головокружения. Сразу три события — практически одновременно. Просто мелькнул за спиной культиста в темноте силуэт. Просто сияние в амулете стремительно возросло, дезориентируя, слепя глаза чудовищно ярким светом. И прозвучал сразу после этого звук разрезаемой плоти. Кажется, её собственной. *** Барти даже не успел ничего сделать. Его перемещение заняло всего-ничего: жжение в кресте застало его в очередной лавке Лютного переулка за поисками очередной темномагической книжонки, чтобы было под что засыпать. Кривое здание уходило вглубь земли тремя нижними этажами, и стоило Барти почувствовать зов — хотел трансгрессировать в ту же секунду. Не смог. Чары на этом забытом Мерлином магазинчике не дали. А он был на самом нижнем. Минус третьем этаже. И он, выругавшись, сорвался с места, и пересек все эти треклятые лестницы, и едва не сшиб кого-то, и вылетел на переулок буквально за несколько минут. Мгновенно переместился к кресту. Оказалось, и этого недостаточно. Только-только Барти оказался в каком-то неосвещенном закутке, только-только увидел спину темной фигуры у здания. Даже палочку ещё не вскинул, как уже сверкнула непонятная белая вспышка и сученыш исчез. Сбежал. Остались в этом пустом уголке улицы вдвоем — друг напротив друга. Барти, чьи плечи всё ещё чуть тяжело вздымались после короткого марафона по ступеням. И девчонка. Не меньше растерянная. С той же растерянностью коснулась почему-то живота и опустила голову, смотря на собственную ладонь — под которой стремительно поползло по кофте красное пятно. Магла осталась настолько невозмутимой, даже не шелохнулась, что можно было бы спутать с краской, чудны́м образом возникшей и растекающейся сама по себе. Но после девчонка подняла взгляд. И если бы увидела себя со стороны, наверняка возненавидела бы себя за то, какими глазами на него в этот раз посмотрела. Испуганно-умоляющими. Столько раз он видел подобный магловский взгляд, эту пустую мольбу, надежду на пощаду и спасение, но посмотрели так на него её глаза — и Барти оцепенел. Буквально на миг. Уже через другой — оказался в шаге от неё, подхватывая под локти, потому что ноги маглы подкосились. Непонятно зачем, не она имела сейчас значение. Имел другой, и Барти закрутил головой по сторонам, шарил взглядом по пространству. Всегда умел ориентироваться в самых диких ситуациях, но эта его почему-то обезоружила, он не знал, что делать, не понимал, что вообще произошло. Вдруг ублюдок трансгрессировал недалеко? Где-то неподалеку? Он только что был здесь, в нескольких ярдах от него, практически руку протянуть, на блюдечке, и если сейчас ускользнет… Из-за чего? Что пошло не так? Он Барти даже не видел, он стоял спиной, он не мог знать. Одна секунда, одно парализующее мудаку в спину, и всё, всё было бы кончено. Девчонка вдруг вернула к себе его внимание. Едва ли отдавая своим действиям отчет, в поиске опоры прислонилась лбом к его груди. Окунула его с головой в ещё большую потерянность, потому что он не привык, чтобы к нему липли проклятые маглы. Оттолкнуть бы её. Отшвырнуть, пусть истекает кровью на земле. Домучивается теперь уже бесполезной, не оправдавшей надежд болванкой, бракованным и ненужным больше инструментом. А её слабые пальцы всё цеплялись за его рукава повыше локтей. Силы у неё утекали вместе с кровью, и ещё несколько лишних минут — Барти взаправду дождется наконец того, чего магла избежала ещё летом и продолжала избегать с удивительной прыткостью. Всего-то стоит дать ей умереть. От рук какого-то придурка? После всей той кучи времени, которую он в неё вложил? Барти сцепил зубы, злясь на маглу, на ублюдка, на самого себя, перехватил покрепче её руки и трансгрессировал. Как теперь подлатать очевидно проваленный план, он подумает после того, как залатает его ключевое звено. Узнает хотя бы, что случилось. А трансгрессия ударила по ней ещё больше. Первое, что Барти уловил сразу после перемещения — как валится вниз ослабевшее тело, которое он бездумно поймал за талию, непроизвольно прижимая к себе и измазывая мантию её кровью. И что ему с ней?.. Внутрь дома переместиться нельзя, чары, а эта не доползет. За руку её отволочь, заставляя позвоночником все ступени пересчитать, оставляя за полутрупом кровавую дорожку? Не переживет ведь. У него времени на решение была ничтожная горстка, и в голове метались мысли с бешеной скоростью, по большей части сводящиеся к примитивной череде да-нет-да-нет-да… Очередное «да» победило — Барти сдался. Открыл магией дверь издалека, убрал палочку для удобства и наклонился. Подхватил девчонку под подогнувшимися коленками. Сначала мелкая Розье, теперь магла, очень странный разброс. Жалким маленьким клубком свернувшись в его руках, она обняла обеими руками свой разрезанный живот и опустила — Мерлин Всемогущий — голову ему на плечо. Ему этот день будет сниться в кошмарах, помяните его слово. — Винки, — рявкнул Барти с порога, у которого оказался в считанные секунды, лишь бы избавиться поскорее от абсурдного груза. И сразу в столовую, не тратить времени. Округлившая перепуганно глаза эльфийка появилась рядом, уже когда он укладывал девчонку на прямоугольный стол. — Принеси бадьян. Приказы не обсуждались, и Винки пришлось оставить вопросы на потом, исчезнуть незамедлительно за бадьяновым экстрактом, запасов которого и так немного, но что ещё, сука, делать? Руки девчонки, обессилевшие, упали рядом с ней на стол, не менее красные, чем живот, пятно на котором уже разрослось до настораживающе внушительных размеров. Откуда в этой мелкотне столько крови? Лицо уже серое, челка липла ко лбу из-за холодного пота. Бледные губы неожиданно приоткрылись. Забормотали что-то. Хриплое, дрожащее. Барти нахмурился, уперся руками в стол и слегка наклонился, чтобы вслушаться. Но разобрал только нелепицу про какой-то школьный отчет с её оценками, в котором она подделала родительскую подпись. Воспаленный бред, из-за лихорадки — подумал он поначалу. А потом вдруг резко осознал. Неверяще уставившись на маглу, выпрямился. — Ты что мне тут, исповедуешься? Нашла бы хоть кандидатуру получше. — Уймись, рано тебе помирать. Очевидно, неугомонная не унялась, продолжая растрачивать последние силы на поток трогательной, невнятной, совершенно идиотской исповеди. Наконец-то появилась с бутыльком Винки. Отдала и удалилась, чтобы не мешать. Пока девчонка продолжала всё бубнить на фоне свои бессмысленные магловские секреты, Барти пытался открыть несчастный бадьян: пробка — да сколько можно — всажена слишком глубоко, в перчатках не мог подцепить. А слух вдруг выхватил неожиданное: — …и целовалась… с девушкой… в шестнадц… Барти бросил на неё короткий взгляд. Что, ещё раз? Эта ситуация может стать ещё бредовее? Сдавшись, закусил кончик перчатки на одном пальце и стянул с руки, чтобы всё-таки вытащить упертую пробку ногтями. Попутно спрашивая, чтобы не отключалась: — С подружкой твоей? Слабый, болезненный кивок, так и не открывая глаза. — …хотела научить… — Интересные у магловских подростков развлечения. Оттянув рукой — теперь без перчатки — ткань, уже пропитавшуюся насквозь и приклеившуюся к коже, Барти оголил рану. Шла по диагонали, длинная и паскудно глубокая. И кожа разошлась, и мясо, но черта с два вот так разглядеть, какие органы задело — обильно льющаяся кровь смешивала всё в одно сплошное красное болото. Ну, колдомедиком ему всё равно не быть. Просто перевернул бутылек, щедро поливая рану тягучей жидкостью и полагаясь на заложенные в неё целебные свойства. Что-то в этой кровавой луже внутренностей зашипело, и девчонка дернулась. Застонала сквозь стиснутые зубы, запрокинула назад голову, отчего выгнулся заодно позвоночник в старании убежать от боли. Барти положил руку ей на ребра, прижал обратно к столу, не давая выворачиваться. Не прикрытая перчаткой кожа сразу выпачкалась красным. Густым и теплым, практически обжигающе горячим, всё равно что тронуть чертов котел. Зато экстракт, смешиваясь с кровью в темные разводы, проникал всё глубже в ткани, очищая их и запуская процесс заживления. Заставляя срастаться мышцы, начавшие сокращаться в попытках принудительно закрыться. До маглы, похоже, не доходило, что её лечат, а не добивают — оно понятно, бадьян не самая приятная вещь, — поэтому на последнем издыхании поставила точку на своем покаянии: — И… и молила… в детстве… Бога… чтобы забрал… родителей. Замолкла. Барти скосил взгляд на её лицо ещё раз. Не очень понимая, как реагировать на новый, ещё более впечатляющий уровень откровений. Ждал, не выкинет ли ещё что-нибудь, но она, стало быть, окончательно выключилась. Совсем немного не дотянула до момента, когда бадьян полностью сшил резаные края, отпечатавшись только широкой белой полосой новой кожи посреди красных подтеков. Врачевал бы колдомедик, шрамов бы не оставил, но тут уж пусть извинит… Целый флакон бадьяна в никуда, подумать только. Его с момента начала войны еле достанешь, особенно последний год. Барти отставил его со вздохом, той рукой, что всё ещё была в перчатке, а другая — без — всё так и лежала на ребрах маглы. Подозрительно неподвижных. Ещё только недавно вздымающихся судорожно, теперь замерших. Она дышит вообще? Пару-тройку секунд Барти просто изучал её изможденное, почти бескровное лицо на признаки жизни. И не шевелился. Думал, может ли. Может ли себе позволить? Наверное, он и так уже достаточно опозорил звание Пожирателя Смерти. Хуже уже не будет. Поэтому он переместил руку с её грудной клетки на шею, пальцами нащупывая пульсацию. Еле-еле. Слабую, редкую и неровную. Но всё-таки была. У него самого адреналин, толкавший действовать быстрее, уже спадал, а осознание — что Барти серьезно только что вытащил с того света одну из тех, кого вырезал, Салазар, пачками — на его место ещё не пришло. Ноль мыслей в голове. Мертвый штиль. Не дающий ему вникнуть, что он делает, когда собственная рука, без участия мозга, медленно, неуверенно сдвинулась с места. От шеи — выше. Едва ли он стал бы выискивать пульс где-то на линии челюсти, и тем не менее… Отрешенно наблюдал за плавным скольжением костяшек по бледной коже, как будто это и не он вовсе. Не он, не его рука, не его дом, не его стол и, главное, не магла. Сгиб пальцев коснулся лишенной красок щеки, невесомо, задумчиво оглаживая. Кожа у неё странная. Бархатная. Настолько неправильно, черт побери, нежная, что тронешь посильнее — подерешь на лоскуты. Что не мешало ему уже не раз хватать её как угодно за лицо, но в перчатках это всё воспринималось по-другому. — Господин? Барти одернул руку, как пойманный на чем-то с поличным. Сжал пальцы в кулак, еле сдержавшись, чтобы не ударить себя им по лбу, да только выбьет остатки мозга. Поэтому просто мотнул головой, стряхивая наваждение. Твою-то мать… — Может ли Винки узнать, кто эта… мисс?.. — робко уточнила сама Винки, теребя концы длиннющих ушей. Говорить правду Барти, конечно, не стал. Не стал вообще никак ей отвечать. Отдал вместо этого распоряжение: — Влей в неё крововосполняющее зелье и переложи её куда-нибудь. Оттереть стол тоже не мешало бы, но это Винки могла понять и без приказа. Уточнила другое: — В гостевую спальню, сэр? — Много чести, — закатил Барти глаза, направляясь к лестнице. — Дивана ей хватит. Всё равно размером с мышь. Облезлая, побитая, лишенная даже зачатков магии, а потому заведомо обреченная на ущербное существование мышь, которую он зачем-то только что… Ещё раз подобное повторится, и он выстрелит в себя Круциатусом. А пока в душ. Очень нужно, до зуда под кожей, прийти в себя, остудить пыл. Не отрезать себе руку в наказание за секундное помутнение, так хоть элементарно отмыться. *** За то время, что он отскребал от кожи кровь девчонки, а потом ещё проходился основательно по всему телу кипятком, надеясь, что тот его расплавит до костей и смоет в слив, Винки свои поручения уже выполнила. Напоила маглу зельями, возвращая ей человеческий вид, и отлевитировала на диван в гостиной, прямо напротив полки с черепом Крауча-старшего. Обеспечила ей заранее приятное пробуждение. До которого ещё нескоро — дыхание пришло в норму, но не всё остальное. Барти посматривал издалека, сидя на лестнице. Волосы мокрые всё ещё, локти на коленях, в руке бутылка, потому что надо было хоть элем вычистить эту пробравшуюся в голову гниль, сточить неприятные, особенно острые грани. Не думать ни о той секунде блажи, когда притронулся зачем-то к полумертвой магле, ни о том, что единственный его план аж настолько бестолково полетел в утиль. Завтра. Всё завтра. На трезвую голову обдумает всё, а пока будет оттеснять все мысли до последнего. Винки тем временем вылепляла всё новые стороны абсурда. Укрывая девчонку пледом. — Это было необязательно, — буркнул Барти перед ещё одним глотком, стекающим в горло хотя бы немного спасающей дозой опьянения. Даже не обернулась, с видом авторитетного, писклявого эксперта отвечая: — Мисс восстановится быстрее, если мисс будет в комфорте. «Мисс». Барти потер двумя пальцами переносицу. Госпожой бы ещё назвала, мелочь ушастая. Обозлиться всерьез на эту писклю Барти не мог. Частично всё-таки понимал, что эльфу по своей природе жизненно необходимо направить свою неистощимую заботу хоть на кого-то, кроме единственного хозяина. А тут такая удача. Притащил с улицы подбитую дворняжку. Главное, чтобы Винки не понадеялась, что та останется тут надолго. Очнется — и на выход. Сперва только разобраться бы, что делать дальше и как её вообще теперь использовать, чтобы её спасение не оказалось впустую. Поэтому, поднимаясь со ступени, бросил Винки напоследок: — Если, когда проснется, вздумает уползти, привяжи её к чему-нибудь. И отправился наверх в свою комнату. Пытаться заснуть и пытаться не думать. О том, что в его доме спит гребаная магла.