Глава XVII. Окружили меня, как пчелы

Обступили меня, окружили меня, но именем Господним я низложил их; окружили меня, как пчелы, и угасли, как огонь в терне: именем Господним я низложил их.

(Пс. 117:11-12)

Чаще всего София избегала именно эту формулировку — не любила её. Затаскана по книжкам, мало общего имеющим с религией, и по дешевым, плоским сценам в экране телевизора. Не любила. Но сейчас в голову не лезли никакие другие мысли, кроме: прости меня, Отче… Ибо я согрешила. Даже не на коленях, крутила слова покаяния не перед крестом. У себя же в постели, лежа на спине, глядя в потолок. Сама не знала, почему не как положено, почему не могла. Ей стоило бы встать на колени. Может быть, на камни. Без отцовского наставления — рассыпать по полу осколки, опуститься на них и простоять полтора часа, даже пусть ноги всё ещё хранили в себе боль недавней порции и вряд ли бы выдержали повторения так скоро. И пусть. Разодрала бы себе гранями кожу, пустила бы кровь, и вместе с той пробилась бы наружу вся грязь. Утекла бы из вен на камни, на половицы, просочилась бы в щели и исчезла бы где-нибудь в Преисподней, зато оставила бы чистой душу. Это было даже не как с полапавшим её Стивенсом — там ободрать бы только верхний слой кожи, и этого достаточно. Но тут не снаружи. Кровь же бурлила не снаружи. Тот непривычный, тянущий жар. Тот же, что и сейчас, всё ещё. София всё ещё ощущала где-то глубоко внутри его отголоски, почему-то неспособные просто омертветь и остыть. Закрывала глаза, жмурила, мечтая заснуть, но заново чувствовала его дыхание, и его язык, и его руки. У алтаря. Перед Его ликом. Почему Ты позволил? Не остановил? Не отвел её, не уберег от искушения. В ответ — молчание, которое не означало одиночество. Наоборот, это Его вечное присутствие. Каждый миг существования, и в церкви, в его обители, особенно. Он — Творец — был там. И не вмешался. Он видел. София чувствовала Его взгляд с креста спиной так же отчетливо, как чувствовала грань алтаря, впивающегося в бедра. Вездесущий, Всемогущий и Всевидящий. А если бы лицом к Нему? Под закрытыми веками очень живо, очень красочно ожило, при каких обстоятельствах она могла бы оказаться в тот момент глазами к Христу. Для чего колдун мог бы её развернуть. Спиной к нему — и лицом к распятию. Наклоняя над алтарем. Господи, прости её. Пожалуйста. Избавь от порочных мыслей. София со страдальческим вздохом перевернулась на бок, обнимая одеяло обеими руками. Щеки полыхали — чересчур душно в комнате. Или, возможно, ей просто не стоило допивать ту чашу вина. Когда колдун ушел, чашу нужно было опорожнить, чтобы заново отмыть, но не выливать же? Впустую? Для чего тогда был тот её собственный порыв, сохранить даже малейшую пролитую каплю, если потом она бы просто вылила всё остальное в никуда? Хоть тогда, в церкви, и опьянило сильно с непривычки, но пока добрела по холоду до дома — уже должно было ослабиться это давление хмеля на мозг. А значит, она не могла всецело переложить вину на вино. Всю вину за эти картинки, что никак не могли улечься на дно и оставить её в покое. Заставляли её тело реагировать неправильным — едва ли знакомым прежде — образом. Навязчивым ощущением тепла, ворочающегося в животе, где-то внизу, подавить которое она попыталась, сжав чуть теснее ноги вокруг свернутого одеяла. И сделала только хуже, потому что неожиданно… приятно. Настолько, что София уткнулась неосознанно лицом в подушку, заглушая отяжелевшее дыхание. Играя на ассоциациях, память подбросила ей тот уму непостижимый, отвратительный — отвратительно распутный — момент, когда колдун впихнул колено между её ног, и юбка её сарафана тогда сковала его движение, не позволила прижаться непосредственно, но фантазия теперь ярко дорисовывала, а что если бы… если бы он вот так же, вплотную, как она обхватывала сейчас проклятое одеяло… будь это его коленом… продолжая притом целовать её. София всё ещё не уверена, можно ли это назвать поцелуем. Он как будто просто хотел убить её своим ртом. Ничего общего с тем, как — единожды в её жизни — её губы соприкасались с чужими. Женскими. Узнать бы ещё, откуда это вдруг известно колдуну, ведь он не рыл в архив её воспоминаний настолько давних лет, но в любом случае — было по-другому. Подростковые ладони с черным лаком на ногтях, обхватившие её лицо. Тоже напористо, но не было в том поцелуе такого количества укусов, выдирающих из неё рваные вздохи, и языка, бесстыдно вторгающегося в её рот. Слизывающего с неё святость. Кормящего взамен вкусом греха, как змей-искуситель, решивший забрать её душу себе. Перекроить изнутри всем тем натиском на её плоть и кости, когда крепко сжимал её в руках. Теряясь в воспоминаниях, София подалась ещё немного бедрами, теснее к одеялу, усиливая давление, это странное, томительное чувство, и подушка поглотила ещё один, куда более шумный вдох. Ударивший вдруг по собственному слуху. Заставивший опомниться. София застыла. Всё ещё тяжело дышала в подушку и смотрела в одну точку, пока через замутненную пелену пробиралось по крупице осознание. Чем она занимается. Из-за кого. Ошпарило, заставило подскочить в постели, от нервозности едва не запутавшись ещё больше в одеяле. Отпихнула его раздраженно от себя. Ночнушка съехала с плеча, задралась на бедрах, и София оправила всё дрожащими руками, подтягивая сразу после этого колени к груди. Сердце било в груди мелкой дробью, и это невыносимо, просто невозможно невыносимо, это всё. Слишком много ощущений тела. Будто его разбудили, все её нервные окончания, все реакции, спустя стольких лет — всей жизни — покоя. Она предпочитала чувствовать себя от него отделенным. Оболочка. Всего-навсего сосуд для души, нужды которой, очевидно, заслуживали куда больше внимания, чем прочие, телесные влечения. Она и не испытывала их никогда. Не было тяги. Никогда и ни к кому. Её никто не привлекал, наоборот, сама мысль о близости с кем-то вызывала дурноту, казалась чем-то грязным, низменным, едва не скотским, как будто этим занимаются только животные, хотя умом она, конечно, понимала, что всё не так. Понимала, что однажды и ей пришлось бы — в браке, допустить, позволить какому-то мужчине, её мужу, трогать её, брать её, таков супружеский долг, но ей и представить это было трудно. Неприятно до самой настоящей тошноты. Отвращали даже сущие, безобидные мелочи, касающиеся людских тел. Чье-нибудь чавканье, даже закрытым ртом, шмыганье, нарочный хруст пальцами, всё, что мешало изоляции от мира вещественного, всё, что напоминало о физиологическом, уязвимом, бренном. София глушила это в себе, запрещала раздражаться, потому что это же всё — творение Господа, людей Он такими создал. Людей, но не колдуна. Он ведь… и не человек. Да, она видела, как он дышит, спит, ест, видела его ребенком, понимает, что внешне он такой же, как любой совершенно обычный мужчина. Но осталось на подкорке это убеждение, что он — нечто иное. Потустороннее, выкованное из колдовства. Демон, как ей привиделось в церкви. Может быть, именно из-за этого, даже после всего, что он делал с её ртом, её как минимум не затошнило, что уж точно случилось бы, будь вместо него другой. Потому что это — что-то излишне… примитивное. То, что ей овладело, не было примитивным, похожим ни на что, что ей доводилось испытывать. От того, кем он был, что он сделал и что может сделать, ужас мешался с восторгом, потому что это рушило всё. Разворотило, вырвало целые куски её устоев, не с корнем, но основательно, заполняя образовавшуюся полость греховным, плотским удовольствием. Он даже не дал ей шанса включить голову в тот момент. Ни тогда, ни теперь, уже много часов позже. Просто обрушился стихией, грубостью, запретной сладостью искушения, растерзал с какой-то звериной жестокостью — и ушел. А ей теперь молиться. Молиться, молиться и не вспоминать, о том, как зло впилось в губы. *** Гарь, пепел и кровь, смешанная с грязью. Град заклинаний. От здания практически не осталось живого места, но живого пушечного мяса бегало ещё предостаточно. Барти наконец-то чувствовал себя на своем месте. А то секты, церкви, маглы какие-то загадочные, уже поперек горла. Сейчас можно было отвести душу. Что эффективнее латает нервы, чем кровавая баня, в которую его любезно пригласили как подкрепление? Баланс сил тут же сместился, и фениксовцам сдаваться бы уже, а нет, бились. Цветастая карусель вспышек. Барти дождался, когда в этом каскаде прорежется просвет, и отправил одному из наиболее запальчивых мужчин проклятье — не в щит, а под ноги, разжижая пол. Увернулся, поганец. Но уже во вторую такую же ловушку угодил одной ногой, провалился по голень, и Барти тут же следом докинул обычным Флиппендо, отталкивая, чтобы повалился назад. Хруст. От падения зажатая нога орденовца переломилась, кость разорвала плоть и вынырнула наружу обломанным штыком. Убивать полагалось не всех, Лорду нужны военнопленные, поэтому Барти оставил этого выть от увечья и переключился на других. Второго у него увел из-под носа — взял на себя — Долохов, и Барти разорвал Взрывающим третьего. Рефлекс вовремя захлопнул ему веки, и гроздь алых, горячих капель умыла лицо, но хоть не попала в глаза. Надо бы почаще надевать маску. В отдалении от сразу нескольких отбивался Селвин, любящий зеркалить противника, что в дуэли против двух, конечно, чуть неудобно. Барти думал вступить — опередил Боул, неизвестно откуда явившийся, вынырнувший из дыма и выстреливший одной из противниц в спину Режущим. Наложил на подкосившуюся ведьму Силенцио, чтобы не вопила, сломал руку, выбивая палочку, и откинул мешком в сторону как будущую пленницу. Ну, это не дело. Зачем вообще приходил? Начавший раздражаться, Барти сощурил слегка глаза, вглядываясь в эту кутерьму. Сразу трое рядом друг с другом. Незнакомые всё лица. Барти и знакомиться с новыми фениксовцами не успевал, как они скорбно отправлялись к предыдущим. Три фениксовца, и действия — три. Подбросить в воздух небольшой, валявшийся без дела кусок стены. Раздробить глыбу лучом на осколки поменьше. И ударом магии, рукой наотмашь, — изрешетил обломками троицу. Одному каменный осколок пришелся в голову, сдирая половину лица и скашивая череп. Второго — насквозь, застревая в пробитой груди. Третья вовремя дернулась вбок и почти увернулась. Вместо того чтобы вогнаться прямо в глотку, камень только по касательной вскрыл шею сбоку, опрокинул животом на раскуроченный, измазанный бордовыми разводами пол. Её палочка тут же оказалась позабыта, ладонь отчаянно зажимала разрыв, но кровь все равно сочилась, набиралась под ней лужей, которую сама же и размазывала в тщетном старании ползти. Хрипы вперемешку с захлебывающимися рыданиями глушились раскатами бойни. Напуганная. Совсем уж юная волшебница, и Барти практически закатил глаза. У Ордена — ни стыда ни совести, с отчаяния уже и едва ли годных на что-то птенцов отправляет на убой. Во всяком случае, сама должна была понимать, на что идет. Не самое справедливое замечание из уст кого-то вроде него, учитывая, что он и в дома невинных, ни о чем не сведущих маглов вламывается со спокойной душой. Эта мысль была зря. Если вспомнить последний его рейд в магловское гнездышко. Если вспомнить, чем оно… даже не «закончилось», а всё тянется и тянется бредовой историей без конца. Если вспомнить, куда одна маленькая стычка летом в итоге привела его осенью. А именно в церковь, о которой Барти не думал вот уже два дня, успешно справляясь с тем, чтобы всего-навсего не включать голову. Сейчас — включил, и сжал челюсть, и махнул ещё раз рукой. Рана на шее волшебницы с рвущимся звуком пошла дальше, и её голова резко провернулась вокруг себя, уставившись застывшим, преисполненным ужаса лицом в потолок, пока тело всё ещё лежало животом к полу. Всё равно пленных насобиралось достаточно. Можно уже не щадить. *** Ещё немного, и Барти благополучно заснет. Быть на собрании ему, чисто теоретически, необязательно. Боул отчитывался как сотрудник Департамента правопорядка; Причард в бойне толком не участвовал, сидел и слушал, чтобы понимать, что ему писать, если Фадж скажет ему просветить общество об очередной диверсии неугомонного Ордена. Остальные присутствовали, чтобы в случае чего дополнить факты в боуловском докладе. Барти сидел, потому что ему всё равно надо бы переговорить с Темным Лордом после. Очень не хотел. Серьезно, совсем не хотел, но надо, потому что это его «если всё пойдёт по плану, скоро приведу бунтаря» уже несколько затягивалось. Дни текли, а Барти даже чуть-чуть не заглянул ещё под маску таинственного мудака. Надо хоть немного ясности внести в его деятельность, пока Лорд его не вздернул за бездействие. Размеренная, выверенная речь Боула усыпляла, и мысли Барти варились под этот фон неохотно. Ему в целом грезилось завалиться скорее в кровать и дать отдохнуть мышцам, ноющим не столько от усталости, сколько от парочки растяжений. А вместо этого заставлял себя думать. Что сказать Лорду? Только о секте? Или о секте и магле? А если придется показать воспоминания? Барти не то чтобы плохой окклюмент, но и явно не самый искусный, тем более против Темного Лорда. Хватало на поверхностное закрытие мыслей, чтобы не читал буквально всё, что мелькает в уме. Если именно заглянет, а Барти ещё и попытается спрятать что-то… Одним Круциатусом, очевидно, не отделаться. Смысл вообще прятать? Это ведь и не из каких-то нежных чувств к магле, всего-то… ну… Ударившая в голову дурь. Не разложил же он её там, упаси Салазар, на этом алтаре, хотя и это не то чтобы категорически возбранялось, если после убить и забыть. В конце концов, Барти и не преподносил себя никогда как взрослого, здравомыслящего человека, у него дюжина лет жизни в помойку — отживал годы молодости сейчас. И чувствовал себя теперь провинившимся подростком, которому предстоял серьезный разговор с родителем. Та же моральная дилемма. Утаить — не утаить, приврать — не приврать. Сдаться сразу с повинной и, может, снискать помилование. Как бы это вообще звучало? Мой Лорд, мне очень стыдно, но я поцеловал маглу? Слово-то какое жуткое. Да и не то чтобы ему прямо уж очень стыдно. Винки так и вовсе была бы в восторге, если бы узнала. Все уши ему прожужжала о том, не придет ли мисс к ним ещё раз, юбку её несчастную отстирала, выгладила, сложила, только один чёрт лежал сверток у него дома: одежка — не пистолет. Обойдется без передачек. А у Барти, похоже, уже галлюцинации на нервной почве. Потому что стоило рассудку снова уволочь текучку мыслей в это магловское болото, и неожиданно — жар в запястье. Там, где крестик. До этого расслабленно откинутый на спинку, Барти выпрямился, и в этом музее неподвижных фигур за столом, не рискующих лишний раз дернуться, это движение неизбежно привлекло лордовское внимание. Красные глаза скользнули к нему, а Барти бросил взгляд вниз — завел кисть слегка под стол, подальше от обозрения соседей. Отодвинул рукав. Коснулся пальцем другой руки металла, который взаправду — не показалось — нагрелся. Какого черта он нагрелся? Мудак решил слишком долго не тянуть с повторным визитом? Барти поднял голову, рыская взглядом от лица к лицу. Боул всё так же вещал без запинки, Селвин слушал, подпирая подбородок ладонью, Причард поправлял запонку. Мальсибер, Джагсон, Макнейр… Трэверса и Рабастана не было — вызвались транспортировать к колдомедику Рудольфуса, у которого размозжило взрывом плечо. Уже освободились? Или Барти зря опять подсознательно цеплялся именно за этих придурков. Культистом мог быть кто угодно и, главное, мог быть прямо сейчас где-то у маглы, пока Барти отсиживается здесь. Девчонка, конечно, не от мира сего, но не настолько идиотка, чтобы дергать его по пустякам. Темный Лорд всё ещё смотрел на него, и Барти, не зная, как ещё быть — не прерывая доклад Боула, — просто указал взглядом на дверь. Без слов спрашивал, можно ли. Красные глаза едва заметно сузились. Но, возможно, вычитали по напряжению Барти, что ему не просто свежим воздухом подышать захотелось. Легкое, плавное движение ладони на столе — как разрешение. Барти поднялся мгновенно. От скрипа отъехавшего стула всеобщее внимание обратилось к нему, но его, быстрым шагом направившегося к выходу, это уже мало волновало. — Продолжай, — спокойно велел Лорд замолчавшему Боулу, и доклад продолжился, исчезая сначала далеко за спиной, а затем и за закрывшимися за Барти дверьми. Проклятая магла, крутил он в голове, срываясь на бег, чтобы пересечь поскорее этот бесконечно громадный особняк и вылететь за пределы антитрансгрессионных чар. Отчасти он мог быть даже рад возможности сбежать и отложить разговор с Лордом до следующего раза, но с другой — отчитаться рано или поздно придется, только теперь ещё и за внезапный побег. Проклятая, будь она неладна, магла. Мерлин свидетель, если ей вдруг просто стало скучно — он ей голову отвернет. *** Смена уже подошла к концу, и осталась София лишь по той же причине, по которой оставалась в церкви — не идти домой. Уже закрыла магазин на ключ, провела небольшую инвентаризацию, подмела обрывки ниток на полу и могла заняться своими делами. Дела у неё были специфические. Если раньше она в свободное время могла вышивать, то теперь изучала астрологию, прости Господи. Нашла наконец в газетном киоске альманах, сверялась по датам убийств и, кажется, немножко сходила с ума, пытаясь вчитаться в это астрологическое безумие. Сходила с ума ещё у колдуна дома, но там хотя бы было чуть больше убежденности в том, что книгу писал не дилетант-фанатик, а некто, взаправду ведавший о колдовстве и астромагии соответственно. Те книжонки, что купила себе София, такой уверенности не внушали. Вот, допустим, пятнадцатое февраля. По календарю — Солнце в Водолее, а Водолей управляется Ураном, а Уран является символом «внезапных перемен и бунтарства». Вроде подходит Кристоферу, но где гарантия, что София не подвязывала мысленно уже имеющиеся факты к удобным описаниям? Еще, например, майское убийство. Плутон — в Стрельце, отвечающем «за глубокие трансформации». И что же трансформирует человека лучше, чем выдирание из него легких, правда? Что ещё интересно: Сатурн в Овне. Овен ассоциируется с агрессией, а Сатурн с кармой, поэтому в сочетании оно дает выполнение кармического долга. Значит, бедная Патриция Майерс — упокой Боже её душу — в прошлой жизни кого-то расчленила, София правильно понимала? Или августовское обезглавливание. Солнце — во Льве, а Лев — это власть, а что властвует над телом? Мозг. Такой у культистов подход? Чем больше София пыталась вникнуть в это всё, тем дальше, по ощущением, была от Бога. В противоречие этому — она нуждалась в более серьезной литературе. Еще полгода назад не подумала бы, что за серьезную будет воспринимать учение какого-то средневекового колдуна о космосе из коллекции убийцы, но это явно лучше, чем барахтаться в этих сказках и общих формулировках. Только вот книги не у неё, а попросить… Как? Вызвать колдуна? Он ей пальцы переломает. Дождаться, когда явится колдун-номер-два, призвать первого и тогда уже попросить книгу? А зачем, если — в идеальном случае — второй уже будет пойман? Или оставался ещё шанс, что колдун и сам к ней нагрянет. По какому-нибудь поводу. Снова… развлечься. У неё немного пересохло во рту от одной только мысли. Почему так? Около двух суток уже прошло, воспоминания размылись и должны были отправиться в ту же стопку, где хранились все страшные события последних месяцев. Только почему-то, когда она выуживала из этой стопки и раскладывала перед собой сцены, произошедшие, например, у Тернеров или у Кроуфорда, не возникало этого неопознанного ею, тянущего ощущения где-то в области ребер. Порой ниже. Может быть, в церкви просто не было той спасительной возможности абстрагироваться. Когда София видела трупы, могла представить, что это не она стоит рядом и смотрит на кровопролитие вживую. А как представить, что это не тебя вжимают в алтарь? Как осознанно отделиться душой от тела и смотреть на действие третьим лицом, когда едва дышать успеваешь? Даже это он у неё отнял, Господи. Ворвался, разрушил эту незыблемую стену между ней и миром, целой лавиной непривычных чувств, и вместо того, чтобы вспоминать о случившемся как о скупом факте, она сразу в деталях вспоминала скольжение горячего языка по её щеке или ладонь в перчатке, больно сжимающую её бедро, чтобы притянуть ближе. И тело снова вспыхивало. Читать всю ту несуразицу стало ещё сложнее, поэтому София закрыла её со вздохом. Пора бы закругляться на сегодня. Идти домой и по дороге выветрить холодом все дурные мысли из головы, чтобы не лезли к ней опять перед сном. Перед этим, убрав всё предварительно в рюкзак, она отправилась в уборную, умыть прохладной водой пылающее вновь лицо. Глупость такая. Вела себя как маленькая девочка после первого поцелуя, в то время над её верой буквально надругались — да и над ней самой, по сути — и реагировать стоило бы совсем иначе. Смыв водой приливший к лицу жар — который раз за эти два дня, — София вернулась к кассовой стойке. Не заходя за неё, стоя с обычной стороны покупателей, проверила, всё ли сложила в рюкзак — было бы слегка неловко оставить здесь книжки по астрологии. Хотя все равно завтрашняя смена тоже её, да и приходит она всегда раньше миссис Шарп. О ней София и подумала первым делом, когда боковое зрение вдруг отметило что-то в отражении зеркала, висящего над стеллажами. Что-то лишнее. Миссис Шарп вернулась, может, за чем-нибудь? Магазин же закрыт — кто бы ещё? София подняла голову к отражению, и лишнее пятно в обстановке приняло совсем другие очертания. Женская фигура за её спиной, но не женское лицо. Иссохшая грязно-серая шкура, окаймленная по швам маски кусками плоти. Сплющенная пасть и кропотливо пришитые уши. Шакал. Бестиарий. Мир замер, выкрутившись наизнанку, обернувшись без предупреждения какой-то другой жизнью, в которой всегда рядом был колдун. Сейчас — только она. Одна. И она не ожидала. Не была в состоянии даже просто поверить тому, что видит. Надеялась, что галлюцинация. Вот-вот образ в отражении — этот звероподобный силуэт позади неё — рассыплется в мираж, навеянный паранойей. Разрывая миг оцепенения, культистка бросилась. София дернулась вбок, чудом ускользнув, развернувшись сразу же, чтобы не быть спиной, метнула руку себе за пояс брюк — к револьверу. Только-только выхватила, но у женщины реакция оказалась быстрее. Звериная. Кинулась снова, запросто выбивая — да Боже! — оружие из рук. Грохот пистолета о пол ужалил паникой, София и проследить за ним не успела, уже толкнули к стеллажу, грубым столкновением сбивая с полок несколько тюбиков акрила. На горле сомкнулась женская рука. Слабая, не душащая, только придерживающая. Вторая — изрядно сильнее — вцепилась ей в плечо, прижала так, что не отлипнуть от стеллажа. — Вроде такая правильная девочка, а столько вранья… Укорило её шакалье существо, обдающее знакомым смрадом мертвечины и режущее людей по указке дьявольского выродка. Эта мысль — как вспышка. Внезапный перебор кадров, напомнивших ей о Кроуфорде, о его больной руке, на которую колдун тогда наступил, вырывая из него истошные вопли. Не думая, ни секунды, София вцепилась в женское предплечье. Вдавила пальцы через ткань. Из-за шакальей маски раздался обрывистый стон, хватка ослабла, и София вывернулась, сгребла одной рукой с полки первое, что попалось — увесистую фигурку для росписи, — и саданула. Вложила весь набравшийся за секунды адреналин. Удар пришелся почти ровно по виску. Культистку повело в сторону — открылся путь к револьверу. София не колебалась. Шаг отделял её от оружия. Её снова перехватили. Снова чьи-то руки, уже не женские, поймали её в ловушку сильных лап, оторвали от пола, и уже это ввергало в безнадегу, потому что никак. Ни за что не зацепиться, не оттолкнуться. А сверху — что-то вроде тряпки. Закрыло ей половину лица, ударяя в носоглотку резким, удушливо-сладким запахом. Обожгло легкие. София захлебнулась уже одним только судорожным вдохом, запретив себе тут же после него дышать, но и он прокатился вниз пламенем, вминающим грудную клетку вовнутрь. Не дышать, не дышать, не дышать, — повторяла, пока брыкалась. Мотала головой, старалась ускользнуть от окружившего запаха, легкие возмечтали о глотке воздуха, съеживаясь без кислорода. Напрасно, это зверье сильнее, тысячекратно. София никак не могла дотянуться хоть носками до пола — гигантские руки всё держали на весу. Ей помнился только один зверь таких масштабов в их секте. Медвежья туша. Пробасивший что-то про «портключ», дошедший до слуха через забившую уши вату. Это бессмысленно по умолчанию, бессмысленно, какая-то часть и сама призывала сдаться, впустить внутрь приторный запах, лезущий резью не только в нос и рот, но и в глаза, раздражая слизистую и застилая слезами. А тело жило своей жизнью — София как через туман чувствовала, как её же руки шарят по пространству за пределами капкана чужих лап. Скидывая всё, что мешало, всё, что не то. Она же помнит… знает, что тут где, она знает, что здесь, совсем рядом… Вот они. Уже начавшие деревенеть пальцы нашли ножницы, висящие на стенде, сорвали с крючка. Ударили. Ощущение пространства совсем разломалось, и София вполне могла бы угодить сама себе в глаз. Боли не было. Зато ножницы врезались всё-таки в мягкую плоть — не её явно — и проехались, распарывая кожу. Утробный рык на ухо. София отдернула руку и размахнулась ещё раз. Ломаным, отчаянным движением всадила глубже. Ножницы воткнулись в кость. Капкан разжался. Выпустил, выронил её. По ощущениям — как с высоты нескольких метров, а не человеческого роста. Упала даже не на четвереньки: колени и локти подкосило тут же, распластывая её по полу задыхающейся, как выброшенной на берег рыбешкой. Свежий воздух ворвался в изъетые какой-то отравой легкие, вскружил голову ещё больше, хотя и так — белый шум. Пожар в носоглотке, гудение во всем теле. София так и осталась бы лежать, неспособная управлять конечностями, если бы не выхватила в этом мареве, совсем рядом, маяк. Темная точка револьвера. Зацепилась сперва взглядом, уже через секунду — руками. Какие-то фантастические резервы тела позволили мгновенно перевернуться с живота на спину. Большим пальцем отвела курок. И сразу — спусковой крючок. Практически вслепую. Грохот выстрела разорвал эту толщу гула, разлившись ещё большим звоном. Определяя исключительно по пятнам, София кое-как распихала положение по углам рассудка: занятый до этого выдергиванием ножниц из собственной кисти, медведь отшатнулся от пролетевшей мимо пули вбок. Шакалиха, успевшая сделать к жертве только пару шагов, застыла. София стиснула зубы, борясь с дурнотой, и взвела курок ещё раз. Если первый выстрел получился пробным — предупредительным, — то от второго звери уже струсили. София не попала: они бросились в стороны, скрываясь за стеллажами. Стрелять бы дальше. Просто необъяснимая жажда — прошить пулями весь магазин, только бы выжечь порохом всё бессилие. Но патронов не хватит. Ей пришлось заставить себя отползти ближе к стеллажу и, держась за него, насильно отскрести себя от пола. Чугунный взгляд поднялся к зеркалам, чтобы понять, куда именно заныкались сектанты. Из какого угла их ждать. Разглядеть не удалось. Не хватило всего лишь секунды. Мир вдруг погас. София сначала подумала — отключилась, отрава взяла своё. Но она всё ещё чувствовала пол под ногами, полку, за которую держалась, рукоять пистолета в крепко сжатой ладони. Не она отключилась, а свет. Они выключили свет, лишая её главного преимущества — она же не может продолжать стрелять наугад. Какие же подонки. Господи, прошу тебя… помоги. Звериные маски у них, оружие у неё, а загнанной в угол дичью чувствовала себя она. Это ведь буквально самая настоящая… охота. По тесному лабиринту стеллажей, в кромешной темноте. Зрение ещё не привыкло, поэтому это всё равно что смотреть в черное непроницаемое полотно или барахтаться в дёгте. Сколько их? Всего двое? Или кого-то она просто не видела? Её пробрала дрожь. Крупная, из самого нутра, поглощающая ознобом всё тело. Не когда сектанты только появились, не когда её прижали к стенке, а сейчас — охватил вдруг дикий, практически животный страх, подтачивающий кости изнутри. София и так еле стояла. Пальцы нащупали цепочку на шее, вытащили из-за горловины, сжались наконец-то мольбой на крестике. Дожить бы до момента, когда он придет. Если придет. Насколько она вообще имела право его звать сейчас? Главного культиста здесь нет. Ничего, что интересовало бы колдуна. Какое ему дело? До неё? Ей, возможно, наоборот стоило бы поддаться. Они же не убьют её сразу, хотят отвести её к их лидеру, похоже. Если она позволит — окажется снова лицом к лицу с тем, кого колдун и искал. Только где хоть одна крупица вероятности, что к тому моменту она не будет связана, парализована или, как минимум, лишена крестика, чтобы дать колдуну понять, где она? Не паникуй, София, пожалуйста, только не паникуй. Страх не помощник. Они же даже не колдуны, они… Хуже. Не родились инфернальными существами, а сами выбрали, кем им быть. Но колдовства же в них нет. И огнестрельного оружия у них нет, так что преимущество за ней. Хоть и едва держалась на ногах, хоть и была одна, а их… да сколько их? Сколько у неё патронов? Теоретически, должно было остаться четыре, но София не уверена. Не рисковала открыть барабан и проверить, боялась, что звук выйдет слишком громким, а она могла даже не понять: всё ещё заложено в ушах, остался этот треклятый звон. В этой абсолютной, зловещей тишине ей казалось, что даже её тяжелое дыхание слышно на весь магазин. Осторожный шаг в сторону, держась спиной вплотную к полкам, чтобы точно не оказался никто позади неё. И ещё один. Шаги настолько медленные — лишь бы не издать и шороха, — что от напряжения сковывало мышцы. Едва не сплошной судорогой, опутывающей конечности силками. Мог кто-нибудь слышать выстрелы с улицы? Из соседних магазинов точно нет, давно закрыты. А если и слышали, то что, вызовут полицию? Колдун должен появиться раньше. Пожалуйста, пусть только явится раньше. Зрение постепенно адаптировалось, и София хотя бы видела очертания полок. Мир всё равно притупленный. Плывущий, сиропообразный или, может, так казалось от оставшегося на языке приторного осадка, похожего на сгнившую ваниль, перемешанную с медицинским спиртом. Что это вообще было, хлороформ? Что-то изобретательнее, что-то колдовское? София продолжала всё равно что ощупью продвигаться вдоль стеллажа, стараясь не задеть ничего, что зашуршит, зазвенит, зацепится и упадет. Бесшумно — как ей хотелось верить, — контролируя мельчайшее движение неповоротливого тела. Шаг, ещё один, ещё шаг. Взгляд метался то влево, то вправо, выглядывая в черноте любой намек на движение. Двери были совсем рядом. Рвануть, да и только. Наплевать уже на конспирацию, главное выбежать… Ровно за секунду до того, как София заставила бы себя сорваться в бег, именно в том же направлении мелькнула тень. Рогатый силуэт, скользнувший в проеме. София вскинула руку с револьвером — сектант уже скрылся. Выплывший из-за одного стеллажа, исчез за другим. Палец на спуске, благо, хотя бы не вдавился, не потратил впустую пулю. Она сглотнула, так и не опуская вытянутую руку, как бы ни было тяжело держать револьвер одной, второй продолжая стискивать в ладони крестик. Рогов у шакальей и медвежьей маски София не припоминала. А эти, кажется… козьи. Прошибло вдруг очередной короткой волной дрожи, потому что повеяло чем-то совсем уже сатанинским. Значит, их как минимум не двое. Всем культом в этом магазине бы не поместились, уже хорошо, но трое — тоже не внушало больших надежд. Броситься всё же к дверям? Там ведь теперь рядом стопроцентно один из культистов. Но возвращаться назад, идти через задний ход? Это же могло быть ловушкой, могли замыкать её с двух сторон. Или они так и планируют, что она сочтет западней и двинется к выходу наперекор всему? Да Господи милостивый, даруй разуму ясности, она совсем не могла анализировать происходящее прямо сейчас. София мотнула головой и двинулась назад. Всё же главный выход — гарантированное столкновение с культистами, задний — возможное. Там будет разветвление между стеллажами. В случае чего бросится в одно из них. Если только они не поджидают в каждом. Да где носит колдуна? Опять? Добравшись всё той же тихой поступью до края стеллажа, София затаила дыхание. Легкие уже не так горели, могли выдержать короткую заминку, пока она осторожно, едва не изламываясь от гудящего в костях напряжения, выглядывала за угол. Никого. Всё ещё плохо видно, но, кажется, без полузвериных силуэтов. Ещё один небольшой отрезок пути, и выглянула дверь, ведущая к служебному выходу. Около неё снова никого, и София даже не стала тратить времени. Ни секунды. Сразу же метнулась к заветной цели, практически наяву уже ощущая себя там, на свободе, где бежать, бежать, бежать, не оглядываясь… В жестокую реальность её выдернуло за волосы. До искр перед глазами — кто-то вцепился и оттащил назад, она и коснуться двери не сумела. София сжала зубы, игнорируя боль, обжегшую кожу головы, извернулась, и курок — спусковой крючок — выстрел. Не думая, не глядя, не зная, куда попала. А куда-то попала — вниз, потому что неудобно было поднять выше руку. Рогатое существо взревело, выпустило её, но путь к выходу уже был перекрыт, и ей оставалось юркнуть в прореху между фигурами. Нырнуть под медвежьей рукой. — Да поймайте же вы её наконец! — услышала она вслед сквозь козлиный рев. София бросилась было опять к главному выходу — женская фигура преградила дорогу. Взвести опять курок отняло бы лишние секунды, и пришлось свернуть просто за очередной стеллаж, бегом миновать несколько ярдов, ещё один поворот, заныкаться в особо темный угол. Без света не должны быстро сориентироваться. Не должны сразу найти. Её колотило. Одна её ладонь уже приросла к револьверу, второй она вернулась к крестику, воткнувшемуся гранями в кожу, и чтобы не дышать слишком громко: не зажала себе плотно той же ладонью рот, но хотя бы закусила тыльную её сторону. — Эта дрянь мне ногу прострелила, — услышала она сквозь поток брани всё тот же, полный муки голос козла. — Может, ну её?.. — уже медвежий. — Он не предупреждал… — Так ему и скажешь? — встряла женщина с другой стороны магазина, так и оставшаяся караулить путь к главному выходу. Исходилась сарказмом: — Господин, вы не предупреждали, что его подружка будет вооружена? Ищите, придурки, пока этот сам не… «Его». Его подружка. Не преувеличивал, заявляя, что известен в колдовских кругах. Культист о нём знал. Конечно, поведал своим марионеткам, чтобы представляли, чего ждать. Что ещё он мог им рассказать, Софии услышать не довелось. Поток речи женщины почему-то замолк, и София, часто моргая, не понимала, это её сознание всё же отъезжает глубже в беспамятство или сектанты правда затихли. У неё иссякали силы. Эту беготню, напополам с прятками, она долго не вынесет, а длилась-то совсем недолго. Сколько, несколько минут? Отпуская крестик, чтобы освободить руку, она снова взвела медленно — как можно тише, — курок, до мягкого щелчка. Ещё три патрона, если она считала правильно. Глаза устало прикрылись, затылок прислонился к полке позади. Чьи-то шаги вдруг, торопливые. София сжалась, готовая к худшему, но напрасно. Не в её сторону. Миновали её. От главного хода к заднему… Главный, получается, теперь свободен? Это опять какая-то непонятная стратегия? Даже если и так, неизвестность гложила больше. Ещё несколько секунд простояв на одном месте, собираясь с духом, она только после этого настороженно двинулась с места. Едва дыша, ступая медленно сквозь всё ту же густую, разваренную отравой темноту. Вслушивалась к любым звукам до головной боли, где неприятно пульсировала кровь. Ноги вели сами, тело уже отслоилось от разума совсем, замуровало его внутри, чтобы не пытать себя этим неведением — к спасению она идет или прямо в звериную пасть. Никто так и не попадался на глаза, не мелькал даже беглыми тенями, и София неосознанно ускорила шаг, только бы быстрее оказаться у выхода. До него — один поворот. И София выскользнула уже было из-за него. Едва не налетев на очередную фигуру. Взметнулась рука с револьвером, но чужой рефлекс её опередил. Прежде чем палец вжался бы в спуск — пальцы в перчатке уже поймали её запястье, направляя дуло в потолок. София даже перепугаться толком не успела. Сердце екнуло, зато взгляд тут же поймал очертания. А ещё раньше — это странное ощущение в этой хватке чего-то уже больно знакомого. — Ты, — выдохнула она облегченным шепотом. — Я. Недовольный, но едва ли только из-за факта, что она его только что чуть не застрелила. Махнул палочкой, и свет, замигав, разлился снова по магазину. Ослепил отвыкшие глаза, воткнулся тупой болью в виски. София поморщилась. Но проморгавшись — устремила взгляд сразу на ближайшее угловое зеркало, проверяя, где сейчас… Их не было. Никаких фигур за стеллажами. Ничего, кроме следов погрома. Магазин пустой. Как и не было никого, а бегала она, не иначе, только от игр собственного рассудка, исчезнувших, растворившихся по щелчку, стоило появиться кому-то настоящему. Её взгляд остекленел непониманием. Растерянностью. Колдун проследил за ним же, посмотрел на зеркало, затем — на неё. — Магла. — Его ладонь сжалась крепче. Запястье заныло. — Если у тебя совсем поехала крыша и тебе просто что-то померещилось, можешь сразу выбирать, какие пальцы не жалко. Уже не просто издевался или угрожал вполусерьез. Взаправду мог бы… София дернула руку, пытаясь высвободить. Он не отпустил. — Безымянный и мизинец, кажется, не очень участвуют в стрельбе? — Мне не померещилось. — Она сейчас уже просто рухнет от бессилия. — Не колдун, а его сектанты. Напали на меня. Это тоже считается за «ложный призыв»? Только после этого его пальцы разжались, позволяя отступить. Но взгляд всё ещё пугающе резал её остриём. Никакой усмешки, ухмылки, его обычного шутовства. Боже, он действительно на взводе. — Хочешь сказать, ты одна тут справилась с кучкой уродов в масках? — Однажды я от кучки уродов в масках уже сбежала, — всё равно что огрызнулась, прижимая руку к себе, как если бы на ней могли остаться пятна скверны от его перчатки. Убежала при его же участии, конечно, он сам её отпустил… да и сейчас ведь, не появись он, не спугни их, сколько она ещё провела бы в этой клетке без выхода? Сколько еще бегала бы из угла в угол? София не сразу спохватилась, что только что, фактически, назвала и его уродом тоже. Осознала, только когда он поднял брови. Лишь теперь она заметила на его скуле подтеки подсохшей, частично смытой крови, вперилась уставшими глазами в эти бурые пятна. Чем он занимался, прежде чем прийти? Она выдернула его из его обычного садистского времяпровождения? Поэтому он не в духе? Но, опешивший слегка от её замечания, несвойственно для неё ядовитого, он словно бы часть этой злости растерял. Отступил назад небрежным шагом, таким же движением руки выпустил из палочки какое-то блеклое свечение, завихрившееся рядом и заставившее её, ожидавшую чего-то страшного, вздрогнуть. Но оно рассеялось уже через мгновение. А сам колдун направился к дверям. Один лишь Дьявол знает, что в голове его приспешника, и вместо напрасных попыток его понять София заторможенно переключила внимание на нечто, требующее её большего внимания. Устроенный ей погром. Не настолько кошмарный, как представлялось в темноте. Товары, снесенные ей же с полок. Фигурки, подставки, тюбики краски на полу. Одну из её пуль угораздило попасть в край полки, отколов кусок дерева, другая всажена прямиком в коробку с вышивкой лисёнка. Действуя механически, всё ещё не до конца включившись, София прибрала с пола, что смогла. Но опускаться, подбирать товары, подниматься, ставить и снова опускаться — затребовало слишком много сил. Адреналин спадал, вымещаемый на время позабытыми ощущениями тела. Накатывало всё больше. Её совсем размазывало, дезориентируя в выцветшем пространстве, и София уже даже поверить не могла, что несколько минут назад правда бегала по магазину, отбивалась и пряталась. Сейчас могла только держаться за полку, силясь перетерпеть тошноту. Как выстрелило отложенным, накопительным эффектом, дало ей фору, чтобы затем, как опасность уйдет, накрыть и выжать её всю разом. Мелькнул снова силуэт — София не дернулась, только повернула голову. Колдун, оказавшийся уже с другой стороны магазина, а не с той, что выходил. Зашел через задний ход и поведал: — Нет никого. — Они упомянули какой-то портключ, — поведала взамен. — Но они были здесь, тут где-то кровь могла остаться, если не веришь… — Да верю я тебе, угомонись. В конце концов, он мог бы просто посмотреть её воспоминания. Но после церкви София не слишком хотела бы, чтобы он подходил к ней настолько близко без крайней необходимости. Он и сам не стремился. Остался на весомом расстоянии, издалека рассматривая её, прислонившуюся лбом к полке. Молчал, гудели только лампы, и лишь где-то через полминуты тишины уточнил: — Успели что-то сделать? София сперва хотела помотать головой. Осеклась и задумалась. Наверное, это тоже в счёт, поэтому она слабо кивнула: — Усыпить чем-то пытались. Носоглотка всё ещё раздраженная, зудела, и череп всё тяжелел, наливаясь оловом. Господи, нет, в таком состоянии она точно не приведет магазин в прежний вид. Ещё же выискивать, не осталось ли взаправду капель крови. И собирать растраченные гильзы. И считать, на какую сумму она испортила товаров, чтобы положить деньги в кассу. Проще уйти, проспаться, хоть несколько часов, и вернуться пораньше, на ясную голову оценивая масштаб проблемы. — Ну и куда ты? — Домой, — ответила она вяло, уже натягивая — не без усилий — куртку. Стянула с края стойки рюкзак за лямку и направилась к выходу. Если колдун взаправду хочет полюбоваться всей этой сценой в её памяти, пусть приходит, когда она не будет блуждать по границе обморочного состояния. Чем раньше она окажется дома, в постели, тем лучше. Магазин она закрыла, хоть колдун ещё и не вышел — ему дверь всё равно не нужна. Переместится колдовством, вернется обратно к своим изуверским развлечениям подальше от неё. Холод улицы встряхнул, заставил поежиться, кутаясь в куртку, как в одеяло, но не отрезвил ни капли. Очертания домов и чересчур ярких, бьющих по глазам фонарей сплылись в одну кашу. София даже после чаши вина не чувствовала себя настолько бескостной. Беспомощной. Взгляд мог фокусироваться только на асфальте прямо перед собой. Ноги плелись сами по себе, автоматизмом тысячу раз пройденного по этому маршруту пути. А ещё полторы мили, Господи. Если её кто-нибудь перехватит на полпути, она, кажется, уже даже не будет сопротивляться. Никаких больше догонялок и тем более стрельбы, отдастся на милость судьбе. А кто-то перехватил. На локоть легла рука, и София только-только заторможенно повернулась, как вокруг неё уже сомкнулась тьма. Пара секунд мешанины пятен — и рассеялась. Показала его лицо. Ощущение клещей на руке уже исчезло, и София шатко отступила на пару шажков назад, с трудом вылавливая равновесие после очередного путешествия через пространство. — Не хватало, чтобы ты отключилась и валялась где-то на обочине, — объяснил он. — Шагай, — и кивнул в сторону чего-то, оказавшегося её собственным домом чуть в стороне. Как быстро он переключался с вопроса о том, каких пальцев её лишить, к любезному подбрасыванию её практически до порога дома. София ничего ему на это не сказала, не стала дерзить, пока его щедрость внезапно не исчерпалась и он не закинул её куда-нибудь на скалу. Послушно повернулась, двинулась к себе. Остановилась уже через несколько шагов. Потому что до рассудка достучалась вдруг какая-то мысль, прежде задушенная слоями смоченной в снотворном ваты. Развернулась обратно. Он ещё не ушёл. Стоял, прислоненный к фонарю плечом. Наблюдал. В ответ на её заминку — вопросительно поднял брови. — Ты можешь одолжить мне ту книгу по астромагии? — Вряд ли другая возможность представится в ближайшем будущем. — И еще парочку… по той же теме. Брови так и оставались чуть приподнятыми. Да что такое? — Шагай, — повторил он только. София устало вздохнула. Как будто ей одной это нужно. Но пререкаться с ним сейчас — последнее, что она хотела бы в завершение сумасшедшего вечера. Путь до дома, даже этот незначительный отрезок, показался длиной в несколько миль, и она не представляла, как добралась бы через весь маршрут сама, если бы колдун её не перенес от магазина. Преодолев ступени крыльца, помедлила у двери. Оглянулась. Колдун всё ещё был там. У фонаря, всё ещё смотрел за ней. Непостижимое существо. В гостиной оказался только отец, читавший книгу. Никак её приход не прокомментировал, к счастью, — вести с ним беседы она не сумела бы. Поэтому София без препятствий могла бы подняться в комнату и упасть в постель, но вместо этого — слегка задержалась у окна. Аккуратно сдвинула занавеску и выглянула ещё раз на улицу. Под фонарем, конечно, уже никого не было. *** Продрать глаза следующим утром оказалось ещё труднее, чем она опасалась. Ломота в теле, першение в горле, тяжесть в груди и тупая боль в висках. Словно бы после пьянства, по описаниям Лиссы, а не после тряпки, приложенной ко рту меньше чем на минуту. Магазин никто вместо неё не приберет, поэтому выползти из-под одеяла пришлось. Заправить постель, подойти к комоду, чтобы достать одежду. Остановиться, заметив какой-то изъян в комнате. У неё всё всегда на своих местах. Порядок начинался с малого, и если она хотела навести его у себя в душе, то и вокруг неё всё должно быть досконально упорядоченным. Ткань, аккуратно сложенная на кресле, из этого порядка выбивалась. София ничего на него не клала, это она точно помнила. Матушка что-то?.. В голове — всё ещё туман, и чтобы различить знакомый цвет, а вместе с ним и клетчатый узор, ей пришлось подойти ближе. Её юбка. Та, с которой она уже, по сути, распрощалась, потому что с чего бы колдуну?.. По-прежнему неуверенная в том, что видит, она протянула руку, стянула юбку с сидения, но из-под неё выглянула не обивка. Книги. Четыре тома, один из которых она открывала уже не единожды. Так и осталась стоять с юбкой в руке и отрешенным взглядом на обложках. Как ей на это реагировать? Сама же и просила его, да, но… Колдун, выходит, был в её комнате, пока она спала. Что вообще у него за привычка, сперва демонстративно игнорировать её просьбы, а затем всё равно — без единого слова, за её спиной — идти на уступки? Не ей жаловаться, у неё ведь теперь на руках материал, который она и хотела. Который читать можно не только под наблюдением колдуна, не только в его присутствие, а как и когда ей удобно. Чем София и занялась. В магазине — в перерывы между покупателями, не рискуя больше задерживаться после закрытия, — или у себя в комнате. На кухне или на крыльце, когда семьи не было дома. Осень всё больше отнимала у городка жизнь, и даже днем тусклое солнце не слишком грело, то и дело прячась за облаками. Держащие ручку пальцы мерзли, но София не спешила в дом. Осталась на крыльце, на ступенях, где рядом с ней примостилась Фокля. Единственная отдушина. Своего рода терапия. Уж после всего… Поглаживать за длинным ухом мирно сопящее, мягкое и теплое создание, жмущееся к ней боком, пока читала. Молитвы — лекарство для рубцов на душе, но времяпровождение с питомцем — как усмиряющий зуд бальзам. Ничто не клокотало в уме, ничто не гложило. Практически. Не считая поселившихся в ней крох тревоги от самого пребывания в магазине, это происшествие не оставило на ней какой-нибудь непоправимый след. Убрала чудовищное событие подальше в закрома памяти, и всё. На Софию никто не нападал. София не прострелила никому ногу и не проткнула ничью руку ножницами. Жива ведь. Жива и невредима. Не было смысла открывать эту шкатулку ума с гнилым содержимым. Почему же тогда сцену в церкви не получалось погасить так же легко, до той же бесцветности? Нет, София уже пыталась себе это объяснить, не раз, но это всё равно оставалось чем-то ужасающе несправедливым. Если бы не книга в её руках, она бы даже сочла, что встреча с колдуном в магазине — мираж, привидевшийся от отравления той гадостью, иначе это просто безумие, что они оба вели себя так, будто колдун не выпотрошил ей накануне душу у алтаря. А что нужно было? Только-только избежавшей похищения, от одного только появления колдуна зардеться и зарыть взгляд в полу? Что она и делала, по правде, но ведь не от смущения. София насильно переключилась снова на книгу. Пока отыскала в ней мало полезного, вернувшись к изначальному своему предположению — про цикл Луны — и застряв в разделе с описанием лунных дней. Тут хотя бы было больше связей. Что-то, кажущееся не настолько притянутым, как было в обычных, «магловских» источниках. Пятнадцатое февраля — девятый лунный день, период иллюзий. Обмана и искажения восприятия. Ослепления, в каком-то смысле. И если в этом случае София снова могла просто додумывать, то в параграфе про шестнадцатый лунный день — двадцать второе мая, когда изъяли легкие — слова, переплетающиеся с методом убийства, совсем мозолили глаза. «День глубокого внутреннего равновесия. Считается, что воздух в этот день сгущается — как бы «останавливается» между вдохом и выдохом… обретение второго дыхания…». В другой книге, зазывающей в какие-то совсем оккультные дебри, так и вовсе упоминалось, что это день не только силы духа, но и его разрушения, а если переводить на буквальность, то дух и дыхание же — этимологически однокоренные слова. И третье убийство. По «Астромагии», в восемнадцатый лунный день разум уязвимее, а другие книжки, куда более неприятные, так и вовсе дают рекомендации по ритуалам. «Особо уязвима височная и лобная доли мозга — места, где магия встречается с волей». Часто практикуются ритуалы уничтожения памяти, «я», человеческой сущности… Вся эта триада убийств — как одно сплошное уничтожение человеческой сущности, демонтаж личности по кускам. Сначала зрение, чтобы отрезать восприятие, потом дыхание — вырвать душу через легкие, теперь — разум, чтобы стереть всё, память, имя, саму суть человека. Но если разум в личности — важнейшее, то, значит, всё? На этом с ритуалами покончено? Если нет, то предугадывать дату четвертого — всё равно что тыкать в календарь наугад. Узнала бы София, какой орган планируется дальше, могла бы постараться, уловив логику, подобрать из лунного цикла подходящий по описаниям день, но ведь следующим может быть что угодно. Хоть мизинец левой руки, ей-богу. Или, если что-то символичнее, — язык? Как отнятие голоса. Но под эту категорию уже попадали лёгкие, без них тоже особо не поговоришь… От дальнейших раздумий её вдруг отвлекло шуршание сухой травы под двумя парами ног. София подняла глаза. — Вы чего не в школе? Едва плелись, рюкзаки съехали с плеч, почти симметрично у обоих. Фокля, сонная, тоже повернула голову. — Какой-то умник поджег мусорку, всех разогнали по домам. Крайне вовремя. София не стала дергаться, закрывать блокнот и прятать книгу — привлекла бы только лишнее внимание. Всего лишь перевернула страницу на пустую, чтобы не бросались в глаза выписанные астрологические символы. Уйдут сейчас, и она ускользнет в свою комнату тоже. А они не спешили. — Чем это ты тут занимаешься? — наклонил Феликс голову набок, к плечу, как любопытный птенец. — Философией. — Ты же уже отучилась. — Учеба с окончанием курса лекций не заканчивается. Не отвлекайте. — А у книжек по философии всегда переплеты такие мрачные? — подключился Эдвин, высмотревший уголок астромагии под блокнотом. — Мрачные — это просто чёрные? Должны быть в цветочек? — Ой-ой, кто язвить-то научился? Шли бы они уже куда-нибудь наверх. София запустила снова пальцы в густую шерсть, поглаживая Фоклю и заглаживая свои же держащиеся на последних нитках нервы. — Если просто философия, чего не покажешь? — Рано вам. — Зануда ты, сестричка. За-ну-да. А вокруг неё, по какой-то неизвестной ей причине, одни шуты. Этим двум хотя бы по десять лет, возраст шалостей, взаправду, что с них взять? О другом шуте вспоминать ей не хотелось. Мальчики взобрались на крыльцо, проходя мимо, а София посидела ещё немного. Пусть сначала поднимутся в комнату, потом уже она отправится следом в свою, а то за ними не углядишь, мало ли что учудят. Ангелами они были только для матушки, для отца — порядочными сыновьями. На деле те ещё непоправимые занозы. София покачала головой и щелкнула ручкой, чтобы пока продолжить. Хотела было перевернуть страницу с пустого разворота обратно к записям… Это сделали за неё. Мальчишеская рука, юрко вынырнувшая из-за её спины, чтобы подглядеть, что у неё там написано. — Эй, — захлопнула она тут же блокнот. Она даже понять, кто это из близнецов, не успела, когда с другой стороны появился второй — воспользовавшись отвлекающим маневром, вытащил из-под блокнота книгу. София попыталась схватить — схватила пустоту. Он перепрыгнул уже через невысокий парапет крыльца, оказавшись на траве, вне зоны досягаемости. — Эдвин, — вскакивая со ступеней, осекла она строго, но детский азарт был явно куда сильнее её авторитета, которого, в общем-то, не существовало. — Ты что это, в ведьмовство подалась? Дочиталась, называется, книжки без присмотра колдуна. София подалась вперед, чтобы забрать, а мальчишка десяти лет явно проворнее по умолчанию. Ускользнул. — Астрология — часть культуры, — вздохнула она, моля Бога о терпении. Уже в который раз. — Чтобы понимать взгляды античных философов, нужно знать и… — Оправдывайся-оправдывайся, ведьма. — Что сказал бы отец? Феликс просто дразнил её — они оба, — едва ли всерьез. Но у Софии мысль о том, что сказал бы отец, отозвалась вдруг скользким клубком в животе. — Догадываюсь, что. — Эдди поучительно протянул по памяти: — «Не должен находиться у тебя прорицатель, гадатель, ворожея… София метнулась снова, но Эдди проскочил под её рукой, передавая книгу Феликсу, подхватившему: — …чародей, обаятель, вызывающий духов… — …волшебник, вопрошающий мёртвых». Второзаконие, восемнадцатая глава! Кружили вокруг неё, как маленькие стервятники, смеясь и не давая забрать книгу. Энергия в них била ключом, чего не скажешь о Софии. Уже слишком измотана для подобных игр. Тем временем уже вскинувшаяся Фокля крутилась рядом, заходясь лаем, — не понимала причин оживления. Едва не путалась в ногах, не зная, как вклиниться в эту суету. Пряча книгу себе за спину, Феликс в назидание выставил палец: — «Ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это». — Будешь гореть в огне, София, — мило заключил Эдди. Будет. Но уж явно не из-за книжек. В самом деле, это просто несуразица, что после всего, что ей доводилось лицезреть, после всего, что она делала и чему была виной, она не могла справиться с двумя малолетними, обнаглевшими братьями. Терпение трещало рвущимся полотном, и София рванулась сама вперед. Перехватила наконец руку Феликса, но он быстро — как слаженный механизм, две части одного устройства, — ловко передал эстафету брату. Опять. София тут же перебросила хватку на другое запястье, и это превратилось в сплошную мешанину рук. Клубок из конечностей двух братьев и сестры. Абсурдная потасовка, кому-нибудь показавшаяся бы смешной, невинной и по-семейному умилительной, но Софию волновала только проклятая книга. Почти удалось её забрать, поймав одной рукой Эдди за запястье, второй разжимая ему пальцы — она хоть и слабая откровенно, но уж явно не слабее младшеклассника, — да только их двое, и второй, вступаясь, вдруг перестарался. Вывернул ей неприятно руку. — Ай, — вырвалось у неё. — Феликс! И сразу следом за её воскликом — рычание. Цепкие пальцы брата на её руке мигом отпустились, потому что на его собственной сомкнулись клыки. Фокля. Кинулась, защищая хозяйку. А хозяйка оцепенела, смотря на запястье Феликса, зажатое в большой собачьей пасти. — Фу! Нельзя! — спохватилась она только через секунду. — Фокля, сидеть! Та послушалась незамедлительно. Отскочила, но осталась между Софией и братьями — преграждала. Феликс уставился на собственную руку, побледневший. И Эдвин — не меньше, будто укусили его самого. Между тремя застывшими фигурами повисла тишина. Веселье братьев улетучилось: момент расколот, оставляя только сбитое дыхание, струящееся дымкой в холодном воздухе. — Мы просто дурачились… — ожил Эдди первым. — Фокля же этого не знала, она… — Чуть полруки мне не отгрызла! — Да что ты врешь? Едва ли прикусила, не атакой даже, а предупреждением, чтобы отстал. Фокля не агрессивная. Совсем, ни капли. Она не умела быть агрессивной, она ведь… — Вру? У нее одна только морда мне по локоть, ты посмотри на неё, она размером почти с нас! — и прижимал оскорбленную конечность к груди так, словно и правда осталась одна только обглоданная челюстями культя. — Даже кровь не хлещет. — О, спасибо большое! — Там царапина максимум, дай посмотрю. — София робко подступилась ближе. — Нужно обработать… — Не трогай меня. Хлестнуло, почему-то, как прутом. София взаправду замерла, не стала подходить, ни шагу ближе. Оторопело смотрела на братьев, не зная, что делать. Что сказать?.. А Феликс — в ответ на неё, как на врага. Кривя губы, покачал вдруг головой и направился в дом. Эдвин же задержался исключительно для того, чтобы сказать: — Может, мама и права, — неприязненно. — Ты и правда прокаженная. И ушел за братом следом, перед этим швырнув теперь уже равнодушно на ступени книгу, предмет незадавшейся игры. София осталась стоять. Взгляд устремлен уже не вслед — в пустое пространство. Прокаженная. Не должно было её уязвить, после всего, что она наслушалась. Но почему-то. Взрезалось глубже, чем подозрение в аутизме и прочих глупостях. Ногу боднула трехцветная голова, и София опустила глаза вниз. На Фоклю, уже осознавшую, что натворила что-то дурное, и глядящую теперь на хозяйку исподлобья виноватым щенком. О, Боже. Что же ты, Фокля, наделала?.. Когда уже эта нескончаемая полоса бед закончится? София выдохнула без сил и опустилась на корточки, ласково обнимая голову Фокли ладонями. — Ничего, — ободрила она мягко. — Ты все равно молодец. Та лизнула ей руку, утешая взамен. Это ничего, правда. Случается. Не намеревалась же причинить настоящий вред. Мальчики немного пообижаются, но остынут. Возможно, всего-навсего попользуются ситуацией и потребуют сделать за них очередную домашнюю работу. Поворчат ещё, поиздеваются. София такую мелочь переживет. Главное, чтобы только не рассказали отцу.