Глава XV. Помилуй меня, Господи

Помилуй меня, Господи, ибо я немощен; исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены; и душа моя сильно потрясена…

(Пс. 6:3-4)

София много думала о смерти, но никогда её не боялась. У неё не было никакого сокровенного плана на жизнь, списка целей, которые обязательно нужно достичь. Её не держало в бренном мире практически ничего, ради чего стоило бы так упрямо бороться, вместо того чтобы просто вверить душу Богу. Но боролась. Потому что боялась вечных мук. Дорога на Небеса всегда лежала через искупление. Одна только вера Софию туда не приведет. Строки, излюбленные ею, заученные ещё с детства: «Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут. Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва?» нагоняли на неё постоянную тревогу. Если перед погибелью даже самый истовый праведник совершает нечто, что не успел искупить, у него ещё есть шанс добрести до Рая. Через Чистилище. Пройти испытание огнем, очистить душу и только тогда, соединившись вновь с Божьей волей, стать готовым встретиться лицом к лицу с Ним. Но лишь при условии искреннего покаяния. Потому что если человек не раскаивается, это указывает на его выбор. Окончательный. Навсегда остаться отделенным от Него. И тут дилемма, совершенно для Софии не разрешимая. У неё не было ни стремления, ни даже беглого желания отвернуться от Бога, утратить его присутствие в своей душе. Но и раскаяния она не испытывала тоже. Чистейшего, во всяком случае. Очень старательно себя к нему принуждала, но никогда не могла уловить эту грань, где принуждение, а где искренность. Где настоящее следование заповедям, а где зазубренное, вложенное в неё отцом. Где настоящая любовь к ближним — к родителям и братьям, — а где попытка себя в ней убедить, ведь так должно быть. Должна любить. Ей непонятно, правильно ли она понимала, что это. Ей не с чем сравнить. Была любовь к Богу — всеобъемлющая и всепоглощающая, однако кощунство сравнивать это с обычной, земной любовью к кому бы то ни было, тонкости которой от неё ускользали и ощущались фальшивыми. За что она и раскаивалась — должна раскаиваться — в том числе. Что, если и это — ложь? Что, если вся её праведность — ложь? Обман самой себя? Что, если путь в Рай ей закрыт с самого начала, а все годы, посвященные служению церкви, — тщетный стук в навеки запертые для неё двери? Что, если ей не дано? Что, если она взаправду проклята? Бракованная. Пустышка без души, за незапятнанность которой так сражалась. И после смерти у неё одна тропа — не в Рай и не в Чистилище. В бездонную яму, где такие же. Неспособные лить слёзы над чужими несчастьями, неспособные горевать по ушедшим, неспособные глубоко — всем своим существом — чувствовать. Этот страх, неосознанный, прежде едва уловимый, преследовал и прежде, а уж теперь, когда её грехи — не просто неуверенность в своей же искренности, а нечто большее… Намного-намного большее. Жизнь переплелась тесно со злом, а София практически ничего не делала, чтобы тому противостоять. Наоборот — сдавалась в мелочах, шагала навстречу, потворствовала, подкармливая какую-то злобную сущность внутри себя. Справедливо, если после этого ей уготована Бездна, полная пламени, но как же, Боже, страшно. Чудовищно страшно проваливаться в эту пучину. Туда, где мир распадался. Куда-то делась боль, когда сознание заволокло чернью, поглощая все размытые пятна, и в этой черноте — огонь. Цвета разорванного бурей неба, но с горящим нутром глубоко внутри, откуда доносились истошные вопли мучеников, а вместе с ними и тяжелый, протяжный, нечеловеческий стон — зов пустоты. Шепчущий, что Бога здесь нет. Её пальцы скребли, цеплялись за что-то за пределами темноты, попыткой выкарабкаться из пекла, — по какой-то мягкой поверхности, в которую она утыкалась лицом, ныкаясь в самый угол. Дрожала. Глотала скулеж в собственном горле. А тело полыхало: адское пламя уже слизывало кожу. Хваталось за кости и срывало в пропасть. Облегчение вдруг принесла влажная ткань, приложенная к горячему лбу. София чувствовала чьи-то неестественно крохотные руки. Ухаживающие за ней. Успокаивающие и заставляющие что-то пить, и после нескольких глотков её затягивало снова беспамятство. Она не сопротивлялась. Поглощенный огнем рассудок мучил её, но не меньше мучила реальность, которая, стоило попытаться в неё выбраться, крутилась каруселью, и поднималась каждый раз в груди скользкая, едва выносимая тошнота. Терпимо стало лишь в четвертую попытку очнуться. Ресницы задрожали, протестуя, но всё-таки расцепились, позволяя векам приоткрыться. София смогла увидеть потолок. Обивку мебели. Ощутить плед и собственное тело под ним — одеревеневшее, ноющее, и самый концентрат этой тянущей муки сосредоточился в животе, отдающем тупой болью при малейшем движении. Сердце билось с неохотой, и София чувствовала каждый его вялый удар. И шум в ушах, и тяжесть в черепе, и сухость пустыни во рту. Облизала потрескавшиеся губы, но это всё равно что пройтись по ним наждачкой. — Ой… Очнулась. Непонятный тонкий голосок. Свинцовый взгляд передвинулся, и перед ней предстало что-то непонятное. Громадная голова на тоненькой шее, большие круглые глаза на половину лица. Такой же округлый, выпирающей кнопкой нос. И что-то вроде безгубого рта. Уши такие длинные, что тянулись и свисали острыми концами ниже худощавых плеч. Серых, как у трупа. Как какая-то ожившая гончарная фигурка, забранная из рук больного ребенка, что решил поиздеваться над комком глины. У неё не хватило сил ужаснуться. София просто приняла, что она, похоже, всё-таки в Аду, уже в окружении чертей, — и прикрыла обратно глаза. *** Ужаснулась София, когда стало полегче. Когда разум вернул себе способность обрабатывать увиденное, а тело — двигаться и реагировать. Это существо от неё не отходило, прицепилось, сидело совсем рядом на сидении: взгляд споткнулся об это сразу же. София ещё даже не успела понять, где она. Осознать диван под собой. Не заработавший ещё исправно мозг просто выдал очевидный, закономерный рефлекс, когда видишь нечто, что не можешь осмыслить. Бегство. А тело к бегству было не приспособлено, и попытка отпрянуть закончилась тем, что из-под спины всего-навсего выскользнула горизонтальная опора, резко сжав желудок коротким ощущением падения. Громыхнули какие-то склянки — София, свалившись с дивана, задела столик. Позвонки неприятно столкнулись с полом. Из-за пояса вывалился револьвер, кажется, отпечатавшись на пояснице синяком, но ещё больше запротестовал живот, за который София схватилась тут же одной рукой. Схватилась и вперилась остекленевшими глазами. Красный. Очень много красного, резанувшего по глазам. Его густой слой покрывал половину её туловища, рукава и ладони, дезориентируя ещё больше. Всё это напоминало удар в солнечное сплетение. Удар за ударом. Непонимание, где она, непонимание, что случилось, непонимание, что происходит. София едва могла дышать, эта паника окольцовывала витвящимися щупальцами и душила, не щадя. — Не надо, — выставил этот уродливый чертенок маленькие ручонки жестом, который, наверное, служил целью успокоить. — Мисс не надо бояться Винки. Винки хочет помочь. Её тонкие ноги-палки с большими ступнями свисали с края дивана, не касаясь пола, настолько мало в этом «Винки» было роста. Чьи-то шаги. Голова тяжело повернулась на звук, краем сознания отмечая, что она в какой-то гостиной. Детали ускользали, обстановка плыла, но бросалась в глаза лестница — по ней кто-то спускался. Поначалу быстро. Но замедлился, когда София попала в поле его обзора. Как и он в её. Колдун. Не в мантии, не в кожаной куртке. Очень непривычный. Домашний, Господи Боже. В штанах для сна и свободной кофте. Немного растрепанный. Босой. София могла бы его даже не узнать, но узнала, и что-то в этом будничном виде убийцы было настолько ужасающе обычное, что словно бы даже… неприличное. Сам он в ту секунду, что она оторопело рассматривала его с пола, уже оценил ситуацию. Что-то для себя понял, выдохнул смешком, запрокидывая голову к потолку. Услышав грохот, должно быть, ожидал чего-то иного. Но чего? Вот это крошечное чудище его нисколько не смущало? — Что это? — вырвалось у неё хрипотцой. Не ускользнула, похоже, нотка отвращения в голосе, потому что нечто, именуемое «Винки», поникло. Схватилось за концы собственных ушей, оттягивая. — Винки знает, что не очень красивая, но Винки не хотела напугать мисс… — Не слушай её, — обратился к чертенку колдун, и неожиданная мягкость в его голосе — не сыгранная, не демонстративно фальшивая, как было обычно, оглушила поверх всего прочего. — Она сама не сильно симпатичнее. София округлила глаза. А колдун вернул к ней взгляд, наклонил голову вбок, что-то ещё прикидывая. — Я бы даже сказал, — уголки губ дрогнули плохо сдерживаемой усмешкой, — у вас много общего. И если она посмотрела на колдуна растерянно-оскорбленно, то это существо, обмотанное в затертую тряпку, от его слов наоборот расцвело. Засветились эти огромные глазные яблоки с кругляшками светло-карих радужек, наметилась на нечеловеческом лице улыбка, если её таковой можно считать без губ. Но уже через секунду маленькое чудище взглянуло на отъехавший слегка из-за падения Софии столик, на опрокинутые сосуды, и опомнилась. Отчиталась: — У мисс ночью был жар. Винки не стала будить господина и дала ещё пару зелий, это ничего? — Ничего, — не слишком охотно подтвердил он, проходя глубже в гостиную. — А сейчас иди займись чем-нибудь полезным. Секунда — и существа взаправду как не бывало. Беспрекословно его слушалось. София проморгалась, пытаясь выкинуть из-под век этот неприятный образ, и отвела взгляд в сторону — осмотреть наконец, где она. Но напоролась сходу на полку выше. На череп, смотрящий на неё пустыми глазницами. Головокружение вернулось. София едва не застонала в бессилии, переворачиваясь на полу и приклеиваясь обратно к дивану: сложила на сидении руки, на них — голову и прикрыла глаза, чтобы не смотреть. Ни на кровь, ни на череп, ни на колдуна. Пережить тошноту. Вздохнуть и глухо спросить: — Где я? В Аду? — У меня дома. Безысходно выдохнула, подтверждая: — В Аду. Пусть гостиная и выглядела относительно человеческой, из того, что она успела увидеть, но выглянет она в окно, а там рвы Преисподней, дышащие лавой. Волшебник, напомнила она себе. Через силу, потому что всё ещё не укладывалось. Просто волшебник, не какой-то инфернальный монстр, сотканный из золы. Это не мешало ему быть посланником Дьявола, но неужели он правда бегал бы между мирами? Как пересекал целые мили за секунду — пересекал бы ткань бытия, отправлялся бы сюда, в обитель загробной жизни, просто чтобы выспаться? София во что угодно бы поверила, но всё-таки жужжала в голове эта назойливая мошка здравого смысла. Вряд ли бы Ад выглядел так. Преимущественно безобидно. А значит, она живая. Кажется. А значит — колдун… что, спас её? Опустив ещё ниже голову, она вгляделась в свой живот. Кофта подрана и оголяла участок кожи, сплошь перепачканный, стягиваемый коркой засохшей крови, но целый. Без диагонального разреза, кажущегося в тот момент настоящим костром, разожженным в туловище. Пальцы, немного потерявшие чувствительность, нащупали сейчас вслепую только плоский шов шрама. Её память постепенно возвращалась. Очень мутные, покореженные картинки — культист, амулет, недоуменное лицо колдуна. Эти образы, расплывчатые и вяжущие, обрывались после того, как она зацепилась за чужие плечи, не выдержав собственный вес. Всё, что дальше, — сплошная дымка. Как описывают обычно сильнейшее опьянение. Вроде бы понимаешь, что что-то было, потому что был же всё ещё в сознании, но что? Что произошло? От этой топи в памяти София перебралась обратно мыслями в безопасную, хотя бы отпечатавшуюся в голове зону. Осознала, что должна ему рассказать. Что-то, показавшееся ей очень важным: — Крестик, — пробормотала она, всё ещё упираясь лбом в свою руку на диване. Второй нашарила цепочку, проверяя, не потеряла ли. — Заработал тогда опять… в какой-то момент. Когда он исчез. Так что он всё ещё… был где-то рядом. Ей стоило сказать это ещё тогда, когда только-только завалилась колдуну в руки, и она хотела, она собирала по крупицам силы, чтобы открыть рот и издать звук. Не успела. Всего миг — и всё, уже чернота забытия. Неизвестно, что именно он бы сделал, если бы узнал вовремя. Но переключился бы явно на невидимого культиста, вместо того чтобы вытаскивать её. И вряд ли вытащил бы после. Колдун молчал. А София по-прежнему не поднимала голову, едва не исчезая снова в бессознательности. Не знала, не видела и не слышала колдунской реакции. Не уверена, что вовсе хотела бы. Кто бы дал ей выбор? Её перевернуло. Внезапной, немой бесовской силой, как какую-то тряпичную куклу. Осталась на полу, теперь спиной к дивану, лицом к черепу на полке. Уже не лбом, а затылком на сидении. Колдун опустился рядом. Перчаток на нём, очевидно, не было, и мелькнула глупая мысль, неужто коснется… Разумеется, нет. Свободную руку разместил на сидении рядом с её головой, вторую нацелил палочкой на её висок. Не хватал на этот раз её за подбородок, то ли потому что брезговал голой кожей, то ли потому что она и так не противилась. Понимала, изначально, что он захочет взглянуть. Снова замутило, когда в голову вторглись её же воспоминания. Вся та сцена за магазином, окруженная темнотой и неестественным, расплывающимся голосом. Медленно, не проматывая ни секунды, просмотрел каждую реплику и каждую деталь. На этот раз никакое послевкусие тревоги её не трогало. У неё состояние — и физическое, и душевное — хуже пропущенного через мясорубку фарша. Даже если колдун взъярится на неё сейчас, если выпустит на ней эмоции из-за проваленного плана, переламывая наконец кости одну за другой, она и пальцем не шевельнет, только если от нервного тика. Он и правда выругался, как только покинул её память. Но сразу же поднялся, отошел от неё. Не сделал ей ничего, просто исчез из её поля зрения, потому что её усталый взгляд не хотел сдвигаться ни на дюйм в сторону, а потому оставался играть в переглядки с глазницами черепа над ней. Из гостиной, тем не менее, колдун не пропал, она слышала. Поэтому, зная, что он где-то рядом, спросила в пустоту перед собой: — Зачем ты меня спас? — Это вместо «спасибо»? София проигнорировала его недовольство и перефразировала: — Если бы не спасал, был бы шанс поймать культиста? — Шанс, — признал он, едва не плевком. — Не гарантия. Даже если бы и обличил его, он мог бы сразу же сбежать. А ты бы к тому моменту уже отправилась к подружке. Наверное, ей стоило бы испытать облегчение. Потому что получалось, что она не так уж и виновата, всё бы и так могло пойти наперекосяк. Ситуация по-прежнему паршивая до невозможности. Культист теперь знал, что кому-то из подобных ему — не только его бестиаристам — известно о ритуалах. Видел колдуна. Колдуна, хватающего и забирающего с собой «маглу», вместо того чтобы оставить её умирать. Звучало немного как катастрофа. — И что теперь? Всё ещё так сухо в горле, практически до рези, но она заставляла связки работать. Нужно во всем разобраться. Узнать, что дальше, и поскорее вернуться домой, даже если ещё не понимала, как. Кто в её отсутствие кормит Фоклю? Родителям могло быть не до собаки. Могли быть, конечно, слегка в панике. Сколько София провела времени без сознания? Где-то тикали часы, если вслушаться, и она поискала взглядом. Нашлись на одной из стен: короткая стрелка указывала на шесть. Утра, судя по темени за окнами. Если только у неё не пропали из памяти несколько дней, то прошло всего-ничего. Колдун-номер-два заявился часов в семь. Меньше половины суток… но обстоятельства, Боже. Повезло же всему этому выпасть именно на ночь. София всегда ночевала дома. Всегда. Без исключений. Её и на безобидные ночёвки-то никогда не отпускали. А тут — не появилась, зато появилась наверняка миссис Шарп, с порога выкладывающая, что куда-то эта непутевая запропастилась, оставив в магазине куртку и вещи. Ей и думать тошно, что там сейчас творится. А это должно быть такой мелочью. Такой, по сути, глупой и незначительной мелочью на фоне того, что она дома у маньяка-садиста и едва-едва не умерла от рук другого такого же. София взглянула на колдуна, упершегося локтями в спинку одного из кресел. Села сама на полу немного прямее и поморщилась от ломоты в мистически зажившей ране. — У тебя есть ещё какой-то план? — Возможно. Не очень внушало доверия, по правде говоря. — Раз уж наш маньяк остался посмотреть на шоу, понимает, что ты могла выжить. А ты слишком уж много знаешь. Её замученный мозг еле пережевывал происходящее сейчас, поэтому, чтобы осознать, к чему он, ей потребовалось время. Долгие секунды молчания. — Твой план — отсутствие плана? Я продолжаю быть приманкой? — Есть идеи получше? Господи. София прикрыла глаза и положила ладонь на исстрадавшийся живот, всё ещё тянущий отголосками боли даже от осторожных вдохов-выдохов. — Что ему мешает просто убить меня в следующий раз издалека? — Я тоже засветил лицом. Поэтому очень сомневаюсь, что он упустит возможность выяснить через тебя, как много я на него успел накопать. — И он тебя точно знает? «Волшебники» что, какая-то закрытая, совсем малочисленная община, где все знают друг друга в лицо? — Не хочу хвастать, — фыркнул он, — но в моем мире я личность достаточно известная. Ещё один тяжелый вздох поскреб сухое горло. Ей не хотелось даже уточнять, чем именно он заработал себе известность. Для её уставших костей твердый пол казался сейчас чересчур заманчиво удобным, и начинал одолевать снова сон — как единственное спасение от всех стенаний тела. И глухой головной боли, и тошноты, и общей тянущей вялости, едва дающей шевелиться. София бы так и заснула, если бы не услышала: — Накрыт стол для завтрака, господин. Уже слипшиеся веки обратно расклеились. Глаза отыскали чертенка, но от этого страшного вида опять подурнело, и София опять отвела взгляд, и опять напоролась на череп на полке. Боже, смилостивься, забери её отсюда… — Господин велел заняться чем-то полезным, и Винки приготовила завтрак, — пояснило существо под взглядом колдуна. — Мисс нужно набираться сил. Факт завтрака был не вопросом, а стоял в воздухе приглашением к столу, поэтому нечисть удалилась так же бесшумно, как и появилась. Оставляя колдуна сверлить взглядом точку, где мини-чёрт только что стоял, с тенью легкой неприязни в изгибе его губ. София прекрасно понимала, что явно не к его Винки эта неприязнь. Поэтому, уперевшись рукой в сидение и забравшись с пола обратно на диван, сообщила: — Я не буду. Ни саму его колдовскую еду, ни тем более приготовленную этими тощими, четырехпальцевыми руками. Ей казалось, он будет солидарен с ней в этом вопросе. Уж явно не было пределом его мечтаний трапезничать с ней в одном замкнутом пространстве, как будто они не маньяк и несостоявшаяся жертва с июльских времен. Но он вдруг закатил глаза: — Ты и так уже наоскорбляла мою служанку. — И направился куда-то. — Иди теперь проявляй уважение. Наоскорбляла. Одним вопросом, что это? Выражение её лица, справедливости ради, могло и правда сказать в тот момент намного больше. Напоследок проворчав что-то про «самодеятельность» и «перевод продуктов», колдун исчез в широкой арке, ведущей из гостиной в смежное помещение. София проследила за его спиной взглядом и обессиленно опустила локти на колени, голову — на руки, закрывая ладонями лицо. Тело скрипело, мозг так и вовсе купался в ржавчине. Не давал осмыслить все это сумасшествие — исколотое всеми событиями сознание будто всё ещё томилось в бреду лихорадки. Глупо было думать, что вся эта история с колдуном-номер-два разрешится так легко, но уж точно София не предполагала, что её занесёт сюда. Выдёргивая из обычной жизни ещё больше. Сквозь пальцы она оглядела ещё раз гостиную — чересчур опасливо, боялась, словно попала внутрь картинки, где, чем дольше смотришь, тем больше пугающих деталей находишь. Нет, ничего, кроме черепа. Наоборот, очень даже… уютно. Не слишком, не до карикатурной крайности, но умеренно. Янтарный приглушенный свет — не искусственный. Льющийся, верно, из ламп, только в них не электричество, а что-то плавно переливающееся. Мягко сверкающее внутри колдовство. И палитра интерьера настораживающе не пугающая. Сдержанная. Не черный, черный и черный, как она себе представляла. А бежевый, мшистый, каштановый. Совсем темных оттенков только акценты — декоративные подушки и плотные бархатные занавески. Он этот дом украл? Вырезал жильцов и поселился сам? Временно, чтобы перебиться где-то те месяцы, что ходит среди людей, а потом вернется обратно в логово дьявольских приспешников. Подобрав с ковра револьвер и убрав его обратно за пояс — от слабости едва снова его не выронила, — она неторопливо, щадя силы и рану, подошла к окнам. Если бы не колдовские отвары, наверное, не сумела бы встать на ноги еще по меньшей мере неделю или две. Её исцеление — противоестественное, как и всё в её жизни последнее время. Неправильное, и она отмолит, обязательно отмолит всю эту милость Дьявола… когда выберется. Чуть отведя пальцами, бледными, по-прежнему немного синеватыми в ногтях, плотную бархатную занавеску, София всмотрелась в окно. И правда никаких адских рвов. Тихий двор, без излишеств, обыкновенно ухоженный: деревья, стриженый газон, аккуратная дорожка из гравия. Обычный дом необычного существа. Свет изнутри падал на стекло отражением внутреннего убранства, отпечатывая и очертания Софии тоже. Достаточно блеклые, но позволяющие все равно различить ужасную серость изможденного лица и не менее зловещие круги под глазами. Ей нельзя в таком виде домой. Не прямо сейчас точно. Её засыпят целой горой вопросов, на которые у неё не будет ответов. Засыпят и так, но хоть часть сократить… Если попытаться поесть?.. Станет лучше? Хоть чем-то забить желудок, вытеснить это тошнотворное сосущее под ложечкой чувство, умерить слабость в руках, немного подрагивающих. Но страшно представить, чем то крошечное чудище могло бы её накормить. Травить её никакого смысла, и всё-таки… Когда София доволокла неповоротливое тело наконец до столовой, в которой тогда колдун и исчез, он только-только садился за прямоугольный стол, ставя рядом со своей посудой чашку с чем-то, напоминающим кофе по отдаленному запаху. Напротив него — накрыто чертенком для неё. Увидев содержимое тарелки, София растерялась. — Это… просто омлет? — Увы, младенцы на гриле у нас только по воскресеньям. Он же шутит… да? Такой непринуждённый тон, всего-навсего брошенный между делом ответ. София не уверена. Над сервировкой его служанка, впрочем, очень постаралась. Кроме основных тарелок расставлены с какой-то загадочной геометрической точностью другие блюдца: масло и джем, золотистые ломти свежего хлеба, аккуратно нарезанные, выложенные по кругу овощи и сыр, орехи в вазочке. Сам омлет венчала для украшения веточка зелени. И это всё — за время короткого разговора Софии с колдуном? Снова колдовство? Колдун сел уже, а она до последнего не решалась. Неужели он это допускает? Он же считает подобных ей низшей расой, хуже животных. Но он так и не сказал ничего, даже когда она все же приблизилась настороженно и медленно опустилась на стул. Молча завтракал. София смотрела. Ей непривычно до одури. Он уже спал при ней, тогда в трейлере, но есть вдвоем — какой-то совсем другой уровень, тем более в таком виде. Никаких перчаток, курток, мантий. Его кофта хоть и была свободной, но не скрывала разворот плеч. Под множественными слоями он чудился обычно скорее худым, чем мускулистым, да и сейчас не то чтобы очень, но… стало заметнее, что он в форме. Намного-намного более точеной, чем у мужчин приблизительно его возраста, которых она видела в Даллхеме, что либо тощие, либо полноватые. Эта мысль чужеродная. Отторгаемая организмом, как опухоль. Тот факт, что он, в общем-то, мужчина. А не бесполый демон, меняющий людскую оболочку, как костюмы. Её взгляд всё продолжал скользить, цепляя бессмысленные детали, лепящие из него человека. Ямка между ключиц, чуть выглядывающих из ворота кофты. Двигающиеся мышцы скул, пока он пережевывал еду. Жилы на предплечьях, оголённых подкатанными рукавами. На запястье одной руки колыхалась, Господи, цепочка с её крестиком, на другой… Чёрное пятно. Очертания которого подозрительно похожи на то, что она вышила летом нитками. Ноющие глаза приварились к этому черепу со змеёй, и София ещё долго бы смотрела, если бы колдун не заметил наконец вдруг, что она его разглядывает. Поднял на неё взгляд. Она отвела свой. Наконец подобрала еле слушающимися пальцами вилку. Плечи у нее немного опущены, держать спину обыденно прямой сейчас сложно, да и вовсе, хотелось сжаться, статься еще мельче, исчезнуть. Обычно София молилась перед едой, благодарила Бога за дары, а теперь благодарить… Дьявола?.. Она предпочла пересилить себя и без всяких молитв отправить в рот первую вилку. Недоверчиво по-прежнему. Зная колдуна — омлет в её тарелке в любой момент может превратиться в клубок червей или опарышей. Но палочки в его руках сейчас не было, а умеет ли он колдовать без неё?.. Горькое послевкусие после всех тех жидкостей, которые в неё влили, портили вкус еды, и София потянулась к стакану чего-то насыщенно-оранжевого, напоминающего сок. Для начала поднесла к носу. Запах немного… тыквенный. Но сладкий, вроде бы приятный. София помнила свое обещание не пить больше ничего из рук колдуна. Вернее, не попадать больше в ситуации, где бы ей пришлось. Но с этим она уже провалилась, а сухость в горле едва ли давала протолкнуться даже нежной, воздушной массе. Да и это не страшнее еды, которую ей, хочет или нет, есть нужно. Поэтому она все же отпила. Никогда бы не подумала, что простой глоток сока вызовет столько метаний у нее в голове. Отмолится. Всё отмолит, и завтрак колдуна, и помощь колдуна — в особенности. Как вообще жить теперь с этим? Если бы не он, Софии бы сейчас попросту не было. Вытащил её буквально в шаге от Бездны. И хоть вечные муки ей были гарантированы преимущественно из-за него, он её от них и уберёг. Как ей убить его, когда придет время, после того, как они сейчас мирно сидят за одним столом и завтракают? — Ты живёшь здесь один? — уточнила она, нарушив молчание длиной в несколько минут. — Что, трясешься, как бы не нагрянули ещё отродья? — Нет, просто… — замялась. Облизала по-прежнему немного сухие губы. Ещё секунда на то, чтобы решиться. — У тебя нет здесь женской одежды? — После его вопросительного взгляда объяснила: — Я не могу вернуться в таком виде. Вся в крови, с порезом на ткани, который не спрячешь. Можно было бы спросить, есть ли у него нитки, но все равно будет видно, дыра ведь не по шву. Вдобавок пришлось бы отстирывать. И сидеть это время в белье? Хотя и так придется, ей же нужно отмыть все эти разводы от кожи. Раздеваться здесь, в обители колдуна. Об этом она подумает потом. Можно было бы просто снова себя порезать, чтобы объяснить такое количество крови, либо попросить его порезать её, уж вряд ли он откажет себе в этом удовольствии. Но вспоминалась близость к адскому пламени, и идея тут же пресекалась. — Ты правда думаешь, что мне до этого есть какое-то… — Пожалуйста. Замолчал. София даже не споткнулась на слове. Не вложила какие-то невообразимые силы, вырвалось бесцветно и практически само, без миллиарда размышлений перед этим. Пребывание при смерти перемешало её установки. Ослабило узлы на принципах, которые, как ей прежде казалось, въелись в неё намертво. Столько раз София выдерживала взгляд этих темных глаз, при куда более тревожных обстоятельствах, но сейчас почему-то, даже разделенной от него столом, это стало сложнее. Молчание затянулось, и она не понимала, что это значит и что у него на уме, просто продолжала смотреть, не тушуясь и не забирая слово назад. Но вздрогнула, когда неожиданно звякнула вилка о тарелку: он бросил её, чересчур небрежно, и поднялся из-за стола, чтобы в итоге уйти. Нервный он какой-то… Из-за упущенного культиста? Не представляя, чего ей ожидать и что пока делать, София последовала за ним из столовой обратно в гостиную. Задержалась в арке, робко наблюдая с порога. Чертёнок пока прибирал склянки, колдун копался в карманах своей же куртки. Наконец, достал какой-то небольшой мешочек и кинул со звоном на столик перед служанкой. — Сходи в Косой переулок, когда магазины откроются, — велел он. — Купи этой во что переодеться. Глаза-кругляшки этого существа распахнулись в каком-то практически детском восторге. Схватив мешочек в обе свои крошечные руки и прижав с трепетом к груди, Винки повернулось к порогу. — У мисс есть пожелания? Как же сильно Софии это всё не нравилось, просто неописуемо. Закусила губу, еле держась, чтобы не отодрать сухую кожицу и не отрезвить себя болью. Если пустит кровь, от металлического вкуса её точно вывернет. — Если можно… какое-нибудь простое платье. Потому что юбка запачкана тоже, а София не хотела, чтобы это существо носилось по разным местам в поисках целого набора одежды для неё. Оно кивнуло. Своими глазищами оценило Софию внимательно с ног до головы, кивнуло ещё раз — на этот раз себе — и вернулось к уборке. Собрало склянки и растворилось с ними в воздухе. Сколько раз София видела такие же исчезновения колдуна, никак не привыкнет к подобной паранормальщине. А он направился уже обратно в столовую. — Не принимай на свой счет. Я просто дал Винки повод отвести душу, — известил он, проходя мимо неё в арке. София последовала за ним. Так часто пыталась от него убежать, держаться как можно дальше, чтобы теперь ходить за ним по его же дому хвостиком. Но нужно доесть. Раз уж он устраивал благотворительность немыслимо щедрых масштабов. Пусть не ради неё, а всё ради этого… этой… Винки… которой почему-то очень хотелось о Софии позаботиться, что было категорически вне её понимания. Как и не был понятен род их с колдуном взаимоотношений. Оно ему прислуживало, да, но больно уж он… участлив к прислуге, походящей на человека лишь четырьмя конечностями и отдаленно схожим набором деталей на лице. — Так что всё-таки… Винки такое? — смущенно уточнила София уже за столом, делая ещё глоток сока. Если колдун, конечно, снизойдет до того, чтобы посвятить её. Но действительно. Снизошел. — Домашний эльф. Он очень странный сегодня. Вроде такой же ворчливый и через раз расшвыривающийся сарказмом, но в то же время слишком задумчивый, в себе, поэтому как будто и отвечал ей так просто, без язвительных виляний. Пребывал напополам здесь, напополам у себя в голове. София и сама не сразу включилась. Только через секунду моргнула и… Что он сказал? Эльф? Вот это — что-то из того благородного, статного и по всем параметрам высокого народа неземной красоты? Стопталось, пока готовило у котлов и драило полы? Пользуясь непривычной открытостью колдуна, она уточнила: — И это же не единственное мифическое создание, которое существует? «Волшебники» и «эльфы» — что ещё? На этот раз он вдруг усмехнулся. Кивнул. — Что тебя интересует? — оставленная смешком ухмылка с губ не спадала. Он уже закончил с завтраком, но крутил без дела вилку зубчиками по пустой тарелке, к счастью, не издавая скрипа. — Тролли, гоблины, вампиры? Всё есть. София перебрала ещё раз мысленно этот короткий список. Тролли. И гоблины. И вампиры. Что-то она резко пожалела о своем вопросе. Секунду посверлила глазами одну точку — и качнула головой, пытаясь откреститься. Не надо было спрашивать, ей и так жить не очень-то безопасно, а знать, что есть ещё… гоблины?.. Тролли? Если даже эльфы выглядят не самым милым образом, то те тогда уж?.. — Гномы тоже, — невзначай докинул он. — Огры, кентавры. Великаны. — Ты ведь просто издеваешься надо мной сейчас? Не может ведь этого всего быть. Чтобы вот прямо уж всё-всё, что написано в фэнтезийных книжках? — Не-а, — улыбка стала чуть шире. Он сощурился, демонстративно припоминая: — М-м, ещё привидения… Оборотни. Гигантские пауки. — Всё, я поняла. — И гигантские личинки, само собой. Плотоядные слизни. Тритоны. — Уже достаточно… — Драконы. Химеры. Лохнесское чудовище. — Правда, может уже?.. — Джинны, огненные крабы, мантикоры… София взяла свою тарелку и вышла из-за стола, доедать в гостиной. Пока её мир окончательно не развалился, чего колдун, кажется, и добивался, судя по его смеху. Оставался, конечно, шанс, что он просто глумился над ней, но неприятный внутренний голосок где-то в углу рассудка напоминал, что после всего уже увиденного… Ещё и это всё в копилку. Знать, что где-то среди гор могут бродить гиганты, размером в три жилых этажа. Или скачут в лесах полулюди-полукони. А вампиры? Ходят среди людей? Или такие же изуродованные реальностью, как эльфы, и ныкаются где-нибудь в пещерах, скрюченные в иссохшие полутрупы? Примостилась София в кресле, с тарелкой на коленях. Всё равно Винки отошла, не увидит, что сервировка стола была зря, только с чего бы Софию вовсе это заботило? Увидит — не увидит, какое ей дело, обидит ли она это маленькое бесовское чучело? Но доесть — теперь уже в одиночестве — она почему-то всё равно постаралась побыстрее. На этот прием пищи — на то, чтобы хотя бы просто сидеть и время от времени подносить вилку ко рту, — она в итоге растратила все резервы сил. Поэтому сразу после завтрака свернулась в уголке дивана, кутаясь в тот же плед, под которым проснулась. Еда вроде усвоилась, но тошнота с концами не прошла. Давление явно скакало, немного кружилась голова и обстановка вокруг зыбкая, усеянная неиссякаемыми черными точками. Неудивительно, что она, конечно, вскоре снова провалилась в дрему. Неглубокую, легкую, урывками. Выкарабкивалась иногда, глядела сонно поверх пледа, в кокон которого спряталась почти по самые глаза. Глядела на колдуна. Тот сидел в кресле, длинные ноги вытянул вперед на столик. Читал. Не смотрел в её сторону вовсе. София слилась попросту с обстановкой. Очередная декоративная подушка. Иррационально не чувствуя никакой тревоги оттого, что спит в его присутствии — провела ведь и так в беспамятстве множество часов ночью, — она просто возвращалась и возвращалась раз за разом обратно в сон. Пока эльф не найдет ей что-нибудь из одежды, Софии все равно делать здесь нечего. Но спать, наверное, её организм тоже устал, потому что в какой-то момент не удалось так легко исчезнуть из неправдоподобной реальности. Веки закрыты, но темнота не забирала. И шелест. Этот непрекращающийся, методичный шелест бумаги на фоне — колдун переворачивал страницы. София временно сдалась в попытках спать дальше и разлепила веки. Продолжила наблюдать. Кто бы знал, что существо, с такой легкостью расчленяющее людей, может сидеть и мирно читать книжки у себя в гостиной. — Почему ты убил Стивенса? — спросила она спустя минуты тихого слежения за ним, так и не вылезая половиной лица из-под пледа. Он и сейчас на неё не взглянул. Перелистнул страницу. — Не представляю, о ком ты. София вздохнула. Немного поежилась. Разумеется, не купилась, только не понимала причин. Для чего утаивать свою — немного специфическую — добродетель? Било по репутации? — Ты ведь мог уничтожить тело, как было с Кроуфордом. Если не хотел, чтобы я знала. Оставил специально? Чтобы полюбовалась плодами его трудов. Или просто не счел необходимым возиться? О смерти Кроуфорда никому было нельзя знать стопроцентно, а тут… какой-то… — Решил, что тебе стоило бы направить всё внимание на секту, а не распыляться на каких-то сомнительных личностей, — ответил он в конечном счете на первый вопрос. Зачем тогда было это «нет» в фургоне? Ей было сложно думать. Вымоталась от сущей мелочи — короткий обмен репликами допил её силы, достаточно, чтобы снова, сама того не заметив, заснуть. Проснуться, только когда вернулась Винки. На спинке одного из кресел уже ждало платье. София опасалась, что её представление «простого» и представление у этого магического существа сильно расходятся, но опасения оказались напрасными. Темно-зеленое. Кажется, из легкой шерсти, плотное и теплое. Черный воротник на манер рубашки, черная полоска ткани на поясе, приталивающая простой крой. Рукава узкие, юбка наоборот — свободная, пока непонятно, насколько длинная, но, во всяком случае, явно весьма и весьма скромная. Хорошо. Выглядело немного устаревшим, но не настолько, чтобы тащить Софию на костер за ведьмовское облачение. Колдуна в гостиной не было, только этот эльф, и она стянула с себя плед, стараясь игнорировать всё ту же навязчивую боль в животе, как будто внутри перетянуты какие-то нити. Снаружи — не менее гадко тянущий кожу слой крови. Еще немного, и она начнет ногтями её сдирать, желательно вместе с мясом, чтобы выскрести всю зашитую глубоко внутрь магию. Был куда менее радикальный, но не менее неприятный лично для неё вариант. София ещё несколько секунд просидела на краю дивана, бездумно смотря в одну точку, чтобы убедить себя и заставить. Удачно, что колдун куда-то временно исчез. Спрашивать его о чем-то таком было бы намного страшнее. Мужчина всё же. Намного старше. А это маленькое жуткое создание вело себя совсем как девочка, если «домашние эльфы» вовсе подвластны стереотипам. Прежде чем эльф — эльфийка? — обнаружила её бодрствование и окатила бы новой порцией заботы, София направилась к Винки сама. Придерживая себя за подлокотник ближайшего кресла, опустилась рядом на корточки: быть на одном уровне. — Винки, — обратилась она, и существо посмотрело на неё своими большими любопытными глазами. — У вас тут можно где-нибудь принять душ? Не в котлах же они от себя грязь отскребают… Чертенок сразу же, без вопросов, понимающе кивнул и вместо указаний просто взялся за её запястье. София сжала челюсть, очень стараясь проглотить неприятие. Не выдернуть руку. Если даже опустить тему благодарности-неблагодарности, причастности-непричастности к колдуну, именно физически тяжело оставаться вежливой. Двадцать один год жизни видеть только людей либо животных, а тут внезапно… что-то такое. Мозг упрямился и пока отказывался теснить устоявшуюся картину мира ещё больше, чтобы туда поместилось нечто подобное. А обстановку гостиной уже заменила другая, причем куда мягче. Без кошмарного выворачивающего чувства, когда перемещение колдуном стягивало её в воронку. Щелчок, и всё. — У дома несколько ванных комнат, но обжита только одна, — сообщило существо, пока София рассеянно осматривала коридор, судя по всему, второго этажа. — Мисс найдет здесь все, что нужно. И открыла дверь, ведущую непосредственно в ванную. Свет разлился мгновенно сам по себе, стоило шагнуть неуверенно внутрь, и омыл всё те же приятные глазу тона. Без всякой жути. Комната ничем не отличалась от любых ванных, что она встречала, разве что более просторная и, очевидно, куда более дорого обставленная, чем её собственная. За те секунды, что она осматривалась, Винки уже исчезла и уже вернулась с платьем, которое аккуратно повесила рядом. Показала, какие полотенца можно брать. И оставила её. София прикрыла за ней дверь. Заперла замок и прислонилась лбом. Принимать колдовской душ. Оголяться. Здесь, в колдовском логове, где запертые двери — для хозяина дома не преграда. Да какое ему до неё дело, Господи? Она для него ничто. Хотел бы что-то с ней сделать — уже сделал бы тысячу раз. Как бы ни противилась, раздеться здесь, чтобы отмыть всё красное, — намного меньшее зло, чем объяснять родителям, откуда кровь при отсутствии ран. Может, они и не дома? По времени и не должны быть, но едва ли они со спокойной душой отправились на работу, пока их дочь пропала. И даже нет смысла попросить колдуна переместить её сразу в её спальню или в её ванную, чтобы миновать родительское препятствие: мало ли в какой части дома они сейчас. Попасться им можно где угодно. Лучше зайти через дверь, как разумный человек. Без верхней одежды, в непонятно откуда появившемся платье… Господи, она не хотела возвращаться. Она не готова. Она не сможет ничего объяснить, не сможет выдержать ничего из того, что ждет её дома. Обжегшись вдруг о беглую мысль — что предпочла бы даже остаться здесь, чем проходить через это всё, — отпрянула тут же от двери. Отключила голову, взялась за одежду, чтобы отмучиться поскорее и сбежать отсюда, пока дурные, дикие мысли не расплодились. Ткань присохла в участках особого скопления крови, пришлось аккуратно отдирать, и дыра пошла ещё сильнее. Юбка пострадала не так сильно, только перепачкалась. Забрать, может?.. Отстирать дома. У неё не так много одежды, чтобы ей пренебрегать. От тягостной наготы София спряталась сразу же под сильным потоком воды, и на секунду от перепада температур потемнело снова в глазах. Но если держаться за стену, чтобы не упасть, — легче. Намного легче, потому что, хоть в гостиной и было тепло, София все равно чувствовала себя продрогшей до костей. А вода, окружая горячим напором и проникая жаром глубоко внутрь, вымывала весь холод. Все дрянные чувства, всю апатию следом за вросшим в неё немым ужасом. Несколько минут она просто стояла неподвижно, оттаивая и отрешенно наблюдая, как красноватая вода закручивается и исчезает в сливе акварельными разводами. Только после этого нерешительно взялась за стеклянную банку с гелем, очень надеясь, что колдовские средства гигиены не разъедят ей кислотой плоть. Ей вовсе думалось, что это всё дьявольским отродьям необязательно. И есть, и спать, и дышать им нужно, но чистоту почему не сохранять колдовством? А тут обнаружилась в ванной ещё и пена для бритья — рядом с опасной бритвой, которую, не будь у неё и так револьвера, можно было бы прихватить с собой, — и банально даже зубная паста. Её София, поколебавшись, немного выдавила на фалангу, чтобы хотя бы так, без щетки, избавиться от неприятного привкуса, прилипшего к зубам и языку налетом от всех тех отваров. Почувствовала себя после этого наконец-то человеком. Чистоплотность в ней, безукоризненная едва не до скрипа, привита с ранних лет, а весь этот сумасшедший день остался на ней впечатлением десятка слоев грязи. Оттереть кровь полностью не удалось, въелась розоватым оттенком, но теперь хотя бы можно было надеть платье. Немного всё-таки великоватое, зато удобное вполне. Отражение кусалось, смотреть в него не хотелось, очень, но надо. Оценить масштаб проблемы. Мокрые светлые завитки, отяжелев, распрямились, челка убрана назад, открывая полностью лицо. Или его смутное подобие. Худое, блеклое пятно, которое дышит, моргает, сжимает потрескавшиеся, всё ещё бледные губы, только так подавая признаки жизни. София и прежде не была образцом живости, в котором энергия бьет ключом, а сейчас и вовсе — разрезав живот и распотрошив её, вытащили из неё весь скудный наполнитель. Оставили не то полой игрушкой, не то призраком. Учитывая, что привидения, оказывается, взаправду существуют, лучше бы теперь не разбрасываться такими словами. Ванную она покинула, но не знала, куда теперь. Поднялась-то не по лестнице… найти не должно составить труда, это не целый особняк или замок, чтобы плутать. Но оттого, чтобы отправиться непосредственно на поиски, её удержали двери. Интрига закрытых дверей. За ними ведь… может быть что угодно. Разум убеждал, что это просто спальни, а паранойя склоняла к совсем другому, и в таком случае ей, наоборот, не стоило бы проверять, чтобы уберечь остатки психики. Может ли их вообще уже хоть что-то отнять? Сколько трупов она видела, сколько крови и несусветной дикости? Первая же дверь, конечно, на её мягкое, робкое давление рукой не поддалась. Ручка не провернулась. Наиболее вероятно, что остальные последуют тому же примеру, и всё же, чтобы точно, София попробовала хотя бы у второй. А вторая уступила. Не заперта. София приоткрыла её лишь совсем немного, просто чтобы убедиться, что там не сидит на цепях никакая запытанная до полусмерти жертва. Нет, совсем ничего такого. Пусто. Обычная спальня. Неосвещенная, но даже так видно — здесь, кажется, никто не живет. Или кто-то настолько скрупулезный, что не оставляет ни складки на идеально заправленной кровати, ни одной лишней вещи на пустых, обезличенных поверхностях. Вероятно, гостевая. С этой мыслью София хотела уже было прикрыть дверь обратно и уйти, но в последний момент взглядом задела какое-то шевеление. Вернулась глазами. Там, напротив кровати, — одна-единственная полка, на которой выстроился скромной галереей ряд рамок с фотографиями. Движущимися?.. Издалека, особенно в сумраке, практически ничего не видно, а София всё так и стояла на пороге, неуверенная. Прижимала к груди аккуратно свернутую юбку, в которой покоился револьвер. И думала. Надо оно ей? И так уже насмотрелась деталей рутины, очеловечивающей колдуна. Стирающей образ настоящего зла во плоти, в котором ничего людского: ни прошлого, ни будущего, ни обычных моментов настоящего. Только кровь-кровь-кровь ручьем, каждую секунду существования. Любопытство победило. София обернулась через плечо на коридор, проверяя, пуст ли, и тихо ступила внутрь. По мере приближения отчетливее становилась картинка. Причудливые рамы — как маленькие телевизоры с зацикленным внутри изображением без звука. Всего четыре. На одном из них два лица: мужчина и женщина. Мужчина, сдержанного вида — в галстуке, с высокими скулами, строгим взглядом и тщательно причесанными на пробор волосами, — смотрел прямо в камеру, не слишком радостный съемке. Женщина рядом — ему противоположность. Смотрела только на него. Влюбленными, сияющими глазами. Сверкала вся — и молодостью, и красотой: стройная, изящная, нежная, с мягкими волнами длинных каштановых локонов. Обвив руками его шею, вынудила его наклониться и оставила на щеке поцелуй, пробивший даже его маску бесстрастия. Его губы изогнулись, выдавая улыбку. На этом кадр оборвался и вернулся повтором к исходному. София скользнула взглядом правее. Во второй рамке только женщина, одна, улыбающаяся приветливо в объектив. В третьей — уже с ребенком на руках. Двух-или-трехлетний мальчик, очень стеснительный, похоже, смущенный камерой, отворачивал от неё голову, несмотря на беззвучное, но очевидно ласковое щебетание матери. И наконец, на четвертой, уже не мальчик. Юноша. Высокий, стоял позади кресла, на котором сидела в элегантном платье всё та же женщина. Держал ладонь на её плече, а она свою — поверх его. София не сильна в лицах. В сопоставлении и узнавании. Но колдуна не узнать, пусть его и разделяла с этим подростком, наверное, по меньшей мере дюжина лет, всё-таки трудно. И дико. Осознавать, что он когда-то был ребенком, а не выполз из Преисподней таким, какой он сейчас. Во всяком случае, значит, он хотя бы этот дом ни у кого не отнял. Действительно его. Где тогда его семья? Будь это исключительно его жилищем, было бы понятно, почему он живет один, давно ведь не ребенок и не подросток. А если это семейная обитель — где?.. София осмотрелась ещё раз. Вокруг ни пылинки, но и жизни тоже нет. Чрезмерная интимность её здесь пребывания вдруг ударила под ребра, намного сильнее даже, чем когда она копошилась в ванной, бесцеремонно пользуясь гелем и пастой. И София предпочла покинуть поскорее это кладбище без могил. Лестницу, как и предполагалось, искать долго не пришлось, зато спуститься по ней оказалось испытанием. Данные горячей водой силы утекали обратно в никуда. На обычный спуск по ступеням ей понадобились минуты четыре и обязательная опора в виде перил, без которых полетела бы кубарем вниз или просто сползла бы бесформенной массой. Колдун к этому времени уже был в гостиной. Читал снова, но теперь уже на диване и не разлегся вальяжно, а сидел над столиком, сверяясь сразу с несколькими книгами. Всё-таки недостаточно увлеченный, чтобы её появление не заметить. Поднял голову. Исключительно нежелание лишний раз шевелиться удержало её от того, чтобы поежиться открыто под его взглядом, оглядывающим и платье, и всё ещё влажные волосы, тянущиеся вниз прямыми прядями. — Ты, я смотрю, уже совсем чувствуешь себя как дома? Не злой, даже не сказать, что чересчур недовольный. Просто нейтрально-сварливый, как всегда. Ещё просто не знал, что она устроила себе просмотр его детских фотографий. К слову… — Мне нужно домой. Пока пожизненно суетящаяся во всем матушка не подключила целый город к поискам. Уже ведь вечер. София продремала, оказывается, полдня. Сама она отсюда не доберется, где бы она ни была — в каком бы городе, графстве или государстве… даже если бы была всего в паре миль от Даллхема, у неё нет верхней одежды, а общее самочувствие подкосит её на первой же сотне шагов. Поэтому… вдруг… колдун будет так любезен, чтобы… — Что, уже соскучилась по родителям? — приподнял он насмешливо брови. — Такая крепкая и любящая у вас семья. Он издевался, она понимала. Но не понимала, насчет чего именно. Высмеивал саму концепцию «любящей» семьи? Или наоборот?.. София же не давала ему поводов, чтобы он думал противоположное. Так глубоко в её память он не лез. Усмехнувшись над её слегка зависнувшим видом, он ничего, конечно же, не объяснил. Вернулся к книге. — Верну тебя через пару часов, — сообщил мимолетно. — Через пару?.. — Винки очень хочет напоследок накормить тебя супом. Да Господи Боже. Ей нежелательно и минут лишних тратить — если забыть о том, что она сама только что невесть сколько гуляла наверху, — а два часа? Но мнение этого маленького гиперзаботливого чудища явно было колдуну приоритетнее, чем её. Возможно, оно к лучшему, — пыталась она себя убедить. Если видимость, что ей нисколько не плохо, через силу сохранять ещё можно, то её облик мертвеца обманом не скрыть. Горячая еда потенциально могла вернуть хотя бы немного красок её лицу. Да и догадываясь, что именно её ждёт по возвращении… Ей не помешает ещё один прием пищи. Не зная, чем занять себя на этот раз — спать уже не хотелось совсем, — она просто прошла ближе к креслам. А колдун, даже не смотря на неё больше и совсем ничего не говоря, взял из стопки ещё одну, третью книгу. Не для себя. Для нее — поднял небрежно, так, чтобы она могла подойти и забрать. Читать. Вдвоем. Прямо как в фургоне. Будто бы вечность прошла с того момента, а на деле? Недели полторы? Если бы она просто зарезала его тогда, никто бы не пытался прирезать её. Но что уж теперь… Свернувшись в кресле, София погрузилась снова во всё ту же астромагию. Для начала ей было нужно хотя бы вникнуть во все эти понятия и их обозначения, чтобы потом, когда окажется дома, пойти купить какой-нибудь астрологический календарь и начать сверяться уже непосредственно с датами ритуалов. Вроде бы звучало не так сложно, но пока София разобралась во всех этих мелких значках, закрепленных за планетами, уже и волосы высохли, завихрившись снова упрямым беспорядком, и Винки закончила с готовкой. Позвала её к столу. Колдун отказался. Бульон и правда оказал живительное свойство, и София надеялась, что это лишь потому, что простая здоровая пища сама по себе имела целительский эффект, а не потому что эльфовы руки приправили блюдо ещё каким-нибудь магическим ингредиентом. Тепло, сохранившиеся в теле от супа, было очень кстати, когда колдун сдержал всё-таки обещание и — уже в перчатках, разумеется — за локоть переправил её, относительно восстановившуюся, наконец обратно. София продрогла в ту же секунду, как вышла из его дома, и ещё хуже стало, когда очутилась около своего. Всё это — молча. О чем им разговаривать? Никакие планы обсуждать не было смысла. София — приманка. На этом, надо думать, всё. Жить и ждать, когда её снова попытаются убить. Несмотря на глодающий её изможденные кости холод, София не сразу поспешила в дом, по покою которого, почему-то, за эти сутки даже не слишком истосковалась, хотя должна бы. Лай её задержал снаружи. Фокля… Колдун ещё даже не ушел, а её ноги, всё ещё ватные, уже понесли к вольеру. Кто-то из семьи, кто выгуливал её питомца в её отсутствие, оставил ключ в замке, поэтому София открыла его свободно, а пока открывала — Фокля уже узнала хозяйку. Вскочила пружинисто на лапы, прыгая вокруг себя, виляя хвостом, полная щенячьего восторга, и скулила жалобно, соскучившаяся. Только калитка распахнулась, София опустилась тут же на землю, чтобы обнять теплую мягкую тушу обеими руками. На плечо неуклюже, не с первого раза, вскарабкалась её лапа, отвечая на объятие, и София прижалась ещё крепче. Едва не дрожала — от холода или скопившихся чувств, нашедших лазейку наружу. Уткнулась в черную шерсть на загривке. Она даже не представляла, как сильно ей это было нужно все эти часы. Кого-то родного рядом, растаять в этом живом тепле, не думать… — София!.. Вот об этом. Глаза обреченно прикрылись. Медленно набрала в легкие воздух, а с ним надеясь захватить и терпение на всё грядущее. — Боже мой, София, — голос стремительно приближающейся матери. — Где ты была? Неохотно всё-таки отцепившись от Фокли, опираясь для того на её спину, София поднялась на ноги. Бросила мимолетный взгляд на место, где был колдун: никого. И крестик молчал. Действительно ушел. Сумасшествие, что на какую-то крохотную секунду ей почудилось, будто, останься он, ей было бы проще. Был рядом, когда она говорила с культом, почти вовремя оказался рядом, когда её убивали, но с этим врагом ей справляться самой. Не «врагом», нет, Господи. Конечно, нет. Ужасные мысли. София качнула головой, отмахиваясь от них, пока запирала калитку обратно. И только она от вольера отвернулась, как оказалась уже в материнских объятиях. Закрыла снова глаза, чтобы это пережить и не поморщиться. Отторжение почти физически выламывало желанием отпрянуть поскорее, но София, сцепив зубы, держалась. — Где ты была? — повторила матушка. — Что произошло? Мы уже всех обзвонили, уже сообщили полици… — прервала себя. Напряглась и отстранилась, вглядываясь слишком пристально. — От тебя пахнет мужским одеколоном? Мужским гелем для душа, поправила София мысленно, но благоразумно закусила язык. Всё равно отвечать не пришлось, матушка уже переключилась на ещё более лакомый повод выесть нутро: — Что с тобой? — зашарила глазами по осунувшимся чертам дочери. Заключила её щеки в холодные ладони. — Ты что-то употребляла? — Что? Боже, конечно, нет… — Лучше скажи правду. Какую? Серьёзно хочет её услышать? И матушку от правды, и Софию от матушки вовремя спас отец, оставшийся в дверях. — Идите внутрь, — прозвучало благоразумное предложение. Они обе ведь стояли без верхней одежды. На отца София пока не решалась посмотреть. Не поднимая взгляда с травы, поплелась послушно в дом и только на каком-то десятке шагов осознала вдруг, что чего-то не хватает. Пустовато рукам. Револьвер… И юбка. Но в первую очередь злосчастный револьвер. София оставила его у колдуна. Совсем завозившись с этими астрознаками, оставила единственное свое оружие, и это понимание кольнуло отвратительно, замедляя неосознанно шаг. Матушка положила руку ей на спину, поторапливая. Возможно, это и хорошо отчасти, в том смысле, что Софии не пришлось отстаивать неприкосновенность свертка, который её мать наверняка попыталась бы забрать у неё из рук. Но что делать-то теперь?.. Если, оставшись одна, София призовет его с просьбой вернуть ей оружие, он сломает ей палец за «ложный» призыв? Даже и не это важно — вернет ли он вообще? Господи, как можно было так сглупить?.. Уже в доме ей очень хотелось побежать скорее наверх, закрыться в комнате и спрятаться под одеялом, чтобы оставить всё случившееся позади, но София понимала, что не могла. Поэтому сразу же, сходу, не давая себе времени одуматься, вздохнула — и: — Я не помню, что произошло, — выдала на выдохе. — Правда. Как летом, когда выбежала из машины в лес. Это был самый благоприятный вариант. У неё было предостаточно времени придумать детально какой-нибудь более толковый вариант, но везде находились свои прорехи. Новым друзьям из философского факультета понадобилась внезапно её помощь? Верно, настолько внезапная, что оставила куртку, вещи и даже не попыталась связаться с семьей целые сутки, так еще и вернулась с видом мертвеца. Стало плохо и ей помогли, приютили прохожие? Это Даллхем. Её отца знают все прохожие. Уж точно не составило бы труда отвезти её домой, это лучше, чем держать у себя, так еще и без доступа к телефону. Поэтому, вместо того, чтобы избегать все эти возможные дыры, проще притвориться, что дыра — вся её память. Раз уж и так не впервой. А родители молчали. — Я очнулась за городом, — продолжила она, разминая успевшие замерзнуть и уже потихоньку согревающиеся пальцы. — Меня подобрали небезразличные люди, но, не знаю, что со мной было… почему-то было слишком плохо, чтобы сказать адрес или телефон. Поэтому меня на время приютили. А как стало легче, помогли добраться. — И где эти небезразличные люди сейчас? — уточнил отец, без колкости. Обычное закономерное желание прояснить неясности. — Они просто выбросили тебя у дома? — Сказали, им неловко пересекаться со святым отцом. Не самые праведные люди. Спасибо за её истощение, не давшее иронии слишком уж явно проскользнуть в голос. Матушка же пробормотала тем временем что-то про кару Божью… — Ты точно ничего не утаиваешь? — спросил отец прямо. Теперь уже пришлось заставить себя посмотреть в эти голубые, препарирующие её идеально наточенным скальпелем глаза. Выдержать. Ответить бесстрастно и — она надеялась — твердо: — Ничего. Непонятно, верят ли они. Совсем ничего непонятно. Матушка нервно теребила в пальцах подвеску, раздумывая. Отец сидел в кресле неподвижно. Тишина — звенящая. Такая неуютная, от любого лишнего движения задребезжит, расколется на осколки, и те вопьются в кожу. София хотела уже было уточнить, может ли она отправиться наверх, потому что, по правде, тело всё больше норовило сложиться шатким бумажным домиком. Но матушка вернула себе голос раньше. Опередила её — целой дробью вопросов: — И как далеко тебя увезли? Кто именно это был? Сколько их?.. Мужчины?.. — Джози, — осек её неожиданно отец. — Я думаю, Софии стоит отдохнуть. Ничего себе. Ей бы быть благодарной, а благодарность и близко не подступала, прячась за жестяными пластинами недоверия. Дурной это всё знак. Очень. Матушка недовольно вздохнула, но всё же замолчала — не шла никогда наперекор мужу. Её отпустили. В ванную и спать: час не настолько поздний, но сил настолько мало. И стоило оказаться в своей спальне, смыть с себя не её запах и перебить своим шампунем, переодеться, лечь в свою постель, всё вдруг показалось совсем ненастоящим. Ничего этого не было. Колдуна-номер-два, ранения, Ада, чужого дома и чужих фотографий. Никакого маленького существа, пугающего чрезмерной и неоправданной заботой. Всё — иллюзия. А шрам, рассекающий диагональю живот… Если повезет, о нем она научится не думать тоже. *** Софию можно наречь оптимисткой, раз она сочла, что её состояние позволит ей отключиться крепким сном до самого утра. Наоборот, сон рвался на кусочки. Не кошмары, но образы, отпечатавшимися за сутки на сетчатке и иногда настолько яркие, что София путалась, где явь, а где нет. Просыпалась, глядела в темноту и не была уверена, что дома, пока взгляд не захватывал части знакомой обстановки. Когда эту темноту, встречающую её каждый раз, потеснили предрассветные сумерки, София устала просыпаться, засыпать и снова просыпаться. Выбравшись из постели, в льняной ночнушке отправилась вниз, сделать хоть глоток воды. Ожидалось, что все спят. Безмолвие дома именное такое — дремотное. Ни люстры, ни лампы нигде не горели. Уже налив себе из кувшина стакан воды и делая глоток, София — в этом сером, немного синеватом свете — различила неожиданно боковым зрением высокий силуэт. Душевно истощенная, не вздрогнула даже. Колдун-номер-два всё равно не мог здесь появиться, если колдун-номер-один не врал. А сам он… не пугал. В данный период их сотрудничества. Это, в любом случае, оказался всего лишь отец. Уставший, вероятно, не отдыхавший совсем за все эти сутки, что вкроило в его черты тени, слегка его старившие даже при отсутствии явных морщин. Впрочем, взгляд его, чистейше голубой, глубокий, взаправду часто напоминал старца. — Не спится? — спросил он, и София кивнула. Она — у кухонной тумбы, он — в дверях, ведущих из гостиной. — Надеюсь, тебе уже лучше? — Да, спасибо, уже полегче. А ты почему так рано? — Много мыслей, — признался откровенно. — Думал помолиться, чтобы прояснить голову. В его руке — четки, и он поглаживал задумчиво пальцем большую каменную бусину гранатового цвета. Ещё один её кивок, на этот раз понимающий. Часто бывало… Отец вовсе спал не так много, даже в спокойные дни. В любые. Хоть вставать раньше всех пристало бы матери и дочери, потому что именно на них было большинство домашних обязанностей, но в большинстве случаев, в какую бы рань София ни спустилась, отец уже был здесь. Иной раз задумывалась — спит ли вообще?.. Отец развернулся, направился обратно в гостиную, и, чтобы не мешать ему, София сполоснула быстро стакан. Решила вернуться поскорее в спальню. Держась за перила, чтобы преодолеть эту пытку-лестницу, поднялась уже на три ступени, когда вдруг: — Помолишься со мной? София остановилась. Взглянула на отца, что даже не смотрел на неё, был к ней спиной, уже опускаясь на колени перед крестом в небольшом пространстве гостиной, освобожденном от кресел. Несмотря на вопросительную интонацию — не приглашение. Утверждение. Хорошо… пожалуй. Ей и стоило бы. Как раз стоило бы, потому что за эти сутки она пропустила столько обязательных молитв, сколько не пропускала годами. Но почему тогда так тревожно? С каждой минутой сумерек вся эта синева должна рассеиваться, бледнеть, но почему-то воздух густел. Её шаги были неторопливыми, чрезмерно, как если бы взаправду делались через вязкую гущу. Как ни оттягивай момент — вскоре София оказалась рядом. Уже готова была опуститься на колени. — Не так. Замерла. Напряженно застыла, когда отец вежливо поправил её. У неё и веки перестали моргать, и сердце билось не так резво. София надеялась просто раствориться в этой секунде осознания, чтобы уставшее тело слилось с манящей серостью предстоящего рассвета. И тогда бы ей не пришлось. Глупо, ведь это все равно неизбежно. Это было неизбежно уже не первую неделю, просто чаша отцовского терпения наконец истощилась. А София так старалась. Годами. Отчаянно старалась быть хорошей — нет, безупречной — дочерью, глотать неположенные эмоции, глушить обиды и мелкие желания, всё, абсолютно всё предосудительное. Только бы не давать поводов. И получалось же — до этого лета. София даже не вспомнила бы, когда последний раз… но очень уж много тайн. Очень, очень много тайн она прятала, а её отец — не слепец и, что хуже, не глупец. Будь София более привычна к тому, чтобы плакать, в глазах встали бы уже слезы от бессилия. Такая беспросветность со всех сторон, то с одной, то с другой. Глухая и бездонная, сколько бы ни вычерпывать, уже практически смешно. Ни слез, ни смеха. София покорно направилась к шкафу, где хранились священные атрибуты. Рядом с флаконами святой воды лежал тканевый мешочек, грузный, предвещающий своим весом нечто уже слегка забытое. Забрала его и направилась обратно к отцу. Содержимое высыпала на пол. Разноформенные осколки битого камня рассредоточились по половицам, и София понадеялась, что не слишком потревожила шумом покой матери и братьев. Это просто камни, успокаивала она себя. Все равно что постоять на крупе, дети совершенно разных стран переживали подобное испокон веков. Стояли часами, а тут всего-то… Розарий целиком читался не дольше двух. София опустилась аккуратно на устлавший пол каменистый слой, впившийся тут же в голые колени острыми гранями. Даже небольно. Дискомфортно. Больно становится примерно на пятой скорбной Тайне — София считала, из любопытства, в подростковом возрасте. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — отчужденно прошептала она, с той же отрешенностью перекрещиваясь. Отец, неизменно спокойный, внимательный, наблюдал за ней, и когда она приступила к «Верую», негромко присоединился, расслаивая её шепот надвое: — Верую в Бога, Отца всемогущего, Творца неба и земли, и в Иисуса Христа… Тянуло приподняться, перераспределить вес, но это напрасное искушение. Главным было, напротив, не двинуться ни на дюйм. Если начнет ерзать, пытаясь устроиться удобнее, сделает только хуже. Ускорит обострение муки. Мягкий стук бусин — отец отодвинул на нити первую, отсчитывая четками количество молитв. «Отче наш», а после неё — «Радуйся, Мария», и тогда уже уголки губ Софии дрогнули, едва не допустив смешок. Потому что «Радуйся, Мария» — молитва о Вере, Надежде и Милосердии. Но это и не наказание, напоминала она себе. Не наказание, а профилактика. Боль открывает душу. Обнажает сердце. Трудно слукавить при разговоре с Богом, когда у тебя отнимаются ноги. А они уже потихоньку начинали. Онемение от въедающихся в кожу углов охватывало пока только колени, но и это покалывание — малоприятное. Уже на зачитывании «Сретения Спасителя со своим народом» оно, всё ещё легкое, перебралось и на голени. Её голос лился, не сбиваясь, хотя боль начинала отдавать в раненый живот, за который хотелось схватиться и утешить себя. София сидела прямо. Шептала, поглядывая на отцовские четки, на количество уже отсчитанных темно-бордовых бусин, чтобы не напутать порядок. — …Он грехи наши Сам вознес телом Своим на древо, дабы мы… Шепот сорвался всё же, когда нерв, продавленный камнем, стрельнул особенно сильно. Отец прервался тоже. Понимающе выждал, когда София соберется, — нисколько её не торопил. Глубокий вдох. Выдох. Ей и правда нужно собраться, это же ещё даже не половина. — …дабы мы, избавившись от грехов, жили для правды… ранами Его вы исцелились… Как она и запомнила: всего лишь середина второго набора Тайн, а уже тяжеловато. Крадучись, жар подбирался всё ближе. Жалил. Колени уже понемногу горели, переползая этим затеканием всё больше в икры. Было в этом что-то ироничное. Пускать в себя боль именно на той части истории, где Иисус распят за грехи. В отрочестве София научилась от ощущений тела отключаться, уходить в молитву с головой, впитывая каплю за каплей единение с Его историей, но, Боже, это было так давно. За последние месяцы её дух закалился, зато начисто растерялся весь иммунитет к физическим испытаниям. Особенно сейчас, когда ей и без стояния на камнях сложно не развалиться. Жжение усиливалось, растекаясь пульсацией. Дыхание становилось реже, глубже, и голос подбивала дрожь. Чудилось, что колени, воспаленные, разбухают, обращаются в мягкую массу, податливую глину, в которую камни врастают наживую и добираются этой жгучей глубиной до самых костей. Те так и растрескаются скоро. Раскрошатся, и она больше не встанет, навеки преклоненная перед Господом. А молитва прерывалась. Чаще, и чаще, и чаще, и это плохо. Чем быстрее она с этим покончит, тем лучше, поэтому нужно продолжать — через силу, через плывущее зрение, через автоматизм, заставляющий едва шевелящиеся губы озвучивать намертво заученное. — …и померкло солнце… и… и завеса в храме раздралась по средине… Её уже немного колотило. Тело само, рефлекторно, немного сдвинулось, чтобы убежать от боли, и та вспыхнула ещё более яркими искрами. София дернулась, зашипела сквозь зубы. Зажмурилась, продолжая: — …копьем… пронзил Ему… ребра. Бархатистый тон отца, вторящий ей, был единственными подпорками, помогающими не рубить слишком уж часто строй молитвенных слов. София вслушивалась, только бы не вслушиваться в немой крик собственного тела, мечтающего о конце. Ей нужно дочитать, и тогда всё закончится. Дочитать. И закончится. Всё закончится. Читать, читать и читать. Ноги и вовсе уже едва ли чувствовались её частью. Охваченные пламенем, были чужим куском чьей-то плоти, приштопанной к ней по случайности. Кровь под кожей тоже бурлила, шумела иступленным бегом, мечтая вырваться наружу. Но это редкость, чтобы осколки камней правда рвали кожу. Случалось всего раза два или три. Ускользнул от внимания момент, когда всё-таки согнуло. Сцепленные замком пальцы прижались к животу, неосознанно, будто бы, если уберет, шов разойдется, и хлынет снова кровь, вывалятся внутренности, смешиваясь в одну кашу с камнями. Рассудок понемногу расщеплялся, сливаясь воедино со строками евангельских событий. Ни одной посторонней мысли. Только Божье слово, вкраивающееся в подкорку. Третья, последняя пятерка Тайн — как в тумане. София более чем уверена, что напутала где-нибудь слова или целые стихи местами. Будь отец жесток, мог бы заставлять её возвращаться к началу каждый раз, когда она ошибалась или даже просто чуть запиналась. Но он, наоборот, подсказывал ей. Направлял. Его наставляющий голос — якорь в этой заслуженной почти-агонии наряду со стуком бусин, отсчитывающих каждое шестистрочное «Радуйся, Мария», которое нужно повторять по десять раз после каждого набора пяти Тайн. Если считать все повторения за отдельные молитвы, всего — сто пятьдесят священных текстов, символизирующих сто пятьдесят псалмов. Не так много, если читать, стоя просто на коленях. На камнях — бесконечный текст. Заполняющий до краев, стучащий в венах пульсом, стелющийся под слипшимися веками строка за строкой, чтобы прочувствовать отпечаток каждой буквы на изнанке духа. Мера поучения. Очищения. Это даже не жестокость. Отец заботился о ней. О чистоте её души — она же и сама хотела отмолить все накопившееся за последнее время грехи? Отрезать по слою все грешные мысли? Если бы София оставалась и дальше правильной дочерью, всего этого бы не было. — Аминь. Жалобным стоном. На последнем издыхании, чудо, как хватило сил. Как не отключилась на последних, завершающих стихах. Сотрясаясь прокатившейся по позвоночнику судорогой облегчения, рухнула вперед, чтобы снять с камней хотя бы немного веса. Ещё не весь, не отдирала себя от них, потому что это было бы новым, кислотно-щиплющим оттенком боли, на который тоже нужно сперва морально настроиться. Пока ещё она могла кутаться в прежнее. Уткнувшись лбом в пол, пытаться пережить, передышать, передрожать отголоски. Отец где-то на фоне поднялся с колен — она слышала через плотный гул в ушах скрип половиц. Сглотнув, протолкнув рваный вдох через сжатую глотку, уточнила: — И пост?.. Розарий на камнях у них в семье никогда не шел в одиночку. Поэтому нужно было удостовериться. Исключить недомолвки. — И пост, — мягко подтвердил он. Голод, иными словами. Во имя укрепления духа, чтобы зашлифовать полученный урок созерцания. София выдохнула обреченно, совсем размякая на полу. Сейчас уже отец ушел, но когда она чуть придет в себя, нужно будет уточнить, на какой срок. Если не какие-то всего-навсего сутки, а дольше, как и бывало чаще всего в отрочестве и юности… При её нынешнем состоянии долгий голод её точно добьёт.