Глава XVI. Ибо плоть желает противного духу

Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти, ибо плоть желает противного духу, а дух — противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы.

(Гал. 5:16-17)

Алая капля сорвалась с неба и растворилась в светлых волосах мутным пятном. За ней — ещё одна. Скатилась полоской по виску, щеке, подбородку, падая кляксой на вырвиглазно белоснежную рубашку. Третья попала на челку. Прилепила короткую прядку к шраму над бровью и стекла ниже, прерывистой змейкой от глаза до уголка губ. Маглу нисколько не беспокоил кровавый дождь над её головой. Глаза даже не моргнули. Не смотрели вокруг на разверзшийся катаклизм, накрапывающий сначала кровавой моросью, но разгоняющийся постепенно до косой стены ливня. Только на него, как будто это он наводнил тучи мертвечиной. Не обвинением — неестественным спокойствием. Меланхоличной голубизной. Единственный ясный оттенок в багряном потопе. Нетронутый, неприкосновенный, практически подсвечивающийся среди вяжущего красного. А этот красный окроплял, выпрямляя, мелкие волны её прядей, облеплял одежду, приклеивая ткань вплотную к линиям её плеч, ключиц, груди, талии, перекрывая белый цвет. Небо красное, воздух красный, земля красная, её и не видно в этой луже крови, уровень которой стремительно поднимался. Уже по щиколотку, по голень, по колено. Девчонка протянула к Барти руку. Бледные, тонкие, уже тоже замаранные кровью пальцы. Сомкнуться на горле, предположил он, но вместо этого она скользнула по цепочке самыми кончиками, едва весомо, поддевая крестик, почему-то висящий не на запястье. Натянула. Потянула на себя. Цепочка впилась в шею, вынуждая наклонить голову. Наклониться к ней. Плавно и без сопротивления, потому что зачем? Его ничего не коробило. Занятно посмотреть, что ещё она вытворит, и поэтому на губах — только поддразнивающая ухмылка. Близость к её лицу беспокоила не сильнее конца света вокруг. Близость запредельная, даже большая, чем когда он стоял под дулом её пистолета у фургона. Но теперь обе его руки убраны за спину, позволяя ей делать всё, что заблагорассудится. Не делала. Ничего. Рассматривала его на расстоянии пары дюймов, давая поблуждать вдоволь глазами и по ней. Дорожки крови очерчивали мягкие черты, задерживались каплями на светлых ресницах, скапливались на губах. Приоткрывшихся ради глотка воздуха. Не захлебнуться в дожде. Давление цепочкой на шею увеличилось. Заставило податься ещё чуть ниже. И где-то в полудюйме «до» — её рука дёрнула ещё сильнее, утаскивая за собой в резко поднявшееся багряное море. Утопить, утопить обоих, утопить в крови — густой и неожиданно чересчур реалистично горячей. Горячими оказались наволочка и простыни, нагретые от собственного тела. Барти зачерпнул ободранным вздохом воздух. Уставился в потолок. Грудная клетка поднималась и опускалась, всё поднималась и опускалась, пока взвинченное тело скручивало последствиями… кошмара. Ладонью провел по лицу, чтобы стереть увиденное. — Сука, — выдохнул хрипотцой, заглушенной из-за руки, которую так и оставил на лице. Уже вторую ночь подряд. Как выпроводил девчонку из своего дома, так и началось. Но если вчера он и не запомнил даже, только в какой-то момент посреди дня словил невнятное, мерзостное ощущение, что ему, вроде как, ночью снилось что-то, связанное с маглой, то сейчас совсем кретинизм. Всё росло желание выкопать могилу Стивенса, если ублюдка вообще кто-то захотел бы похоронить, воскресить и убить ещё раз. Убивать раз за разом, пока не надоест, пока не вымоет кровью всю эту дрянь из головы. Если бы тот только не ляпнул тогда про осквернение. Если бы только, Салазар, не ляпнул, больной на голову утырок, забивший и распрямивший себе все извилины этой их магловской дурью. Надо было не только руки, но и язык ему отрезать, заставить прожевать осколками выбитых зубов и протолкнуть в глотку, чтобы захлебнулся к чертям. Уже поздно, и оставалось только саму девчонку прикончить, как и планировал уже будто бы мерлинову вечность назад. Удавить, освежевать, расчленить, что угодно, пока не залезла своими вшивыми магловскими корнями ещё глубже под кожу. Но теперь уже от него ничего не зависело. Сектантский подонок мог объявиться завтра, или через неделю, или через месяц, а до тех пор Барти лучше просто держаться от маглы подальше, пока крыша не уехала с концами. Отдаст ей на днях пистолет, чтобы оставить шанс, что её не зарежут прежде, чем он успеет прийти, и забудет, пока крестик ему не напомнит. Барти поднялся корпусом, пока не вылезая из кровати. Расположил локти на полусогнутых коленях. Всё смотрел, ещё не избавившийся от осадка из-за бредового сна, в темноту. Ну, подсознание же всегда дурит? Выкидывает любую околесицу. Чаепитие с гигантским кальмаром, корпоратив дементоров в Азкабане, дуэль против корнуэльского пикси. Святоша-магла, тянущая его за крест к себе, чтобы… утопить. Очевидно. Снам вообще не надо искать объяснения, что бы ни вещали преподаватели по Прорицаниям в школе. Только если… физиологически. Да, так. Смехотворно примитивно и поверхностно. По великолепному стечению обстоятельств, девчонка — единственное подобие на женщину в его буднях, мозолящее ему глаза. Очень далекое, очень сомнительное, но кто ещё? У него вся жизнь — служение Темному Лорду, из женщин пересекается только с Беллатрисой и Розье, и тут и объяснять себе не надо, почему он в их сторону не смотрит и не посмотрит. Как и в сторону маглы, не смотрел бы даже под угрозой Авады, если бы не гребаный Стивенс. Открывший ему в голове какой-то мелкий ржавый кран, из которого теперь подтекал наружу мозг. Может быть, ему просто нужно последовать примеру сослуживцев и пойти найти себе кого-нибудь в баре. Вспомнить былые времена. Когда он только-только освободился из-под империусного гнёта четыре года назад, пустился сперва во все тяжкие. По утрам просыпался не только с похмельем, но и в чужих постелях чужих квартир. Наверстал упущенное за дюжину лет неволи, пресытился и ушел обратно с головой в службу. Ненадолго хватило. Видимо. Нет, это просто смешно, магла где-то в тот период времени ещё только в школе доучивалась. А когда он уже за решетку Азкабана угодил, сколько ей было? Лет пять? Но сейчас-то ей не пять. И что? И то. Всё равно малолетка. А Барти не педофил. И не зоофил, не ксенофил, не какие-там-ещё-филы бывают. Не извращенец, чтобы даже просто смотреть на малолетнее существо, лишенное даже капли магии и наверняка маниакально целомудренное, настолько, что в обморок свалится, если какой-нибудь бедолага отважится прикоснуться к её мизинцу. Эту мысль выпихнула другая, подбивая фактом её удивительно разнообразной биографии. Ей же озвученным. Эти её подростковые эксперименты с подружкой. Той самой, чьё лицо он видел даже, ту её вызывающую одежду и зелёные глазища, обведенные чёрным, и это позволило мозгу, всё ещё не отошедшему после сна, случайно и мимолетно воссоздать в фантазии мелькнувшую на секунду картинку, как эти две… Барти мученически вздохнул. Выбрался всё же из кровати, чтобы направиться в ванную. Хотелось бы сказать, что исключительно для того, чтобы там вывернуть кишки наружу из-за вспыхнувшей тошноты — уместной, закономерной и правильной реакции на весь этот поток сумбура в голове. Но на деле? Ему не помешал бы холодный душ. *** — Да уж. Трещина в упадке. — …жалуется Барти Крауч, заглядывающий сюда, только чтобы поворковать с малышом Боулом, — прокомментировал Причард, ждущий за стойкой, когда ему плеснут ещё виски. Барти опирался на ту же стойку локтями, спиной к бармену. Оглядывал равнодушно практически пустой бар. Рано ещё для сборищ. Часов девять вечера. Ещё не подползли. Это Барти уже скоро завянет комнатным растением у себя дома. Был ещё вариант пойти наконец отнести пистолет, но по необъяснимым причинам не хотел. Его закинуть можно было бы и в отсутствие девчонки, оставить у неё в спальне. Но так он тоже не хотел. — Ладно те, кто работает, но остальные придурки где гуляют? — Не всё же им мозг пропивать. Барти посмотрел на Причарда вопросом. Непонятно, серьезно ли он это сейчас, но выдержал он только пару секунд этого взгляда — потом усмешка смяла ещё больше рубец ожога на скуле. — Думаешь, у бравых воинов Темного Лорда не бывает безобидных хобби? — Какое? Складывать оригами? Ещё органы у маглов воровать руками других маглов, как Барти уже выяснил, но вряд ли Причард об этом. Конечно, не об этом. Причард фыркнул: — С пьедестала лордовского любимчика вообще на простых смертных не обращаешь внимания? Немой вопрос во взгляде возрос. — Ну, допустим, твой ненаглядный Боул, — стал Причард раскручивать мысль после глотка виски. — Увлекается артефактами. И книжками. Коллекционирует, может, но в Лютном переулке только в таких лавках его и встретишь. Для Пожирателей Смерти — не редкость и точно не повод в чем-то его подозревать, и всё-таки Барти, обрабатывая новый вскрывшийся факт, слегка нахмурил брови. А Причард продолжал: — Твоему дружку Лестрейнджу, похоже, не хватает крови на рейдах. Балуется охотой. Сначала Барти от этого мысленно отмахнулся, потому что, собственно, и что? На фоне интереса к темномагическим книжонкам — ничего настораживающего, ходить стрелять по дичи. И в ту же секунду, как он об этом подумал, всплыли в памяти картинки подстреленного магией оленя, которого поймать Кроуфорду помог таинственный мудак. Не только оленя, но и всю эту очаровательную коллекцию жертв для масок остальных зверей. Эта мысль мозг отторгал. Лягалась и не поддавалась осмыслению. «Дружком» Лестрейндж ему не был, но всё же факт общего преступления много лет назад, за который их вчетвером дружно и распихали по тюремным камерам, оставил некоторый след. Меняя тему, Барти спросил: — А Трэв? — О, Гектор Трэверс, — протянул Причард с насмешкой. — Особенно загадочная личность. — Вы разве вдвоем не спелись? — Спелись-то да, но вот о том, что он вечно забывает в магловских районах, он почему-то не очень охотно распространяется. Они сговорились все? Надо было им, каждому из его круга, разобрать себе по ярлыку с подозрительными увлечениями? Ты параноишь, напомнил он себе. Зациклился уже на неуловимом ублюдке, мерещились знаки повсюду. Хотя на деле буквально у каждого в рядах Лорда можно подыскать как минимум по одному пункту биографии, который будет прямо-таки кричать о том, что ну вот он — уж точно тот, кто Барти нужен. — И с чего это ты сам вдруг такой внимательный к другим? — обвел Барти этого сплетника взглядом. Как всегда, с иголочки. Брюки, рубашка, дорогие часы. Уложенные аккуратненько волосы. На ожог, если очень постараться, его вечные девицы при таком наборе могут и не смотреть. — Или вы тут всегда, как только собираетесь своим кружком по интересам, сразу начинаете делиться пристрастиями? — Я журналист, Крауч. Мне положено. — Он запил это заявление ещё одним глотком и поморщился. Вряд ли от крепости. Скорее уж от несправедливостей жизни: — Даже если Фадж заставляет меня писать только всякую светскую мишуру о том, как пьяный Джонс сорвал свадьбу у Гринграссов или как Забини скупили себе пару десятков картин с саламандрами. Резонно. Причард лениво развернулся, как Барти, спиной к стойке, оперся на неё и тяжко вздохнул. Сложна нынче жизнь газетчиков. И даже когда Темный Лорд скинет Фаджа с министерского поста, Причард не избавится от писательского ярма. Будет строчить уже под лордовскую диктовку. Не то чтобы врать магическому обществу… Приукрашивать. Тем временем в Трещине сейчас, кроме них двоих, — одиноко сидящий над стаканом малознакомый Пожиратель, небольшая разнополая компания в углу и ещё одна троица за столиком. Джагсон, его компаньонка, на бедре которой он держал руку, и ещё одна. Её скучающая подружка. Нога на ногу, в пальцах сигарета, подбородок опущен на подпорку в виде своей ладони. Эта дама в тоске, конечно же, не ускользнула и от внимания Причарда. Который переглянулся с Барти и, не очень старательно играя в сожаление, начал своё: — Я бы с удовольствием с тобой ещё побеседовал, но… — Иди, — закатил Барти глаза. — Ты бы, знаешь, тоже себе кого-нибудь подыскал, если ещё этого не сделал, — посоветовал Его Мудрешейство. — Какую-нибудь блондиночку, что развлекала бы вечерами. Заявлял это, смотря на Барти поверх стакана, из которого допивал оставшееся на дне пойло. Барти искривил презрительно линию губ. — Блондиночку? — Почему нет? Тебе бы подошла. На этом несомненно профессиональном умозаключении Причард уже развернулся и направился к столу с троицей. Обошел так, чтобы оказаться за стулом беспарной дамочки. Оперся на спинку, наклонился, и девушка сперва напряглась, дернулась почти, но стоило Причарду о чем-то вкрадчиво заворковать… моментально поддалась шарму. Усмехнулась, стряхивая пепел с тонкой сигареты. И не предпринимала ни единой попытки отодвинуться от навязчивого ухажера. У наблюдающего за ними Барти мысли всё ещё застряли на том «тебе бы подошла». Стрельнуло вдруг по виску напоминание о том, что культист с недавних пор в курсе о его знакомстве с одной блондинистой маглой. И если бы вдруг — верится с трудом, но предположим — под маской оказался Причард, то это он сейчас?.. Барти тряхнул головой. Так и будет в каждом встречном маглофила высматривать? Откинувшись со вздохом ещё больше на стойку, оглянулся через плечо и пробежался глазами по алкогольному меню, набросанному мелом на потертой доске. Очевидно, большинство здесь пили виски, потому что мало кто решился бы экспериментировать, но, может быть… Интригующе звучала Мерлинова Немилость — чистый спирт, разведенный каким-то не внушающим доверия зельем. Или, например, абсент с каплей белладонны… Только вот напьется он сейчас в одиночку, а если к ночи всё-таки подтянется кто-нибудь? У него не развязывался от алкоголя язык — иначе Темный Лорд давно уже выдрал бы ему связки или, как минимум, запретил бы пить, — но всё равно приятного мало в том, чтобы единственным быть под градусом, когда остальные только-только начинают пригубливать. Поэтому, в идеале, ему бы погулять где-нибудь пару часов. Может быть, сходить… к кому-нибудь. Может быть, к «блондиночке». Отдать пистолет, чтобы не осталось причин к ней наведываться, уже без этой ноши вернуться сюда и, возможно, всё-таки попробовать Мерлинову Немилость. *** Божью милость София пыталась заслужить не только молитвами. Конечно, и делом тоже. Её отец — не изверг всё же, учитывал её самочувствие, поэтому пост, действительно, обошелся всего лишь сутками воздержания от пищи. Этого недостаточно. По её же собственному мнению. Недостаточно, чтобы не чувствовать на себе липких следов многочисленных проступков перед Богом. Но достаточно, чтобы себя умертвить, поэтому София предпочла продолжать свой путь искупления не Розарием на камнях и лишением себя необходимых жизненных благ, а трудом. Кроме обычных смен в магазине и обычной работы по дому, София задерживалась подолгу в церкви. Приходила рано утром, когда никого ещё не было, чтобы подготовить всё к богослужениям, и поздно вечером, когда никого уже не было, чтобы прибрать всё после. Для того есть уборщик, но София, попросив отцовского разрешения, снимала с него часть обязанностей. Так удобнее всем. И родители знали, где она, и у неё был запасной комплект ключей от церкви. А кроме того, причина, чтобы не идти домой. Ей не хотелось домой. Туда, где матушка при любой удобной возможности штурмует дополнительными вопросами, пока отец не пресекает, туда, где братья, посматривая на неё, о чем-то вечно переговариваются и замолкают, стоит ей заметить. Один отец оставался, как всегда, участлив. Но кардинально сути это не меняло. Чем позже она возвращалась, тем лучше. Конечно, в рамках разумного, чтобы не заставлять родителей опять волноваться, но и не так рано, как было после работы. Дом колдуна, по-прежнему напоминающий лишь смутный нелепый сон, казался порой и то привлекательнее. Эту мысль София строго себе запрещала. Разумеется. Разумеется, зло заманчиво, и его логово — тем более, на то это и зло, чтобы искушать. Тот самый пряничный домик из сказки, соблазняющий уютом и сладостями, чтобы скрыть, что живет там людоед, который засунет гостей живьем в печь и подаст зажаренными к своему столу. Это могло быть очередной проверкой силы её духа и веры, и София её, очевидно, провалила. Раз праздно принимала еду с дьявольской кухни, спокойно смыкала глаза, не опасаясь подвохов, и ни разу даже не попыталась обратиться к Господу. Таковы были обстоятельства, но что, если ей следовало умереть? Что, если даже в этом она пошла наперекор Его воле? Ничего, ещё будет сполна возможностей, если Ему так угодно. В любой момент. Колдун-номер-два мог поджидать её в любой тени. Но почему-то здесь, в этой едва освещенной, притихшей без людей церкви, не было страшно. Как будто сюда не может ступить нога нечисти, хотя София ведь уже знала, что это не так. И высокие своды, и ряды скамеек тонули в этом глубоком, осязаемом мраке, но у самого алтаря, мягко потрескивая, горели две лампадки, и этого вполне хватало. София уже оттерла воск от подсвечников, начистив их до блеска, и принялась за богослужебную утварь для завтрашнего Святого Причастия. Необязательно было её для этого выносить из сакристии сюда, в алтарную часть, но здесь попросту было приятнее находиться. Не сидеть в четырех стенах, заставленных мебелью, а чувствовать вокруг себя такой простор, что дышалось легче. Кроме того, здесь красивее. Алтарь — пьедестал из натурального светлого камня — иссечен орнаментом по бокам: виноградными лозами и вписанными по углам подобиями небольших колонн. Устлан белоснежной тканью, края которой украшали золотистые нити, переплетённые в тонкие, изящные узоры. Стоящую на ней патену София уже тщательно протерла. Как и чашу для вина. Само же вино хранилось в бутылке, начатой в прошлое Причастие, но не израсходованной до конца, поэтому закупоренной и оставленной до следующего раза. На стекле остались едва заметные винные капли, и это сущая мелочь, правда. Просто нынешняя, чрезмерная скрупулезность Софии требовала внимания ко всем деталям. Всё же лучше смывать с бутылки незначительные пятна, чем думать о том, чтобы уже собираться домой, заканчивать этот день и начинать новый. Рукава белой рубашки, надетой под сарафан, она чуть подвернула в предплечьях, чтобы не мешали. Волосы собрала на затылке в хвост, получившийся объемным из-за непослушных мелких кудрей. Именно затылком София и почувствовала что-то… неладное. Холодок, съежившийся на шее мурашками. Сквозняк?.. Или… Переведя насторожившийся взгляд с посуды в пустоту, где расплывчатым угловатым пятном висело распятие, она медленно поставила бутылку на алтарь. Вторая рука неосознанно потянулась к цепочке. Не взяться за крестик — рано, — а просто… для спокойствия. Удивительно, София даже не вздрогнула, когда это призрачное предчувствие заменил настоящий холод. Холод металла, приставленного сзади к её голове. — Руки вверх, Руби. София с выдохом прикрыла глаза. Всего лишь колдун. Не тот, которого она опасалась. Так уж расслабляться не стоило, хоть она и понимала, что стрелять ему нет смысла. Игрался. Но загвоздка оставалась. У револьверов нет предохранителя. Единственное, что сдерживало револьвер от случайных выстрелов, — чересчур тугой спуск. Чтобы тот вжимался легче, нужно взвести курок. Стрелять, тем не менее, можно и без взведенного курка. Уж мужской руке явно не настолько трудно нажать на крючок и без него. Если вдруг колдуну хватит сумасбродства — любопытства ради, — попробовать всё же… София медленно обернулась. Дуло её же револьвера теперь смотрело ей в лоб. Её беспокоило, по правде, не это. Беспокоило больше, что снова приспешник Дьявола здесь, в доме Господнем. Снова порочил, марал это место одним только своим присутствием. Только теперь ещё хуже. Теперь — без того множества свидетелей рядом, лишь они вдвоем. Наедине в пустой, темной, запертой церкви. — Как ты узнал, что я здесь? Крестик выкладывает ему её местоположение, даже когда она к нему не притрагивается, или?.. — Где ещё ты могла быть? — фыркнул он. Дома, например. Или в трейлере, а не в закрытом уже здании, когда время — десятый час вечера. Вероятно, и дом, и трейлер он мог уже проверить, и это… необычно. Искал её, только чтобы вернуть револьвер? Или ему что-то от неё опять нужно? Оружие он опустил, кажется, недовольный, разочарованный её занудством. Ей-богу, ребенок в теле взрослого. Убийцы. Чудовищное сочетание. Уже буквально через секунду он переключился на нечто, что мигом перетянуло на себя его внимание с несостоявшейся попытки в очередной раз её напугать. Наклонил голову вбок, смотря ей за спину. — Ты что тут, пьянствуешь? Она? Похожа на человека, что пьянствовал бы в церкви? Револьвер, его уже не волновавший, он положил безразлично на столик рядом с алтарем и подошел ближе к начищенным Софией евхаристическим наборам. — Это не чтобы напиваться, — поведала она колдуну, который уже взял, рассматривая, в руку бутылку. — Конечно, не чтобы напиваться. Кто бы напился с одной бутылки вина? Умел же всё извратить. Сам факт того, что он лапал своими руками сейчас стекло, которое она только что дотошно намывала, царапал по нервам, но, пока он не делал что-либо категорически предосудительного, она предпочла бы к нему лишний раз не приближаться. — Это для Евхаристии, — уточнила она, сама не зная зачем, словно бы уж его это образумило. А он посмотрел на неё вопросительно, и София, храня блеклую надежду, пояснила: — Святого Причастия. Хлеб и вино освящаются и становятся Телом и Кровью Христа. Делают всего лишь глоток. Для единения с Богом. Следуя воспоминанию о Тайной Вечере. О том, как Христос разделил хлеб и вино с учениками и объявил, что «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день». Без регулярного причащения к Господу врата Рая для христиан закрыты. Непонятно только, зачем она объяснялась. Объясняла. Не имела права, по сути. Это же Таинство, и посвящать кого-то вроде него в подробности?.. Ему и быть здесь нельзя. Стоять так близко к алтарю, трогать священные предметы. Это уже тягчайшее преступление, что она позволяла ему тут находиться, вместо того чтобы как минимум потребовать, чтобы он исчез ко всем своим чертям, что, конечно же, было бы бесполезно. Но она не предпринимала вообще ничего, и Иисус, пригвожденный к кресту на стене за алтарем, кажется, смотрел на неё с укоризной. Не со злостью, а с тоской. И разочарованием, будто бы. Смиренной печалью оттого, как София вязла всё больше в грехе. — И ты ещё Пожирателям приписывала каннибализм, — припомнил колдун что-то совсем уже далекое. София возразила: — Это и не каннибализм. Скорее уж теофагия. Он изогнул бровь. — Акт поедания божественной плоти. — Звучало нецензурнее. Ущипнуть бы руку, чтобы убедиться, что это не очередной несуразный кошмар. В какой момент они переступили ту грань, когда попытки убить друг друга превратились в подобные обсуждения? Если бы не те попытки, она бы с ним и не столкнулась никогда. Две абсолютно непересекающиеся вселенные. А теперь стояла тут с ним… пока он откупоривал бутылку. София насторожилась. Плечи, до этого слегка опущенные в усталости, снова выпрямились, вся она распрямилась струной. — Что ты делаешь? Вопрос она задала поздно: красное уже плеснулось в чашу. Это просто вино, успокаивала какая-то часть её рассудка. Да, специальное, изготавливаемое винодельнями именно для месс — натуральное, без сахара и примесей, но, тем не менее, всего-навсего вино. Христовой кровью оно становилось только после того, как её отец читал Евхаристический канон. Оно всё равно казалось ей сакральным. Чем-то, созданным не для чревоугодия, уж тем более не для него. — Даже не знаю, магла, — невозмутимо поддел он, беря священный сосуд. Длинные пальцы в этой его черной перчатке, лежащие на позолоченной гравировке — изображении евангельского сюжета — почудились вдруг тонкими щупальцами скверны. — Что, по-твоему, я делаю? Глядя беспардонно на неё, поднес чашу ко рту, как что-то само собой разумеющееся. А София смотрела, оцепеневшая. Глазам поверить не могла. Он совсем… Ополоумел? Струна в ней лопнула — рука метнулась сама по себе. Всего лишь одернуть его, не дать в очередной раз поглумиться над её верой. Перехватил, не смотря даже. Капканом пальцев стиснул запястье. Однако у неё, в отличие от него, осталась ещё одна свободная рука. Ей удалось только совсем немного сдвинуть чашу, которую обхватила поверх его ладони, когда он уже отпивал глоток. Та дернулась, выплескивая часть содержимого. Кривая бордовая полоса побежала от уголка его губ вниз по подбородку. Частично обездвиженная, оттого, что одна рука в тисках, другая — на чаше, София просто подалась вперед, на носках, ловя каплю христовой крови вина губами с его подбородка, прежде чем та пропала бы в никуда. Бездумно, совершенно, движимая чем-то. Как когда схватилась за топор в подвале или полезла над пропастью, оказавшись у обрыва скалы. Мозг включился только секундой после. Низвергнулось осознание. Парализующее. София не вкладывала в это беглое, примитивное действие ничего двусмысленного. Ничего непристойного. Но стоило понять, что она сделала, и казнить саму себя показалось малым. Колдун явно бы вполне ей с этим помог. Его глаза — совсем черные в церковном полумраке — уже расчленяли её взглядом, слой за слоем и кусок за куском. София его таким, вроде бы, ещё не видела. Ни разу. Он даже не отшатнулся в отвращении, наоборот, замер, и был, очевидно… очень зол. Чаще всего веселящийся, насмехающийся даже — или особенно — в моменты кровопролития, иногда немного раздраженный или утомленный… сейчас по-другому совсем. Весь образ шута куда-то исчез, и грудную клетку сводило гнетущей, уже непривычной тревогой. Несмотря на сжатую до желваков челюсть, он, кажется, даже не проглотил это сдавшееся ему зачем-то вино, настолько опешил от её глупой выходки, или, может, София просто не заметила, чтобы колыхнулся от глотка кадык. Ту полоску, очевидно, она не стерла полностью. Наоборот, скорее размазала всего лишь, и этот красный в уголке его рта и на его подбородке, выглядел… Взаправду как кровь. Он сам выглядел сейчас как демон. Настоящий. Окаймленный колыхающимися тенями от горящих неподалеку лампад, неподвижный, подобно дьявольской скульптуре. Какая-то отвратительно порочная, греховная фантазия. До которой её сознание, простодушно невинное, не додумалось бы, поэтому это всё, увы, точно не сон. Ощущалось им, да, мутным туманом дурмана, но быть им не могло. Во сне сердце не трепыхалось бы такой всполошенной птицей, и худшее — София не уверена, что только лишь от ужаса. И тишина. Только этот шум в ушах и ветер, завывающий за высокими оконными витражами. У неё уже немели кончики пальцев той руки, запястье которой он всё ещё сжимал. Больно. Недостаточно, чтобы её отрезвить. Он всё так ничего больше и не делал, поэтому что-то сделать решила София. То же, что уже сделала. Если в первый раз она могла себя оправдать, объяснить всё каким-то несознательным импульсом, то теперь никак. Теперь — намного более осторожно, плавно, ожидая, не обрушатся ли на неё церковные своды. Ожидая, когда он сорвется уже и задушит её руками без всякого колдовства. Он по-прежнему не шевельнулся, даже когда она снова едва весомо коснулась губами кожи, замаранной алым цветом, уже ближе к его рту. Крадя ещё немного пролитого вина. Будь смелее, или безумнее, — и внутрь бы залезла, только бы забрать у него до последней капли то, к чему он прикасаться не заслуживал. Скульптура наконец ожила. Колдун двинулся. Спокойно — как-то чересчур спокойно — отставил чашу обратно к остальным наборам за её спиной. Оттого стал к ней ближе, и София отступила на небольшой, осторожный шаг назад, к алтарю. Он тоже. К ней. Запястье он отпустил, поместив руки по обе стороны от неё. Голову приходилось запрокидывать, потому что теперь он нависал над ней. Змеем, пробравшимся в святую обитель. Тенью, едва не сливающейся со всем этим мраком позади него: он ведь в этой их черной, дьявольской мантии. Тело, руки, даже оттенок волос ещё больше темнил, слишком, — всё закрыто этим темным, открыто только лицо. Прямо над ней. Лицо над лицом. Её грудь тяжело вздымалась, и София из последних сил сдерживалась, чтобы оставить губы сжатыми, не распахнуть, не задышать шумно в панике. Колдун помог. Её лица коснулась искусственная кожа перчатки — надавил пальцем на её подбородок, заставляя раскрыться. София не знала, почему послушалась. Не ведала, что творит. Просто приоткрыла губы и прикрыла глаза, чтобы спрятаться от всего за завесой век. А ещё лучше бы пол развергся прямо под ногами и утащил её в недро земли. Забрал бы отсюда и не дал бы ей… Отчаянно нужно было зачерпнуть хотя бы немного кислорода в легкие, но вместо этого язык заволокло скользнувшей в рот горечью. Насыщенный ягодный вкус. Губы задели губы, мимолетно, только сумасшедший назвал бы это поцелуем. Дыхание рот-в-рот и то бы подошло для описания больше, только вместо борьбы за воздух — проклятое вино. Немного пролилось, покатилось дорожками по щеке, но ту часть, что попала, София проглотила, и даже не передернуло, ни от аморальности, ни от брезгливости, хотя обычно даже от простых касаний к людям… А пить с дьявольских уст… Но вперемешку с ужасом затесалось и невыразимое, абсурдное облегчение. Во-первых, не дала ему испить вина для Причастия, отняла у него всё же этот несчастный глоток. Во-вторых, нечто глубже. Необъяснимее. Вереница последних событий делала с её душой что-то странное, и сперва ей казалось, что тот Розарий с голодом, почти сразу после пребывания при смерти, вернул ей прежнюю ясность мыслей. Наоборот, как оказалось. То было только верхним пластом, прикрывающим весь разброд, а под ним… назревало. Копилось желание, смутно напоминающее какой-то размытый внутренний протест. Ответ одной крайностью на другую. Но этого достаточно. Чересчур. Ей хватит сполна и этого — София стыдливо опустила голову. Его дыхание, обжигавшее её влажные от вина губы, сместилось выше, сперва на висок, затем на макушку. Закрылась, пока сердце не выпрыгнуло из груди, пока не поплавилась кожа на лице, к которому прилила почему-то кровь, вопреки прохладе церкви. Пока не занесло во весь этот незнакомый омут. Не выберется ведь… *** И это всё? Устроила не пойми что — и на попятную? Сразу прятать глаза. Барти даже прицокнул бы укоризненно языком, если бы рассудок сам не провалился от этой мысли куда-то в ту самую яму собственной памяти, куда его зашвыривало последнее время слишком часто. Дочка священника, ломающая принципы, только чтобы… Нет, уж эта «ломала принципы», чтобы их и защитить. Барти не настолько идиот, чтобы подумать, что она просто неожиданно преисполнилась симпатии к дьявольскому отродью. Защищала многострадальное вино, даже не лучшее из того, что он пробовал, и это всё настолько нелепо, но смешно ему — докатился — не было. Уже ныли скулы от того, как сжималась челюсть. Всего несколько дней, как в голове поселилась эта дурь, всего полтора сна с её участием, всего одна незапланированная ночевка с ней же, и что-то он уже как-то… вымотался. От этих незатыкающихся дебатов под черепушкой. Стоял и смотрел на притихшую девчонку. Светлая копна убрана в хвост, открывая линию размеренно вздымающихся плеч, плавный изгиб шеи и частично уши, без проколов. Не наряжалась, не красилась — тусклая, и унылая, и невзрачная, и ему уматывать бы от неё, на все четыре стороны, пока не прибил, а ладони как приварились к алтарю склеивающими чарами. Стоял и ждал. Не удовлетворился ещё реакцией. Ну, давай, магла, чего ты трусишь. Подними глаза. Куда вдруг подевалась вся дерзость? С выходками на сегодня всё? Да, судя по всему. Девчонка потянулась к лицу, просто чтобы вытереть вино тыльной стороной ладони. Размечталась. Барти опять поймал её запястье. Увел в сторону, и магла и среагировать не успела, когда другой рукой он уже схватил её подбородок. Насильно приподнял, наклонил её голову. Для удобства. Языком прошелся по её щеке, слизывая винный терпкий вкус. Краем зрения подмечая, как округлились её глаза. Губы изогнуло усмешкой, опалившей влажную кожу. Барти недолюбливал полумеры. Эту ущербную половинчатость. Если уж растаптывать чью-то веру — прямо под носом у её Бога, подсматривающего за ними вон с того креста, — то до основания крошить. Всю душу её выпьет. В конце концов, Пожиратели Смерти годами использовали магл, как им угодно, он имел право хотя бы попробовать. Для этого же всё? Чтобы волшебники могли делать всё, что захочется? Это не предосудительнее, чем эту же маглу спасать, а в этом он уже немало провинился. Сейчас хотя бы можно было списать на меру наказания за её собственную наглость. Но её ли он наказывал? Хоть немного соображал, что делает? Кончиком носа провел по коже, чувствуя, забивая легкие этим вездесущим здесь запахом ладана. Задрожала. Барти хмыкнул и ещё сильнее запрокинул ей голову, надеясь переломать ей случайно шею, и она против воли приоткрыла снова губы, хватая беспомощно воздух. Он скользнул между ними языком, проникая в горячий рот. Девчонка пискнула, но отпрянуть не попыталась. Оторопела? Не брыкалась, не пиналась, позволяла его языку коснуться её собственного, смешивая привкусы одного и того же вина, и Барти даже не содрогнулся от отвращения. От насмешки над всевозможными запретами… Прошибло жаром. Тем же адреналином, как когда стоял под дулом её пистолета. От воспоминаний сорвало окончательно с цепи. Зубами захватил её губу и с силой укусил, и тогда уже она дернулась. Нет уж, магла, теперь терпи. Перехватил её рукой поудобнее, под хвостом, надавил на затылок, вжимаясь крепче ртом. Он её загрызет прямо сейчас. Просто за сам факт её существования. Чувствуя этот сладкий вкус табу на языке, изучая беззастенчиво её рот и поглощая все её шумные, прерывистые выдохи один за другим, очень ярко представлял, как раздерет губы зубами и напьется грязной, магловский крови, так, чтобы вывернуло наконец, потому что сейчас не тошнило. Мутило рассудок, не тело, прижавшееся вплотную к её, настолько хлипкому, что все эти кости могли в любой момент растрескаться об алтарь. Или хрустнуть под натиском его руки, съехавшей частично с затылка на шею. Большой палец лежал где-то на точке пульса, и мелькнула мысль содрать с руки перчатку, чтобы вцепиться в кожу голыми руками. Хотя бы это он себе запретил. Как единственный оставшийся оплот здравомыслия. А что в её голове? Раз уж отвечала. Уже не свалишь вину на ступор, не просто позволяла ему, впускала, сдаваясь, но и пыталась, как могла, отвечать — неумелыми движениями губ взамен. Руками его не трогала. Стояла бревном, и будь Барти проклят за эту неожиданно сильную, выкручивающую тягу прижаться к этому бревну так сильно, чтобы прочувствовать каждую по-птичьи ломкую кость. Раздробить их все. Именно с этой целью, не иначе, обвил руку вокруг узкой талии, стискивая, ожидая, когда позвонки затрещат. Вместо этого — другой звук. Хриплый, сдавленный полустон из её горла ему в губы. Барти и сам едва не застонал тщедушным юнцом, от злости на неё и на себя, от того, как лизнуло позвоночник пеклом, стекая, приливая кровью вниз. Бездумно скользнул коленом между её ног, втискиваясь, раздвигая, рукой при этом спускаясь к её бедру, крепко сжимая и приподнимая, едва не усаживая на алтарь. Только после этого девчонка образумилась. Оторвалась через силу от его рта, попыталась отвернуть голову, отчего его губы мазнули по линии её челюсти. — Всё… всё, хватит, — взмолилась она в кои-то веки о пощаде, и кто бы подумал, при каких обстоятельствах… Это отчаяние в её голосе, редчайшее, когтями чесало какую-то больную необходимость глубоко в нутре и уж точно не сподвигало к тому, чтобы взаправду отпустить. Барти только немного выпрямился. Сквозь пелену взглянул на неё сверху. Еле дышащую, раскрасневшуюся в щеках. В остальном — бледная как смерть. Как будто вот-вот потеряет сознание. Такими методами он жертв до полуобмороков ещё не доводил. Что тогда нужно сделать, чтобы полуобморок превратить в обморок?.. Но он и задуматься всерьез не успел. Девчонка уже сдвинулась чуть в сторону, выскользнула из его ловушки подлой тактикой: всего-навсего сползла вниз по алтарю. Уселась на пол, заставляя Барти смотреть на неё теперь с высоты всего своего роста. Что, ноги не держат? У него и самого дыхание сбилось, как у школьника. Шумно выдохнул, провел рукой по волосам. То ли ещё не опомнился, то ли ещё что, но даже не было желания прочистить себе рот Экскуро. Отплеваться или хотя бы вытереть губы, которые всё ещё фантомно жгло от своего же натиска. Затишье в голове, как было у него дома, когда только-только её залечил. Будто всадили дозу умиротворяющего зелья. Когда маглу не видел, мотало мысли по всей черепной коробке, но стоило пойти на поводу у бестолкового порыва, и весь этот разноголосый хор мигом заткнулся. Спугнул? Накал спадал, и Барти, не слишком долго размышляя, сел на пол тоже. Перевести дыхание. Сбоку от девчонки, подпирая алтарь спиной. Согнул чуть расставленные ноги, опустил на них предплечья. Намного более свободная поза, чем у маглы, подтянувшей коленки к груди и обнимающей их обеими руками. Щеку положила на них же. Взгляд — в одну точку. Не иначе как убила кого-нибудь только что. Но даже не пыталась отползти от него. Сбежать куда подальше или окатить святой водой и выгнать с проклятьями. Сидела рядом, как ни в чем не бывало, как и он. Всего-то дюймы между их плечами. Свет лампад растекался на слишком малый радиус, и большую часть помещения съедала темень. Откинув затылок к алтарному орнаменту, Барти мог видеть только очертания деревянных скамеек и черную пропасть высокого потолка. Смотрел, ни о чем не думая. Остывал. Хоть и был тут всего второй раз — пожалуй, безлюдным ему это угрюмое место нравилось явно больше. — Будешь теперь полночи отмаливать? — нарушил в какой-то момент тишину, длившуюся так долго, что можно было уже забыть о существовании друг друга. Магла даже не повернулась. Подумал, нарочно не ответит, притворится, что его здесь нет, но ответила — легким кивком, так и не поднимая взгляд. Барти усмехнулся, качая головой. Удивительное создание. Ему, может быть, будет даже немного жаль, когда выйдет через неё на мудака и впоследствии наконец-то от неё избавится. Но это будет, вероятно, не так уж скоро. А пока мог… развлекаться. — Дольше, чем когда было с подружкой? Её брови дрогнули, хмуро и заторможенно, как будто его вопрос не сразу продрался через все слои её отрешенности. Отклеила наконец голову от своих коленок, посмотрела на него недоуменно. Потихоньку осознавала, о чем он, и это замешательство растекалось по её радужкам настоящей усладой, потому что её эмоции, Салазар. Всей из себя сдержанной, вечно серьезной. Слаще не придумаешь. Вроде уже до дна её осушил, а всё равно добирал капли. — Ну, не буду мешать, — беспечно заявил он напоследок. И, предоставляя ей возможность вдоволь погоревать в одиночестве над подкошенной добродетелью, — трансгрессировал из церкви прочь.