Глава XVIII. Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь

Очи Господни обращены на праведников, и уши Его — к воплю их… Взывают, и Господь слышит, и от всех скорбей их избавляет их. Близок Господь к сокрушенным сердцем и смиренных духом спасет. Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь.

(Пс. 33:16-20)

Где-то крылся подвох. Уже настал вечер, уже доедались последние крохи ужина, а вопрос укушенной руки Феликса так и не поднимался. Сам он лениво водил кусочком хлеба по опустевшей тарелке, Эдди рядом дожевывал котлету. Отец вежливо слушал рассказ матушки о новых саженцах, привезенных в оранжерею. Уже закончившая раньше остальных, София готовила теперь для Фокли. Корма, если хорошие, им были не по карману, потому что для сытости бернского зенненхунда, с такими размерами, порции должны быть соответствующими. Травить дешевыми, искусственными и пустыми, было бы жестоко, вот София и трудилась на кухне ежедневно не только для семьи, но и для собаки, чьи приемы пищи порой — в периоды, например, поста — были и то щедрее, чем в тарелках домочадцев. Терла сейчас морковь в миску, поверх куриной каши, и движения у неё нервозные. Еле заметно, но сквозило всё же в её действиях это ощутимое беспокойство. За ней ведет охоту культ психопатов, режущих жертв на части во славу магии, а ей главной проблемой виделось, не наябедничают ли братья отцу на нелепый инцидент. Но в культистов София хотя бы могла с чистой совестью выстрелить. А в братьев… грех. Даже если растреплют, это не должно быть катастрофой, София и сама не вполне понимала, почему так нагнетала. Питомец — существо, человеческое волей не наделенное, его нельзя наказывать как человека. Только если Софию. За то, что якобы не воспитала должным образом или что ещё сюда можно приплести. Но уж с этим она как-нибудь справится. Это просто всего-навсего странно. Странно, что мальчики ни словом ещё не обмолвились. Мучила именно эта неопределенность. Рассказали, может, пока София читала наверху у себя? Тогда почему отец ещё не провел с ней беседу? Оставил на потом, на после ужина? Или София думала о братьях хуже, чем они есть на самом деле. Решили не жаловаться? Припасли это на будущее, чтобы воспользоваться потом? София вздохнула, перемешала фоклин ужин и, пока горячее, направилась к дверям. Иногда её гложило, что, пока все в доме — в уюте и тепле, — Фокля одна на улице круглый год. Пришлось примириться. Таковы взгляды отца: собака — чтобы сторожить. Не игрушка и не декорация. Чуть успокаивал совесть разве что густой подшерсток, не дающий собаке мерзнуть, да и мысль, что в четырех стенах ей было бы тесно, а так могла хотя бы наблюдать, что творится вокруг, шугать птиц и провожать лаем всякого прохожего. Подцепив с крючка в прихожей ключ от вольера, София толкнула плечом дверь и выбралась наружу. Над миской тут же от холода заклубился пар, растворялся дымкой в темноте спокойного вечера. София шагнула в эту темноту, не надевая куртку. Дело двух минут. Ежась в своем свитере, поторопилась к вольеру. Замедлилась уже совсем скоро. На полпути, заметившая, почти сходу, нечто странное, и замедлялась всё больше. Пока не остановилась совсем. Перед открытой нараспашку калиткой вольера. Вот, чего ей, оказывается, не хватало уже неопределенное количество времени. София не помнила, когда последний раз слышала лай. И эта тишина — тишина такая жуткая. Неестественная. Только шелест ветра, колышущего сухие ветви и траву. Заполнял сейчас и череп, в котором — пустота. София не понимала. — Фокля?.. — робкое и бессмысленное. Ступила внутрь вольера, в отрицании, в надежде, что этой необъяснимой дверью к свободе Фокля не воспользовалась. Её вольер — огороженный участок двора, частично застланный дощатым полом, в углу которого воздвинута будка, набитая старыми одеялами. Непонятно, чем руководствуясь, София заглянула внутрь, поворошила их, бездумно, полагаясь на темноту, что могла, может, всего-навсего спрятать… но сколько ни ищи — невозможно большой собаке заныкаться здесь где-то в углу так, что не заметишь сразу. Её здесь нет. Как давно её нет? Тяжесть сжала сердце в кулак. Его биение сейчас — как сжатие и разжатие железных пальцев, ржавых, скрежещущих, давящих так сильно, что не поступала кровь. Ни в голову, ни в похолодевшие руки. София отставила миску, вскочила на ноги и побежала. Обратно в дом, ворвалась, распахивая дверь, в этот мирный уголок семейного ужина. — Где Фокля? Ожидала услышать что угодно, ожидала, что отец заявит сейчас своим ровным, поучительным голосом о какой-то новой, непостижимой мере наказания. Но он, всегда собранный, всё знающий и понимающий, выглядел неожиданно растерянным. — В каком смысле? — Вольер открыт. Фраза заставила всё затихнуть. Рубанула многозначительностью, от которой завис воздух за столом, во всей кухне, во всем доме. Ни матушка, ни братья не встревали, один только отец пытался разобраться: — Может, ты случайно оставила открытым? Ей так хотелось верить, что он притворяется. Что он знает, где Фокля, просто мучает её душу нарочно, для профилактики… А если взаправду знает, но знание это неутешительно? Что, если он?.. Нет, отец не стал бы делать ничего втайне. Уж тем более лгать ей в глаза. Если наказывал постом или Розарием, то объяснял, за что, почему и зачем, потому что в чем иначе толк? Он бы не стал. Действовать за спиной, притворяться, — не соответствовало его методам. Его характеру. София переместила взгляд на близнецов. — Вы? Вроде бы вопрос, а обернутый в утверждение. По умолчанию. Обвинение. — Мы-то тут при чем? — буркнул Эдвин. И Феликс безразлично пожал плечами: — Твоя же собака, не наша. Чуть правее матушка переглянулась с отцом: не могли не ощутить этот витающий дух недосказанности, осознания, что оба что-то упускают. София отступила назад, и даже просто развернуться оказалось трудностью. Пол стал вдруг шатким, стены кренились, потому что осознавала, осознавала, что едва ли это что-то даст сейчас, если… — Фокля! — с порога позвала она, слетая снова со ступеней, кричала в пустоту: — Фокля! Агафоклия! Всё ещё в одном только свитере, София продолжала звать, свистеть, брести, постоянно озираясь. Это нелепо. Будь Фокля поблизости, давно бы уже, нагулявшись, вернулась если не в вольер, то к крыльцу. А если не поблизости, то, значит, где угодно. Не потому что сбежала, ей незачем сбегать. Но она, любопытное создание, не упустила бы такую удачу. Ещё одна лишняя прогулка по городу, так ещё и без поводка. Зато это ведь значило, что она может вернуться. Если только, одурманенная свободой, не выбежит на дорогу и не попадет кому-нибудь под колеса. Зачем только представила… Очередной прерывистый глоток холодного воздуха сжал больно грудь. Нужно притушить эмоции, свести к минимуму и включить голову. Опять же, Фокля вряд ли чувствовала себя такой уж узницей, а значит вряд ли бросилась куда глаза глядят, лишь бы подальше от дома. Могла исследовать сперва окрестности. София свернула к дому Шарпов через дорогу. Ещё днём утомленная, сейчас взбежала живо по ступеням, пробарабанила костяшками по двери. Только бы дома оказался Маттиас… говорить проще с ним, не с его матерью. Намного. Открылась дверь, разбилась надежда. — София? — вспорхнули брови. Накрашенные тушью глаза просканировали обнимающее себя руками тело — вниз и вверх. — Что с тобой? — Вы не видели Фоклю? — Фоклю? С чего бы мне… Что-то случилось? — Убежала. Миссис Шарп, вы точно не видели? — София заглянула ей в глаза. — Не забегала к вам? — Да зачем бы мне врать? София коротко выдохнула и, не извинившись за беспокойство, покинула крыльцо соседского дома. У её собственного поджидала уже матушка, заворачивающаяся зябко в кардиган. — Ради Бога, София, вернись в дом… паника сейчас ничем не поможет. — А что поможет? — даже не поворачиваясь к матери, проходя мимо, чтобы скользнуть внутрь и взять из коридора поводок. Для собственного успокоения. Атрибут веры в лучшее. — Каждый второй в Даллхеме знает, что это твоя собака, и знает, где она живет. Её приведут… — Да кто к ней подойти-то рискнет? — отмела София идею, как бы ни хотелось в неё поверить, сберечь её и лелеять. Храбрецы решались, только когда Фокля была на привязи. А тут бегает без поводка немалых размеров пес, с гигантскими лапами и грозным лаем на каждый шорох. Никто не посмотрит на добродушную улыбку или щенячий взгляд. — И что ты собираешься, оббежать весь город? — Собираюсь. Матушка явно намеревалась сказать что-то ещё, но неожиданно вступил отец, появившийся рядом в куртке, — и дочери тоже всучил, её собственную. — Надевай, и пойдем. Замершая, София настолько растерялась, что вырвалось само глупое: — Куда? — Искать. Несмотря на то, что час поздний, несмотря на то, что вставать рано для утренней службы? Идет с ней? София даже не сразу среагировала, только оторопело смотрела в удаляющуюся спину. А если бы мальчики всё же рассказали о сегодняшнем, отец был бы так же отзывчив? Узнавать ей не хотелось, и София просто тряхнула головой. Ожила и, на ходу натягивая куртку, поспешила за отцом. *** Так и шарили по вечерним улицам вдвоем, звали наперебой Фоклю, то сокращением, то полностью, стучались в двери, спрашивали, спрашивали и спрашивали — у любого, кто попадется на пути. — Мистер Брукс, да, здравствуйте, вы не видели мою собаку? — Тут не пробегал бернский зенненхунд? Черный, с белым и рыжим на носу, нет? — Не слышали, может, лаяла где-нибудь? — Мисс Уорд! Не замечали, тут не было Фокли? — Оливер, ты не видел собаку моей дочери? — Извините, вы не видели?.. Кто-то мотал головой, кто-то жал плечами, кто-то кивал и указывал рукой примерное направление, но указывали каждый раз разное. Чем больше часов проходило, клонясь к ночи, тем сильнее редели прохожие на улицах, а от того, чтобы ломиться в дома в такое время, отец Софию одергивал. В какой-то момент к ним присоединилась и матушка, но едва ли это что-то меняло. Отец не хотел, чтобы его жена и его дочь бегали по ночным улицам спящего города в одиночку, поэтому даже не разделиться толком. София уже валилась с ног. Родители тоже выглядели вымотанными. Никто из них не привык бодрствовать так поздно, ещё и устраивать в ночи целый марафон, петляя от домов к домам. В свете фонарей, под стеклами отцовских очков, брезжилось в голубых глазах сожаление. Искреннее, и оттого ещё хуже. — Послушай… нередко бывает, что убежавшие питомцы возвращаются спустя время сами. — София едва слушала, продолжая ощупывать взглядом полумрак. — Джози права, тебя и меня хорошо знают — если найдут, сообщат… Развесим к тому же объявления… — Фокля. Отец тяжело вздохнул. — Я понимаю, что ты беспокоишься, но, правда… — Нет, я серьезно, там Фокля. София и сама не верила. Не могла поверить, ни тому, что только что сказала, ни своим глазам, зацепившимся за этот маяк надежды. Выпрямила опущенные плечи, мигом переменилась в лице. Всё всматривалась в далекие очертания за отцовской спиной. То темное пятно у скамьи. Это же?.. Отец только-только оборачивался, проследив за дочерью, а София его уже обогнула и поспешила навстречу. Как открылось второе дыхание. Расстояние исчезло за никчемный миг, и эта черная тень на асфальте взаправду оказалась свернувшимся клубком её собаки. Будь София более привыкшей к слезам, разрыдалась бы от облегчения. Захотелось рухнуть на колени и благодарить Господа. Фокля подняла голову на звук знакомого голоса, заскулила, завиляла слабо хвостом. — Пойдем, — залепетала ласково София чуть охрипшим от тех попыток докричаться голосом, цепляя поводок за ошейник. — Пойдем домой. Далеко же её завело, но ничего. Наверное, поэтому не вернулась? Заблудилась? Или настолько устала… нет, настолько? Что-то Софию очень смущало. Что-то не так. Так истощили часы блуждания, чтобы едва-едва реагировать на появление хозяйки? Может, это просто остался ещё осадок от всего случившегося, но все-таки… Не вызубри она за эти четыре года каждый дюйм своего питомца, сочла бы даже, что это и не Агафоклия вовсе, а сбежал тут где-нибудь ещё другой, очень похожий на неё бернский зенненхунд. Обычно же из Фокли хлестала энергия через край. Сколько бы ни гуляла. Даже когда была сонная — если нужно, в любой миг могла вскочить на лапы, завертеться вокруг себя, без устали прыгать и бегать. А сейчас встала совсем неохотно. Тяжело. Как если бы стала весить вдруг в несколько раз больше и не приспособилась ещё к этому грузу. — Всё в порядке, ты умница, — подбадривала София, когда Фокля поплелась рядом с ней на едва отдирающихся от асфальта лапах. Где-то на фоне послышалось матушкино «слава Богу», она заговорила о чем-то с отцом. София не слушала. Внимательно следила за Фоклей, старалась идти с той же скоростью. Очень, до тревоги, медленной. Через несколько ярдов её лапы так и вовсе подкосились, роняя Фоклю неуклюже на асфальт. — Да что такое, что с тобой? София ощупала тщательно её конечности — вдруг сломала, вывихнула? Подралась с другим псом? Открытых ран не было. Фокля ни разу не взвизгнула и не отдернулась. Никаких увечий. Только дышала тяжело, и глаза полуприкрытые — словно спала на ходу. — Что происходит? — послышался голос матушки. — Я не знаю, она… ей плохо, но я не понимаю… — Возможно, могла съесть что-нибудь с земли? — встревожился отец тоже, и предположение здравое, разумное, да только что?.. Её руки скользнули под мягкое брюхо, помогли снова подняться на лапы — не без усилий самой Фокли, сама бы София поднять её не смогла. — Вот так, хорошая девочка… — И повторяла только, как зацикленная: — Всё в порядке, Фокля, ты молодец. Будь то в её силах — на руках бы потащила, но с этим даже отец не справится, а ей уж куда? Приходилось просто вести неторопливо, придерживать её, шатающуюся, останавливаться, когда спотыкалась, и каждый раз помогать вставать. Раза два или три Фоклю выворачивала изнутри дрожь. Она просто замирала на месте, опускала голову низко к асфальту, напрягалась всем телом, и её брюхо судорожно сжималось, как пыталось очистить желудок. Но исторгался только гортанный, страшный звук, от которого у Софии самой всё внутри переворачивалось, и ничего больше не происходило. От чего бы Фокля ни старалась избавиться, оно оставалось внутри. А родители обсуждали тем временем, не ускориться ли отцу одному, взять машину, вернуться и затащить Фоклю в салон, чтобы довезти прямо к дому… — Может, лучше сразу в ветклинику? — встряла София. — Ближайшая закрыта давно, — отозвалась матушка. — Откроется утром. — А круглосуточные?.. — Далеко. Пока доедем, уже и местная откроется. Послал же Бог её семью жить именно в эту глушь. София никогда прежде на Даллхем не жаловалась, но в этот момент готова была проклинать не то что этот город, а весь свет Божий. Вариант с тем, чтобы сбегать за машиной, в любом случае отметался: отец всё ещё не хотел оставлять их одних, ещё и с больной собакой, еле волочащей лапы. Кое-как удалось дохромать и так. София потянула было Фоклю к крыльцу, чтобы завести внутрь, в тепло, а не морозить на улице… Воспротивилась. Направилась самовольно, будто бы вовсе тяги поводка не ощущая, в собственный маленький дом: в вольер. Оставалось только наблюдать за этим беспомощно. С той же беспомощностью посмотреть на припаркованную рядом машину. Вот же она, буквально в нескольких шагах, садись за руль и вези Фоклю в клинику, сколько бы миль это ни означало. Умей София водить… но ей же не положено. — А если ехать быстрее?.. — спросила она у отца. — Превысить скорость. Я оплачу штрафы… Как угодно деньги наскребет, уже ведь умела. А собирать придется немало, ещё же само лечение — услуги ветеринара и всевозможные лекарства. Обойдется в немалую сумму, да и пусть, она найдет как-нибудь… — София, — вздохнул отец в очередной раз. Это не обсуждалось. — И что ты предлагаешь? Сидеть тут без дела, пока Фокля, возможно, умирает? — Я знаю, что ты очень за неё волнуешься, но, прошу тебя, София, не преувеличивай. — Он выглядел уже очень усталым за эту ночь. — Недомогание на кого угодно может напасть, собаки не исключение… — Его рука легла ей утешающе на плечо. — Дождемся утра — всего несколько часов — и обязательно Фоклю вылечим. А пока пойдем в дом, всем нам нужно согреться и отдохнуть. Надавил ей слегка на спину, мягко подталкивая к крыльцу. София мотнула головой. Проскользнула под его рукой и отправилась к калитке. Она все равно не заснет. Как можно спать, когда Фокля?.. Фокля заныкалась в самый угол вольера. Даже не в будку залезла, не дошла, а улеглась на деревянной поверхности рядом. Вместо того чтобы насильно втаскивать её в тепло будки, София вытащила оттуда одеяла и разложила вокруг собаки на дощатом полу. Уселась сама в это гнездо, бережно переместила тяжелую, черно-бело-рыжую голову себе на колени. Обложенная со всех сторон одеялами, Фокля всё равно дрожала, и София стянула заодно с себя куртку, укрыла ею тоже. Не столько ради тепла, сколько чтобы окружить Фоклю запахом хозяйки, дать понять, что вот она, здесь, рядом, не позволит ничему дурному случиться. Нужно просто переждать несколько часов. Несколько часов — и они будут в клинике, где о Фокле позаботятся. Холода София не замечала, но через какое-то время матушка всё равно вынесла ей плед потеплее, накидывая на плечи дочери. Оставила рядом дымящуюся чашку с чаем и ушла. Двор окунулся в тишину. Только тяжелое собачье дыхание и изредка — жалобное поскуливание, когда пронзала внезапная судорога, от которой подергивались лапы. — Тш-ш, — склонялась София низко, прижимаясь то щекой, то лбом к голове питомца, шептала в мягкую шерсть: — Всё хорошо. Всё хорошо, я здесь. И всё не переставала гладить, то плавно и медленно, начиная между ушей и по всей спине, то более короткими, спешными движениями, когда Фокля напрягалась всем телом и дышала совсем прерывисто. Фокля взаправду успокаивалась. Дышала свободнее, лишь с небольшим присвистыванием в легких, расслаблялась — до каждой новой судороги, случавшейся с непредсказуемой периодичностью. София не следила за временем. Не представляла, который сейчас час даже близко. Чесала привычно за длинным ухом. Выводила кончиками пальцев узоры по контурам рыжих и белых пятен на окрасе. Изредка голова поворачивалась так, чтобы заглянуть в глаза своими — грустными, измученными, спрашивающими, что с ней происходит. Если бы только София знала ответ… — Всё будет хорошо, — заверяла она, нежно беря её мордочку в ладони и пытаясь прогнать этим твердым шепотом её тоску и страх. Единожды Фокля лизнула её легонько в нос, и у Софии едва не задрожали губы. Несмотря ни на что, слегка выглядывающий из-под одеяла хвост продолжал вилять, сонно помахивать самым кончиком. Как будто была рада всё же — быть рядом с хозяйкой. Небо незаметно меняло оттенки, холод кусал за пальцы, ныла от неподвижности спина, но София, не обращая внимания, бормотала вполголоса молитвы. Не исступленно — меланхолическим полушепотом, практически нараспев, как колыбельную. Оттого и Фокля могла слышать беспрестанно её голос, и София, как всегда, обращалась к Господу. Просила об исцелении, о спасении, о том, чтобы забрал боль невинного животного. О том, чтобы рассвет наступил как можно скорее. Убаюканная, Фокля задремала, уже когда темнота плавно перелилась в серость предрассветных сумерек. Снова вышла матушка — принесла ещё кружку чая, взамен нетронутой, уже остывшей. Наклонилась, поставила рядом, скользя мимолетно взглядом по Фокле, которую София всё продолжала гладить. Гладить, гладить и гладить: ладонью по одному и тому же маршруту, изредка растирая посильнее спину и бока, чтобы согреть. Шерсть под пальцами уже совсем замерзшая, как бы София ни пыталась закутать её в одеяла получше. Поверх всей этой кучи старой ткани лежала всё ещё куртка, укрывая Фоклю больше всего, и матушка, что ещё не ушла, зачем-то к ней потянулась. Неуверенно подцепила пальцами рукав. Стащила куртку со спящей Фокли. — О, боже мой… Матушка отшатнулась, закрывая рот рукой. Несколько секунд смотрела, всё смотрела и смотрела, но затем, качнувшись, повернулась к дому: — Бен! — распорол безмолвие сумерек её истошный, срывающий голос. — Бен!.. Хотелось сказать, чтобы была тише — крик неприятно бил по слуху, ещё и тревожил установившийся покой. Но София только сдвинула куртку обратно, чтобы уберечь Фоклю от утренних заморозков, накрыла неподвижные бока, попыталась одеялами прикрыть и хвост, не виляющий, до самого его кончика. Только после этого вернула ладонь на собачью морду, почесывая за холодным ухом. Задубевшими пальцами разминала его, длинное и мягкое, чтобы отогреть. — София, пожалуйста, пойдем в дом… — несмело попросила матушка, кладя руку ей на плечо. София замотала головой. Нет. Зачем ей?.. Ей нужно быть здесь. Гладить, успокаивать, согревать Фоклю. — Солнышко, я очень тебя прошу, давай просто пойдем в дом?.. Голос матери почему-то сильно дрожал, будто бы полный сдерживаемых слез. София по-прежнему не поддавалась, и натиск матери усилился, ладонь спустилась от плеча к локтю, подцепляя, чтобы вытянуть её из-за под питомца. — Нет, — отказывалась. — Уйдите… — просила она и мать, и отца, уже подошедшего к ним, но София не поднимала к нему взгляд, ни на кого и ни на что больше, кроме Фокли, не смотрела. — София, — отцовский голос. Почему они просто не уйдут? Мать потянула сильнее, несмотря на сопротивление, и пришлось вцепиться крепче в большое, мягкое тело, зарыться лицом в выглядывающую из-за одеял шерсть, обнять обеими руками, согнувшись напополам, чтобы не могли отодрать: — Уйдите, не трогайте, оставьте нас в покое! Собственный крик полоснул по её же легким, она даже не помнила, когда последний раз повышала голос, не просто прикрикивала, не зазывала Фоклю, выискивая в ночи, а именно желая кричать, хлестнуть по родителям так, чтобы отстали. Матушка и правда испуганно отпрянула, исчезла из поля зрения. — Бен, сделай что-нибудь… А София прижималась щекой к Фокле, моля Бога о том, чтобы грудная клетка под ней хоть немного поднялась, хоть слабым вдохом, любым мимолетным движением. Сколько она так ещё просидела, не различить, но когда отец приблизился вместо матушки, она, обессилевшая, наконец поддалась. Безвольно. Как жестяная болванка с тугими, несмазанными петлями. Позволила ему взять её под локоть, поднять её на ноги, отчего голова Фокли мягко сползла с её колен на доски и осталась лежать. Объятие. Отец её обнял. Это должно было подарить осознание. Если её обнимал отец, значит, случилось что-то и вправду страшное. Но ум все страшные намеки отторгал. Отцовская ладонь гладила её утешением по голове, а София не сделала ни крошечного движения, чтобы сделать что-то в ответ. Руки не обнимали его, а жались, стиснутые между ними, к собственной груди. Лицом не уткнулась ему в плечо: её неморгащий, отрешенный взгляд смотрел в сторону, в пустоту. Губы сложили слова сами. — Я думаю, это миссис Шарп. Тихо и бесцветно. Рука на её затылке замерла. Несколько секунд отец, возможно, услышанное осмысливал, прежде чем отстранился и заглянул ей в лицо. София не взглянула в ответ. Продолжала смотреть в никуда, всеми мыслями, всей душой далеко отсюда, и рот озвучивал бездумно: — Я думаю… мальчики открыли вольер. — Её пальцы коснулись сперва её же лица, задумчиво, а затем указали небрежно, скованно на калитку, будто бы подтверждая слова: — Может быть, и не планировали что-то настолько… настолько… наверное, просто хотели насолить, чтобы я поволновалась… но они открыли… — Голос сорвался на шепот. Почему-то очень трудно дышать. Дышать и говорить, а она говорила и говорила: — А Фокля… не верю, что она не забрела к Шарпам. Она бы мимо не прошла. Ей даже не пришлось озвучивать, что именно произошло у Шарпов, София и сама не вполне представляла, но отец уловил смысл между бессвязных строк. Заключил её лицо в ладони, ловя её расфокусированный взгляд пронзительной голубизной. — Ты осознаешь, что ты говоришь? — твердо, выделяя каждое слово, чтобы она точно услышала и поняла вопрос. А что ещё это могло быть? Что Фокля могла съесть на улице сама, чтобы за считанные часы её… чтобы она… — София, — мягче добавил отец, поглаживая большими пальцами её замерзшие щеки. — Я понимаю, что Фокля была тебе дорога… Была. Такой неожиданный удар по мысленному песочному замку, в котором София трусливо пряталась. А теперь он осыпался, весь до основания, сыпался, и сама земля вдруг показалась густыми песками, тянущими вниз. София оттолкнулась от отца. Попятилась на выход из вольера. Её взгляд оттого сам выцепил то, что происходило на периферии. Матушка уже застелила всё одеялами, накрыла не только тело и хвост, но и голову тоже, и София вперилась застывшими глазами в этот безжизненный холм, неспособная вдуматься, что это Фокля. Фокля, ещё днём скачущая, так бодро, лающая и крутящаяся вокруг неё… Легкие сдавило клещами — София загребла судорожным вздохом воздух. Ноги сами её развернули. Пошатнувшись только раз, она выбралась из вольера, и её шаг удивительно твердый. Даже не скажешь, что она пробиралась сквозь окружавшие её зыбучие пески. Торопилась, пока не утонула окончательно. Отец моментально распознал, куда она так спешно направляется. — София! — попытался он её вразумить. Но уже через минуту она стояла — снова — на чужом крыльце и стучала в чужую дверь. Колотила до боли в костяшках, прорезавшуюся даже сквозь пелену. Никто не отвечал. Шарпы спят. Ещё же даже не рассвет. Мирно спят и не ведают о гостье на своем пороге, которую от того, чтобы выломать дверь, останавливала только физическая неспособность. Выламывать и необязательно. Есть запасные ключи, чтобы матушка, в редкое шарповское отсутствие, могла поливать их цветы. Их семьи же близки. Друзья. Соседи, делящие улицу уже столько лет. — Немедленно прекрати, — встретил её отцовский голос уже в коридоре собственного дома, где она быстро нашла связку не своих ключей. Один лишь этот тон в иных обстоятельствах её бы усмирил, но сейчас София не то что не прислушалась, она и себя-то не узнавала. Бегать за ней, несмотря на то, что далек ещё от преклонных лет, отец не станет, поэтому в том, чтобы выскользнуть наружу и преодолеть в очередной раз расстояние до Шарпов, никаких препятствий не было. София вошла, как к себе домой. Сразу к лестнице наверх. На втором этаже она была, может, разве что где-нибудь в несознательном периоде детских лет, но найти нужные комнаты не трудно. Дом больше, чем у Хоторнов, а спален всего две. И одна из них пустая. Явно не юношеская, больно уж аккуратная, уютная, заметно по-женски обустроенная, а это значило одно. Миссис Шарп не здесь. София двинулась дальше по коридору. Толкнула другую дверь, открывая спальню уже, очевидно, Маттиаса, который оказался неожиданно в постели не один. Рядом с какой-то девушкой — кажется, хористкой? Даже это не смутило: — Маттиас, просыпайся, — не церемонилась София, разом растерявшая всю свою нерушимую учтивость, и скромность, и здравый смысл. — Маттиас! Он дернулся, шумно вздохнул, насильно выдранный из сна, и щурясь уставился на дверь. — Хоторн?.. — Где твоя мать? Ничего не понимающий, он заморгал в попытке согнать остатки дремы, оглянулся, как будто мог бы найти в комнате объяснение внезапному приходу соседки, но нашел только часы. Девушка рядом с ним пошевелилась сквозь сон, не проснувшись, поэтому Маттиас понизил тон до негромкого: — Ещё даже шести нет, какого черта… — Где миссис Шарп? — У подруги она. Уехала около полуночи. Что тебе надо? Это и к лучшему, возможно. Отчасти развязывало Софии руки. Покинув спальню, она устремилась снова вниз. Влетела на кухню, распахивая дверцы полок, копошась, открывая и закрывая ящики, в поисках чего-то, что угодно, что могло бы дать ответ. Приправы, крупы, столовые приборы… всё не то, ничего похожего, ничего нужного, что помогло бы. — Да что ты творишь? — не понимал Маттиас, уже спускавшийся по лестнице и натягивающий на ходу футболку. — Хоторн! — Ты был вечером здесь? — спросила она взамен, не прекращая, даже не поворачиваясь к нему. — Нет, я был с… — Да неважно с кем, важно, где, но раз не здесь — без разницы. Вдаваться в подробности личной жизни он не обязан и себя же осек, вернулся к теме: — Ты объяснишь что-нибудь? София достала из кухонной тумбы мусорное ведро, высматривая, нет ли и там ничего подозрительного. Вынуждая наконец к нему повернуться, Маттиас его у неё выхватил. — Совсем ополоумела? — Фокля умерла. Не колеблясь. Выдала разом, потому что если бы сперва собирала на это силы — не сумела бы. А сейчас даже словно бы не осознавала всю тяжесть прозвучавшего: плоский факт, ничего за собой не несущий. Выдуманный, неправдоподобный. Ложь. София врала. И ей врали. Всё это — обман, одна сплошная фальшь вокруг неё, жестокий и хитроумный способ наказания, чтобы обдумала свои поступки и раскаялась, а потом выбежит Фокля, виляя хвостом и бодая её лбом, как бы спрашивая: ну что ты?.. Что ты? Поверила? Вот же я здесь, здесь, живая и совершенно здоровая, а ты, глупая ты хозяйка, повелась. Ну, пойдем гулять? Плечи Маттиаса опустились. — Что? — У него голос на секунду пропал. — Черт возьми, Хоторн, я… — Он прерывисто вздохнул, выдохнул, проводя рукой по волосам. — Мне… мне очень жаль. Возможно, София взаправду очень наивна, но почему-то в этот момент вполне верила, что ему жаль. Маттиас — хорист, а не актер, чтобы так изобразить переменившийся взгляд. А дом обернулся молчанием. София опиралась на кухонную тумбу, словно иначе её подкосит, а Маттиас всё стоял неловко и ничего не говорил. Что тут скажешь? София и не хотела ничего от него слышать, хотела, чтобы ушел и дал ей искать дальше. Улавливая, похоже, её настрой в этом повисшем между ними напряжении, он неуверенно уточнил: — Мне правда жаль, но какое к этому имеет отношение наша кухня?.. — Кому ещё Фокля не давала покоя? И вот за последние минуты его взгляд изменился в третий раз. Он опешил. Уставился на неё так, будто она влепила ему пощечину, и теперь у обоих звенело в ушах. — Ты на что намекаешь?.. — Я не намекаю, Маттиас. София продолжила было поиски, но Маттиас отловил её за локоть, останавливая и резко возвращая лицом к себе. — Ты совсем помешалась? Как быстро исчезло сочувствие из его голоса. София выдернула локоть, прожигая Маттиаса взглядом, пока он разошелся: — Из-за того одного-единственного идиотского конфликта? — Её лицо было ему ответом, и он неверяще покачал головой, смотря на неё во все глаза, как на истинно сумасшедшую. — Хоторн, если моя мать единожды сморозила глупость, это не повод обвинять её в… в чем? В убийстве? Ты себя слышишь вообще? Ты в курсе, что за это срок дают? Хочешь её за решетку посадить? Это меньшее, что София хотела бы сделать, если её подозрения не пусты. Какой приговор сейчас выносится за жестокое обращение с животными? Заключение не больше чем на полгода, а то и просто штраф? Штраф!.. За погубленную жизнь! Не видя в ней совсем никаких перемен от его слов, ни малейшего сдвига, Маттиас продолжил попытки достучаться: — Мы о человеке сейчас говорим, ты представляешь, что это за собой повлечет?.. Я понимаю, что это всё тяжело, да, грустно и так далее, но это просто собака, Хоторн, заведешь новую… Ещё слово, и она возьмется за нож. Это не преувеличение. Чтобы удержать себя от искушения, София просто обогнула его и пошла к дверям. Всё равно бессмысленно. Пустая трата времени и сил. Если миссис Шарп ничего не делала, то ведь и беспокоиться Маттиасу нечего, это же всего-навсего бредни поехавшей от горя соседки, а он распереживался. Говорил о сроке, о последствиях, а значит допускал? Знал же, что его мать могла? Но разбираться с ним сейчас — всё равно что со стенкой. А потому София вернулась в дом. Мимо ушей пропустила все слова, укоры, вопросы отца. Добрела до своей комнаты. Забралась в кресло с ногами и свернулась в беспомощный клубок. *** Фоклю похоронили тем же утром у церкви. Так не положено. Прицерковное кладбище — только для людей, прихожан, членов общины. Крещеных христиан. Но отец-священник — лазейка, и он пошел на уступки. Не совсем уж нарушая каноны, не на освященной земле и не среди человеческих могил, но всё равно рядом с Божьим домом, просто немного в отдалении, под старым деревом. Можно было бы сперва отвезти её в ветклинику, для установления точной причины смерти, но вскрытие казалось надругательством над телом. Ей хотелось, чтобы Фоклю оставили в покое. Всё равно София не станет таскаться по судам, унижаться только лишь ради того, чтобы — в случае, если удастся доказать — миссис Шарп вынесли условный, ничего не меняющий приговор. Могилу выкопал отец. Не особо часто прибегающий к физическому труду, взял в руки лопату и копал так долго, усердно, что ладони могли обрасти мозолями. Он же и перенес — не без помощи, а позвонив знакомым, у которых нашлись носилки — Фоклю из машины к яме. Как бы Софии ни хотелось последний раз прикоснуться, приласкать, подержать за лапу, чтобы ей не было так страшно опускаться в землю, не получалось заставить себя даже просто подойти поближе. Стояла в стороне и дрожала. Матушка обнимала её за плечи, но напрасно — всё равно не уходило чувство, что София, истощенная, вот-вот раскрошится от любого дуновения ветра. Братья остались дома. Заперлись у себя в комнате, она видела их сегодня только мельком: глаза заплаканные, как и у матери. Только у Софии с отцом они оставались сухими. Традиционное отпевание над животным, конечно, возбранялось — это же не человек. Но в качестве прощания до Софии всё равно донеслись отцовские слова: — Прими, Господи, в свою заботу существо, чье сердце билось рядом с нами. Оставшийся день увяз в тумане. София не выбиралась из постели. Из-за отсутствия сна ночью тело над ней сжалилось и забрало сразу, но отдавать в реальность не стремилось. Спустя шесть, семь, восемь часов — она не выбиралась из постели, отказывалась возвращаться в жизнь и существовать дальше. Но и сон спасением не был. Подсознание пытало её, возвращая кошмарами в пережитую ночь: печальный взгляд Фокли, то, как спотыкалась каждые несколько шагов, как содрогалась в вольере от боли, прижимаясь теснее к хозяйке и ища в ней утешение. Несколько раз заходила матушка и, если София не спала, упрашивала спуститься и поесть. Никакого ответа не получала. Эта тишина, в которой не звучало на фоне привычного лая, выедала по частям, но даже чтобы достать плеер и заткнуть оглушительной музыкой уши, София подняться не могла. Из постели её вытащил только внезапно пойманный слухом звук, донесшийся в какой-то момент из-за окон. Машина, но не проносящаяся мимо — паркующаяся. Заезжающая, кажется, в гараж. У Хоторнов отдельной пристройки под машину не было, отец ставил её у дома, а значит — соседи. Миссис Шарп уже вернулась? София неспешно подошла к окну, наблюдая, как через дорогу опускается белая створка дверей за исчезнувшей внутри машиной. Но вместо прилива сил, который толкнул бы пойти и наконец всё выяснить, на неё набросилось, наоборот, бессилие. Утренняя решимость исчерпалась. Она ведь ничего не выяснит. Может разбрасываться обвинениями сколько угодно, но никаких доказательств, кроме собственного домысла — взятого, по сути, с ровного места, — у неё нет. А Маттиас ещё и доложил наверняка матери обо всём, и у миссис Шарп было время придумать тысячу аргументов в пользу того, что София просто выжила из ума. Если не придумала этого ещё раньше. Вниз София всё же спустилась, поддалась требованиям поесть. Не потому что взаправду вернулся аппетит, а потому что не ела со вчерашнего дня и этот голод, наряду с душевным истощением, мог сразить её обмороком в любой момент. А ей хотелось бы немного прогуляться. — Ты же не?.. — обеспокоенно начала матушка, когда София, вымыв за собой тарелку, отправилась к дверям. — Не к соседям, — не оборачиваясь, успокоила она мать скупым ответом и ушла. Мимо пустого вольера — просто блуждать по городу. Бездумно, хоть куда-нибудь подальше от дома и тишины. Своего рода мазохизм, беспримесно чистый, потому что, во-первых, маршрут больно уж был похож на тот, по которому она гуляла с Фоклей дважды в день, а то и чаще. Во-вторых, каждый прохожий на её пути, выгуливающий питомца, — как всё новое и новое напоминание. Даже сейчас у неё всё ещё, кажется, не было полноценного осознания. Не могло оно обрушиться сразу и просто прижиться. Придется осознавать заново каждый раз, снова и снова, каждый день, каждое утро и каждый вечер, когда часы будут показывать время для кормления или прогулки. Час бесцельного петляния привел Софию к церкви. Не внутрь, а чуть в сторону от неё, туда, где небольшой участок свежевскопанной земли темнее остальной территории. София села под деревом, подпирая спиной ветхий ствол. Устало прислонилась к нему затылком. Утром не попрощалась, но и сейчас не знала как. Не умела. На скольких бы похоронах ни была. Всегда слушала дрожащие, но цельные речи, эти прощальные слова других людей, никогда не способная подобрать свои. Всё её прощание — сидеть рядом и молчать. Чувствовать этот фантомный, уже несуществующий вес собаки, всегда клавшей голову ей на ноги. Где-то здесь, в отдалении — если завернуть к могилам крещеных горожан, — будет место, где София, в пятнадцать лет, познакомилась с Лиссой. Когда подарили Фоклю — им было уже по семнадцать, и очень ярко жил в памяти этот восторг в зеленых глазах, когда София впервые демонстрировала Лиссе трехцветного щенка. Даже ещё не выросшая, Фокля и малышкой была уже больше некоторых декоративных пород. Занимала мягкой щенячьей тушкой колени почти целиком, когда устраивалась то на Софии, то на Лиссе. Неизвестно, куда попадают души животных после смерти, но явно не в Ад, а значит Лисса, как бы ни хотелось себя этой картиной утешать, не сможет позаботиться о Фокле на том свете. Почему обе они, все те, кто был Софии по-настоящему важен, обречены? Это был её главный, единственный вопрос, когда она — дождавшись закрытия церкви, чтобы никого, кроме неё, внутри не было — предстала вновь перед Господом. Медленно прошла вдоль рядов пустых скамеек, остановилась перед алтарной частью. Перед большим крестом. И спросила вслух. — За что? Конечно, София много за что заслуживала наказание. По меньшей мере за то недавнее осквернение этой же обители — определенно, за это должна была последовать расплата. Но почему так? Причем тут невинное, никогда не желавшее никому зла создание? Пусть хоть ещё сотню раз на неё нападут чертовы сектанты, колдуны, любые нелюди, пусть изувечат и места живого не оставят, но почему её собака?.. Единственное существо, любившее Софию безоговорочно, за то, что она просто есть, какой бы прокаженный она ни была? Именно поэтому? Потому что ничто иное так бы её не затронуло? Какой в этом всём смысл? Какой урок она должна вынести? Познать, в полной мере, что такое потеря? Если это наказание за все поступки, совершенные за последний месяц, то почему кара настигла не со стороны колдуна, чтобы показать, к чему приводит якшанье с дьявольским отродьем? Почему со стороны обычных, якобы праведных людей — её братьев, её проклятой соседки? Для чего это всё? Закалить её дух? Такой ценой? На всю эту бесконечность вопросов Бог молчал. Тяжелый лик со склоненной головой не давал ответов, должна к ним прийти сама, но как она может?.. Если всю жизнь отдавала Господу, молилась, жила по заповедям, держала посты, помогала до устали в церкви, а взамен её душу раз за разом хлещут розгами? Это чтобы испытать её, проверить преданность Богу? Останется ли Ему верна после всего? Она-то останется. У неё ничего больше нет. Никого, кроме Него. Есть семья, но это глубокое, всеобъемлющее чувство привязанности — только к Нему. Теперь, во всяком случае, когда и Фокли нет. Даже сейчас подсознательно хотелось Его в своей голове защитить. Её вера — полотно, и София подшивала старательно заплатками её каждый раз, стоило раздаться треску намечающихся прорех. Заботливо, бережно орудовала этой невидимой иглой, трудясь над собственным рассудком, лишь бы швы не пошли дальше. Не Он ответственен за страдания Его детей, за беды человечества, а сами люди. На что человеку воля, если бы Он вмешивался в каждый шаг, оберегая от ошибок? Отец всегда говорил, что если бы вера в Бога гарантировала абсолютную защиту от всех бед, если была бы своего рода оберегом, фантастическим, почти колдовским, давно уже выстроилась бы целая очередь из «праведников», желающих извлечь из этого лишь пользу. И что тогда в этом от веры? Но убеждать себя в этом всём проще, когда не стоишь, разгромленная, в пустой темной церкви. Одна, сокрушенная одиночеством. Ей, чтобы не чувствовать его так остро, хватало одной только Фокли, она же многого и не просила. Тепла, прижимающегося к боку, собачьей «улыбки», этого понимающего взгляда, греющего нежной, безмерной преданностью, а теперь… теперь… София хотела бы ещё что-нибудь сказать вслух, задать ещё тысячи и тысячи вопросов, но открыла рот — и дыхание перехватило от спазма в грудной клетке. От чужеродного комка в горле, такого плотного, что больно. Практически страшно — она не привыкла. Ни к этому, ни к щиплющим глаза слезам, размывающим четкость креста. Не от физический боли, не от рефлекса, а льющимся откуда-то из самых недр. Её плечи затряслись, и она прикрыла ладонью глаза как что-то постыдное. Это чувство стыда за собственную ничтожность жгло не меньше этого кома, засевшего где-то в подъязычье и не дающего дышать. Чем больше она пыталась вздохнуть, тем больше задыхалась. И кому-то от слез легче? Кому-то помогает? Её переломит прямо сейчас напополам. Руки легли на живот, бездумной попыткой то ли обнять себя, то ли не дать развалиться на куски. Просторы зала, который она предпочитала прежде вместо сакристии, теперь давили со всех сторон. Ей казалось, что она здесь, среди безлюдной церкви, выставлена напоказ, сколотая по краям статуэтка — на всеобщее обозрение. И София не придумала ничего лучше, кроме как спрятаться. Как прячутся дети в шкаф, чтобы их никто не достал, София забилась в дубовую кабинку исповедальни. Мир остался по ту сторону, пробирающийся только через щели резьбы на дверце. Тесные стены должны бы поглощать звуки, но и помимо этого она зажала себе ладонью рот, только бы не всхлипывать, не резать самой же себе слух этими жуткими, задушенными звуками. Хотела переждать здесь, пока слезы не закончатся, а они лились, и лились, и лились без конца: открыли — нет, подорвали — какой-то кран внутри неё, этот бездонный источник. София чувствовала себя такой жалкой. Беспомощной перед собственным телом, выкручивающим её наизнанку. Быть хуже, ей казалось, не могло. Но, конечно. Стоило разве рассчитывать на такую милость? Неизвестно через сколько минут, или часов, но вторглось в этот мирок безысходности… что-то. Двери церкви София закрыла изнутри, поэтому это мог быть либо отец, либо кто угодно другой из работников, либо… Сперва были шаги. А затем — свечение. Уже ей знакомое, то же, что она видела в магазине после нападения. Мелькнуло поначалу лишь далекой блеклой дымкой между скамеек, но увеличивалось в своей яркости, потому что приближалось. К исповедальне. К ней. Остановилось перед кабинкой, ударяя по чувствительным глазам через прорези в дверце. София притихла. У неё даже не было с собой револьвера. Безрассудно и глупо, она понимала, но сегодня её собственная безопасность волновала в последнюю очередь. Теперь сидела, обрастая коконом напряжения, и ждала. Пока не раздался голос: — Что, одной исповеди не хватило? Грудная клетка, расслабившись, отпустила из легких прерывистый выдох. И облегчение, и отчаяние, одновременно, потому что это худший свидетель её слабости, которого только можно вообразить. Одно дело видеть её истекающей кровью, другое — слезами. Колдун не стал открывать дверцу и вытаскивать её из укрытия. Открылась другая, рядом. Там, где обычно должен сидеть священник, — занял место демон, посланный в церковь Дьяволом. — Уйди, пожалуйста, — отвернула София голову к стенке, чтобы он не увидел её лицо через перегородку между двумя кабинками. Очень наивно, конечно. Если бы его можно было прогнать так просто, она давно уже была бы лишена кучи проблем. Но он же прежде шел на уступки, если она просила… Зря она вовсе открыла рот. Её дрожащий голос, как бы они ни старалась, её сразу же выдал. — Ты что там… хнычешь? Совсем другой тон, не тот, каким он издевался только что, спрашивая про какую-то исповедь. Как будто даже немного… немного растерянный. Веки зажмурились, желая прогнать всю влагу, и только усугубили. Накопившиеся слезы сорвались вниз по щекам новыми дорожками. София попыталась вытереть их рукавом, размазывая еще больше. Почему он не может просто уйти? Что ему от неё опять надо? Раз начал с колкости, то ничего ведь срочного? Пришел от скуки? Хорошо, пусть. Пусть развлекается. Пусть издевается — София подарила ему эту возможность, собравшись на секунду с силами и после этого наконец повернувшись к нему. В церкви не горел свет, но привыкшее к темноте зрение различало карие радужки сквозь деревянную, узорчатую решетку, а значит и он мог видеть теперь её собственные, утонувшие в слезах глаза. Куда-то делась эта бессменная насмешка в его взгляде. Только это недоумение и затянувшееся молчание, пока он всё вглядывался в её лицо. Не находил, как пошутить? Изобретал фразу поискуснее, чтобы основательнее искупать в цинизме? — Магла, — заговорил он наконец. — При тебе когда твоих родственничков резали, ты не всхлипнула ни разу, сейчас-то что?.. Сдавшись, София отвела от него снова взгляд, опустила голову. Под стать его словам — вырвался очередной сдавленный всхлип, но она уже не делала попыток, все равно тщетных, вытереть глаза. Цепляясь ими хоть за что-то, теребила дрожащими пальцами мокрый рукав. Что ему сказать? Какая ему вовсе разница? Когда колдун впервые опустился на корточки, чтобы потрепать её питомца за уши, это могло быть спектаклем перед глупой жертвой, притвориться простым прохожим, но во второй раз? Там, у вольера… чесал выставленный на растерзание живот, пока довольная собака каталась по траве. — Фокля… — начала она, и горло опять сдавило спазмом, обрывая. Не удалось сказать так же спокойно, как Маттиасу. София захватила ртом ещё немного воздуха, пытаясь дышать, не захлебываться слезами каждую секунду. Опуская ещё ниже голову и сотрясаясь от беззвучного плача, закрыла слипающиеся из-за мокрых ресниц глаза. Колдун ни звука не издавал, и ей хотелось бы поверить, что он просто ушел в какой-то момент, оставил её хныкать тут в одиночестве. Но зачем-то она всё равно попыталась собраться с духом. И рассказать. Выстроить худо-бедно связную речь: — …Сбежала вечером, и я нашла её, но она… — Надолго воздуха не хватило, София проглотила еще один всхлип. — Её отравили чем-то… я уверена… До разума вдруг достучалась мысль, что она творит. Что и кому она рассказывает. Учитывая, что её собака ему хоть немного нравилась… мог ли он?.. Её слова в таком случае, дребезжащие и ломкие, парадоксально имели сейчас такую силу… власть не изменить, но добиться хоть чего-то. Весь день вязнущая в бессилии, София смотрела теперь отрешенным взглядом в одну точку и пыталась осознать. Как чаша весов перед глазами. Две тропы. Если закончит ведь, если озвучит до конца — обратно слова не взять, назад пути не будет. А колдун всё ещё был здесь, вопреки её страху и надежде, она видела его боковым зрением, сидел и слушал, с невиданным, неожиданным от него терпением. Она не стала заставлять его ещё долго ждать. Отчужденно произнесла: — Я думаю, это моя соседка. Если это правда миссис Шарп… и если колдуну правда было хоть какое-то дело до какой-то едва знакомой ему собаки… Это всё равно что выписывать смертный приговор. Сознательно. София прекрасно понимала, с кем говорит и как он решает любые проблемы. — «Думаешь»? — Она Фоклю не выносила, и больше некому, но я не знаю, может… может, я и правда просто помешалась. Все считали, что помешалась. Отец, матушка, Маттиас. Не исключено, что она и правда всего-навсего тронулась умом. София подтянула ноги к себе, на скамью, утыкаясь в колени. Озвучившая всё это вслух, уже была не так уверена, как когда хранила всё в себе. Оно копилось там, зрело в ней, укрепляясь, а теперь, когда выдала?.. Никакого представления, что она делает. Ей просто так сильно нужно было обвинить хоть кого-то. Но кого? Братьев? Ветклинику, что расположена слишком далеко? Отца, за то, что не согласился нарушать закон и ехать быстрее установленной скорости, чтобы успеть? Себя? Себя. За то, что только сейчас, когда уже поздно, увидела вдруг ещё один вариант, который даже не рассматривала, а он мог ведь повернуть всё совсем иначе. Если бы она просто позвала колдуна. Наплевав на то, что родители увидели бы его через окно, и наплевав на все последствия. Вросла уже в подкорку установка: звать его только когда это связано с культом. Само по себе, по умолчанию, даже не из-за его угроз. Пусть переломал бы ей пальцы за ложный призыв, отрезал бы или вырвал с корнем, она бы стерпела, да хоть на колени бы перед ним встала, только бы он помог. Понимала это сейчас, когда вспять уже не обратить, а тогда до последнего, немыслимая идиотка, надеялась, что за те несколько часов ничего не случится, не могла, не хотела представить, что всё закончится так. В конечном счете главная вина — на ней, и София не понимала, как ей с этим существовать. Виновата в смерти Лиссы, ведь не послушала вовремя, виновата в смерти Фокли, ведь вовремя не додумалась. И ненавидела себя. Боже, так сильно себя ненавидела… Обняла крепче колени. Горячие слезы всё жгли, разъедали солью глаза, плавили лицо, и София мечтала уже, чтобы расплавили с концами, как воск, вся она — просто истлевшая до жалкого огарка свеча. Даже не услышала сперва, как скрипнула скамья сбоку, в кабинке, где сидел колдун. Вернулась мыслями в церковь, только когда открылась дверца с её стороны. Колдун оказался перед ней, и София отлепила щеку от коленки, подняла голову. Заплаканная, вдребезги разбитая, смотрела на него, возвышающегося над ней темной фигурой. И протягивающего ей руку. — Ну, пойдем узнаем. София выпрямилась медленно. Спустила ноги со скамьи. Оторопелый взгляд сместился с его лица на ладонь в черной перчатке. Что-то настолько неправильное. Ужасно неправильное — в этом его жесте. Колдун выручал её уже не раз, буквально спасал её. Вытащил с того света. Но именно в эту секунду? Когда само зло вот так подает руку помощи… Ни единой мысли в голове. Никакого писка внутреннего голоса, совесть тщедушно замолкла. Шаг в бездну, неуверенный: кончики её пальцев, потянувшись к нему, скользнули по искусственной черной коже так осторожно, невесомо, будто вот-вот обожжет. Затащит в Ад. И взаправду, стоило её ладони оказаться на его, — капкан захлопнулся. Он сжал крепко её руку, потянул на себя, резко выдергивая из исповедальни. Сперва — всего-навсего ставя на ноги, но сразу же, уже через секунду, — затягивая в воронку перемещения, чтобы перенести её к соседке.