Глава XIX. Ибо возмездие за грех — смерть

Какой же плод вы имели тогда? Такие дела, каких ныне сами стыдитесь, потому что конец их — смерть. Но ныне, когда вы освободились от греха и стали рабами Богу, плод ваш есть святость, а конец — жизнь вечная. Ибо возмездие за грех — смерть, а дар Божий — жизнь вечная во Христе Иисусе, Господе нашем.

(Рим 6:21–23)

Колдун переместил её не сразу внутрь дома. Рядом. На улочку недалеко от её же родной обители, залитую вечерней полутьмой и фонарным светом. Чересчур резкий перепад после затянувшегося времяпровождения в темной церкви. Её глаза, попавшие в радиус этого желтого круга, сощурились. И, едва успевшая хоть сколько-нибудь сориентироваться, София уже почувствовала вдруг пальцы на подбородке. Рука в перчатке повернула её голову так, чтобы луч фонаря падал ровно на её лицо, исполосованное ещё не высохшими слезами. Он же и так видел это всё минутами ранее… Теперь решил, видимо, полюбоваться при свете. Собрал пальцем влагу с её щеки — и с любопытством растер между большим и указательным, как будто мог по текстуре капель определить, не подделка ли. — Я уже думал, ты не умеешь. София и сама иногда так думала. А в итоге раскалывалась теперь от плача голова и ныли высушенные глазные яблоки. Должно было стать легче, но не стало. Терпеливо дождавшись, когда колдун нарассматривается вдоволь, она уточнила: — Можно я сперва сама с ней поговорю? Не помешало бы послушать для начала, что миссис Шарп скажет. Колдун лишь провел рукой с палочкой по воздуху и в нем же растворился, как уже случалось. Ни намека на то, что он всё ещё около неё. И только среагировавший крестик подсказывал, что, пока она идет к порогу не своего дома, за ней следует бесшумная, посланная Дьяволом тень. Прежде чем постучать, София осмотрелась. Здесь, ближе к окраине, прохожих в это время почти не бывало. Окна в её доме всё ещё горели, но едва ли изможденные за эти сутки родители сидят у них и караулят. А Фокли, чтобы привлечь лаем их внимание к ошивающимся поблизости фигурам, уже не было. Её даже не пугали собственные мысли. Эта необходимость, проверить, точно ли никто не видит, как она зайдет в соседский дом. Миссис Шарп открыла вскоре после вежливого, не такого гневного, как утром, стука. — София, боже мой, — выплеснулось на неё с порога сочувствие, стоило хозяйке дома увидеть гостью. Одна рука держала сигарету. Другая прижата к груди в выражении участия: — Я слышала, что случилось… Мне так жаль. Ещё не переодевшаяся в домашнее, безупречно выглядела в своих бежевых брюках и заправленной за высокий пояс малиновой блузке. Прежде София не допускала желчных мыслей, это не её дело, но сейчас в трещины прежних устоев просачивалась мысль, что был в этом всём какой-то дешевой лоск. И в её нарядах, и в косметике, и в некоторой манерности. Как если бы бегством за столичной модой пыталась стереть факт, что живет в городке, о существовании которого едва ли знает хоть одна сотая от всей Англии. И скрыть заодно за этим внешним блеском внутреннюю червивость. — Пройдешь? — отступила она в сторону, пропуская внутрь. Отодвинула руку с сигаретой в сторону, чтобы не задымить. — Хочешь что-нибудь? Чай, кофе? Устного ответа миссис Шарп не получила, но на кухне, когда София сняла куртку и заняла место за столом, всё равно засуетилась. Уже по традиции хотела угостить чаем. — А Маттиас дома?.. — Да куда там… Опять гуляет. — Миссис Шарп неодобрительно покачала головой. — По секрету скажу, не нравятся мне эти гулянки. И эти его… девочки. То одна, то другая. Всё жду, когда одумается и послушает мать. Одумается, послушает мать и взглянет на дочь священника по соседству, другими словами. Миссис Шарп даже не стала ходить вокруг да около: — Не понимаю, что дурного, если мы породнимся. У тебя же нет ещё мальчика? Возможно, ей показалось, но София вроде бы услышала из пустоты мужской смешок. Взглядом мимолетно скользнула по кухне, пытаясь предположить, где сейчас колдун. Миссис Шарп, во всяком случае, ничего не заметила. Поставив чайник кипеть, повернулась к Софии, взглянула на её не самый цветущий жизнью вид и со вздохом коснулась ладонью лба: — Тебе же не до этого сейчас совсем. Не слушай меня. — Продолжала раздавать секреты: — Пропустила с подругой по бокалу вина, не знаю, что болтаю. То есть миссис Шарп может садиться за руль после вина, но отец не может превысить скорость ради питомца. Нет, отца она не корила. Это правильно, что он не стал, нарушая правила, рисковать жизнями — и себя, и других людей на дороге. Но изумляла легкомысленность миссис Шарп. Или были причины для беспечности? — Тяжелый день? — полюбопытствовала София. Миссис Шарп ответила улыбкой, держащейся как на подпорках. Зажала сигарету губами, оставляя на фильтре отпечаток помады, сделала затяжку и дымным выдохом ответила: — Да, пожалуй. На время она замолчала. Только бурление кипятка в чайнике, шуршание заварочных листов и плеск воды в изящный фарфор. Шипение потушенной сигареты. Осторожно поставив чай на кружевную скатерть, миссис Шарп и сама села перед гостьей. А она подтянула чашку поближе к себе, обняла одной ладонью, словно грея совершенно не замерзшие пальцы. — Он не отравлен? Не звучало шуткой, потому что шутить София не умела, но миссис Шарп ответила нервной усмешкой. Лицо смягчилось каким-то полусочувственным, полуснисходительным выражением. — Милая… — она накрыла вторую её ладонь своей. София посмотрела на этот жест отчужденно. Почему всем вечно нужно её трогать? Но зато попала в поле зрения — очередная уже — странность. Засечки по краям идеально накрашенных ногтевых пластин, как если бы их кусали, грызли нервно. Такая неряшливость во внешнем виде — и со стороны миссис Шарп… А та тем временем старательно подбирала слова: — Маттиас рассказал мне, что ты думаешь, и, если честно, мне кажется, всё дело в том, что ты просто пережила за этот год очень много. Это естественно, что ты видишь во всех врагов. Но, София… и твоя семья, и я — мы все хотим тебе только помочь. Ты не думала походить к психологу? Брови Софии приподнялись. Миссис Шарп продолжала поглаживать её ладонь: — Я знаю, знаю, что твои родители не одобряют подобного рода терапию… но это ведь не повредит. Я давно им говорю. Хочешь, я даже оплачу тебе курс? Мне не жалко, мы же так давно друг друга знаем. Уже практически семья. Это стало последней каплей. Её рука выскользнула из-под давления чужих ладоней. София откинулась на спинку стула. — Мне начинает надоедать. Миссис Шарп растерянно нахмурилась. Но София обращалась не к ней. Тот, кому была адресована фраза, плавно материализовался позади стула напротив. Взгляд Софии сместился выше русой головы, но обернуться и понять, куда она смотрит, миссис Шарп не успела. Из-за её спины уже появилась рука в перчатке, легшая под челюстью, чтобы обездвижить голову. А вторая приткнула к виску кончик палочки. Испуганный взгляд мгновенно покрылся пленкой, замещая стол картинками недавнего прошлого. Процесс, который София видела уже не раз, когда колдун просматривал воспоминания Питтман, Фишера, Харпера, Роуз, Кроуфорда. Та череда свидетелей. Тогда чувствовалось иначе. Это ведь были те, кто её лично не касался. Это всё — все встречи с колдуном — было частью другой, чужой жизни, не пересекающейся с её буднями. А теперь один пласт заезжал на другой. Ткань обычного существования расслоилась: София узнавала этот дом умом, но не узнавала нутром. Забрела в иную вселенную, где потенциальной жертвой оказался не монстр из Преисподней и не сектант, а дружелюбная женщина по соседству. Которая угощала в детстве печеньем и давала посмотреть кассеты с фильмами, потому что у Хоторнов никогда не было телевизора. И на кухню которой София теперь привела убийцу. — Магла, у тебя в твоем роду не было провидцев? — выпрямился он, закончивший досмотр. Освобожденная от неприятной процедуры миссис Шарп заморгала, прогоняя увиденное, растерянно заозиралась. — Что?.. Кто это? София, что вообще… С той же уверенностью, с какой колдун направлялся когда-то к тайнику Кроуфорда, он отправился теперь в коридор Шарпов. Но вместо сейфа — кладовка. А вместо оленьей маски — небольшая картонная коробка. Прямоугольная, как для круп или бытовой химии. Колдун вернулся к столу и подтолкнул её, заставляя чуть проскользить по белой скатерти и остановиться перед Софией. Название «GrainGuard α» ещё мало о чем говорило, но надпись «порошок седативного родентицида — содержит альфа-хлоралозу», строчкой ниже, и нарисованная мышь, перечеркнутая крестом, уже куда больше. — И? И что? — возмутилась миссис Шарп. — Это от грызунов, это же не запрещено? София, объяснись уже наконец… Но София, развернувшая коробку к себе обратной стороной, читала. Порошок для борьбы с грызунами Активный ингредиент: Альфа-хлоралоза Инструкция по применению: 1. Насыпьте 10-15 г на лоток с приманкой. 2. Размещайте в местах с высокой активностью грызунов. 3. Пополняйте каждые 2-3 дня, пока активность не прекратится. Предупреждение: Высокая токсичность. Хранить в недоступном для детей и домашних животных месте. При попадании в организм немедленно обратитесь за медицинской помощью. — И сколько она намешала? — На глаз. Две с лишним ложки на банку паштета. Щедро. Отвечая, колдун расслабленно гулял по кухне, и миссис Шарп, наконец оправившаяся после путешествия по событиям вчерашнего вечера, вскочила из-за стола. Отступила на пару нетвердых шагов назад — лишь бы не спиной к незнакомцу. Не спускала с него глаз, а говорила не ему, надменно храбрясь: — София, если ты сейчас же не объяснишься, я вызову… Угрозу оборвала красная вспышка. Миссис Шарп обрушилась на пол, сдирая голосовые связки воплем, от которого мгновенно заболели виски. София помнила этот цвет. У Тернеров, когда такой же луч свалил с ног парня Иви. Эмоций у Софии сейчас не больше, чем тогда. Намного-намного меньше, как будто вовсе эту женщину никогда не знала. Гнущуюся сейчас, извивающуюся клубком боли. София даже ещё не просила… Колдун это от себя? — А это… колдовство оставит повреждения? — спросила она, выйдя из-за стола к нему, чтобы он расслышал сквозь нечеловеческие крики. На одежде, прежде идеально выглаженной и теперь мнущейся от дерганий, не выступала нигде кровь. — Не хочешь наследить? — ухмыльнулся он с пониманием. — Желательно. София предпочла бы, чтобы соседский дом не стал магнитом для журналистов из-за очередного кровавого преступления. Разговоры с полицией ей надоели ещё летом. Что именно она предпочла бы, она не уверена. Не думала так далеко. Просто смотрела отрешенно на мучения дорогого друга её семьи, её начальницы и живодерки, пока неприятный звук не прекратился. Передышка. Миссис Шарп свернулась на полу, отходя от судорог. Тщательно уложенное каре растрепалось, облепило бледно-серое и влажное от испарины лицо. Непродолжительная мука раздробила ей ориентацию в пространстве, поэтому, когда она, чуть-чуть придя в себя, подняла голову, мутным взглядом стала водить по пространству, как слепое дитя. Выискивая… — С-софия… — взмолилась она хриплым голосом. — Не слушай его… Её разум вряд ли мог сейчас осмыслить всё происходящее. Кто этот «он», как он мог мучить её не прикасаясь и откуда он вообще взялся рядом с безобидной дочкой священника. Нюансы не были сейчас приоритетом, приоритет — спастись, и София очень хорошо помнила это состояние, когда сама тоже, свидетельствуя впервые невозможному, думала только о том, как выжить. Кто же представил бы тогда, что через такой короткий промежуток времени — всего-то пара месяцев, — София окажется в этой же ситуации, но по другую сторону занавеса. Не как было у Кроуфорда. Там она снова больше свидетель, наблюдатель, не считая вырванных глаз, а сейчас… Соучастница. И причина. София подошла медленно, опустилась на корточки перед миссис Шарп, уже чуть приподнявшейся корпусом благодаря рукам, что лишь трудом не подгибались опять в локтях. Смотрела снизу-вверх. Оттененными потекшей тушью глазами — мольбой и надеждой. — Мне лучше слушать женщину, убившую моего питомца? — поинтересовалась София, слегка наклонив голову. Конечно, ещё оставалась значительная доля шанса, что колдун соврал. Проверить это никак нельзя. Мог — забавы ради — подтвердить её ложный домысел, чтобы посмотреть, как далеко она зайдет. И миссис Шарп взаправду возобновила эту пластинку: — Я никого не… — но, въедаясь обреченным взглядом в холодно-голубые глаза и не находя в них ни песчинки сомнения, оборвала себя. Её подбородок затрепетал, она опустила со всхлипом голову. Несколько секунд просто молча плакала, дрожа плечами, а затем сцепила зубы и полугневно-полужалобно процедила: — Это просто собака. Ну вот и всё. Шанс того, что колдун слукавил, упал до отметки нуля, а вместе с тем и шанс миссис Шарп на спасение. Она этого пока не понимала. Решившая, видимо, что отрицание всё равно не работает, попробовала иную стратегию. Торг. — Хочешь, я куплю тебе новую?.. Прямо сейчас? Прямо сейчас поедем и выберешь любую? Хоть десять, София… что захочешь… София повернула голову, встречаясь взглядами с колдуном. Он уже тоже подходил ближе, а она — поднималась, чтобы отойти. — Незачем куда-то ехать, — заверил он. С его палочки сорвалась какая-то оранжевато-белая магия, не пронзившая миссис Шарп лучом, а окружившая её маленьким вихрем света. Тело сорокасемилетней женщины стало стремительно уменьшаться в масштабах. Сжималось до размера ребенка. А затем и то меньше. За прослойкой магического сияния мало что получалось разглядеть, но та рассеялась — и София оторопела. Недоуменно посмотрела на колдуна. — Что? Так невинно спросил. Да нет, ничего. Стоящий на полу маленький йоркширский терьер испуганно-сердито тяфкнул. Ей думалось, что она видела уже много бесовской жути. Но это совсем выбивалось. Даже бантик… Малинового цвета, как та блузка миссис Шарп. Стягивал небольшую прядь шерсти в хвостик между лохматых ушей. — Правда, размером она меньше одной лапы Агафоклии, кажется, — прокомментировал он, и не согласиться трудно. Фокля бы просто наступила на неё, и всё. Колдун наклонился и подхватил её за шкирку, чтобы поднять на уровень глаз. Брыкающуюся — длинношерстные лапки задергались истерическими попытками высвободиться. Так бы её и оставить. Подрагивающую от страха, с круглыми глупыми глазками, ещё более беспомощную в новом обличье. Чтобы пожила «просто собакой». Узнала бы и прочувствовала, каково это. Но София уточнила: — У неё… её сознание? — Будь всё так просто, магический мир был бы куда веселее. Но увы. — Он прискорбно прицокнул языком: — Мозг у неё сейчас собачий. Тогда это не имело смысла. Миссис Шарп пыталась рычать, очень грозно, но всё, что получалось на выходе, — всё то же тявканье и безобидный звук живого трактора где-то в маленькой груди. — У неё сейчас сердце остановится. — Сочувствие проснулось? Или просто хочешь перед этим успеть ещё попытать? — В таком виде точно нет. Колдун возражать не стал. Не похоже, что ему самому бы принесло много удовольствия истязание этого ничего не понимающего, крошечного комочка шерсти. Это же уже не «магл». Поэтому он просто небрежно отбросил её, и в воздухе та успела ещё только раз взвизгнуть, но на пол приземлилась уже человеком. Ещё более взъерошенная, чем была, миссис Шарп не сразу сумела совладать с заново обретенными руками и ногами — попыталась вскочить и тут же снова рухнула. Получилось только с третьей попытки. И сразу — к Софии, едва не ползком. На коленях перед ней. Трясущиеся руки схватились за ткань длинной юбки. Из сжатого ужасом горла полезли лихорадочные слова: — София, детка, я клянусь тебе, я не знаю, что на меня нашло. Я бы никогда… ты же понимаешь, если бы я правда этого хотела, я бы уже давно… столько возможностей было… но я никогда бы!.. Намеренно бы ни за что… Но она сама пришла, и у меня что-то щелкнуло в голове, не знаю, ну бес попутал, София, я сама себе объяснить не могу, у меня самой сердце кровью обливается, как вспомню… никогда себе не прощу… Да и она… я её разве заставляла есть этот дурацкий паштет? Что она, не почувствовала отраву? Она же могла не есть… Неужели её не учили ничего не есть от чужих?.. Понимая, что её монолог начинает заступать не туда, миссис Шарп обернулась через плечо на колдуна. Со скрещенными на груди руками, прислоненный к стене, он просто наблюдал за цирком и не вмешивался. Миссис Шарп вернулась лицом к Софии. Торопливо, доверительно, как будто они заодно, зашептала: — Ладно этот подонок, чем бы он ни был, но ты-то… — Голос сорвался, всё равно стал громче: — Ты мне уже как дочь почти, я так о тебе заботилась… — Ну, это уже преувеличение. — Меня тебе не жалко, я понимаю, но Маттиас? Если со мной что случится, что с ним будет? Её губы снова задрожали, уже её не слушались. Чуть-чуть, и тиком пойдет всё лицо. А она всё говорила и говорила: — Я так хочу на свадьбе сына побывать, внуков увидеть, боже мой, София, я же еще даже до старости не дожила, мне еще жить и жить, это так несправедливо… А она ведь сколько у тебя пробыла? Три-четыре года всего?.. Даже не четверть твоей жизни… Собаки же ведь всё равно долго не живут… как можно?.. Как можно ставить на один уровень жизнь человека и?.. Прошу тебя, одумайся… И замолчала. Только цеплялась всё за Софию и руками, и глазами, кричащими отчаянием громче всего этого монолога. Колдун тоже молчал. Воцарившаяся тишина, на контрасте с этим беспрерывным потоком, давила на уши. Наверное, от Софии ожидался какой-то вердикт. — Не трогайте меня, миссис Шарп. Боковое зрение заметило, как расплылся в улыбке колдун. Отлепился от стены. — Нет-нет-нет, — встрепенулась тут же миссис Шарп, перебрасывая пальцы с юбки Софии на её руки, хватаясь крепко за кисти и запястья в последней надежде: — Это же ведь не ты, я тебя знаю… я тебя с колыбели знаю, ребенком помню, такая чудесная малышка… ты же благоразумная, мудрая девочка… ты хороший человек! — От внезапного восклика захотелось скривиться. — Подумай, что сказал бы твой отец? Бог учил прощать, помнишь?.. — Кажется, она попросила её не трогать, — напомнил колдун вежливо. Ленивым взмахом руки он выпустил из палочки очередное колдовство, хлыстом обвившееся вокруг женской шеи. Из глотки вырвался хрип и тут же увял. Миссис Шарп успела только схватиться за эту магическую плеть, как колдун уже махнул рукой ещё раз — отдирая её насильно от Софии. Изрядно прокатившись по полу, миссис Шарп остановилась вскоре и со свистом втянула в легкие воздух. Судорожно дышала. И дрожала. Выглядела очень жалко, но жалости не вызывала. В глазах Софии всё содеянное женщину обезобразило. Содрало маску человека, оголяя истинное нутро. И её, и её дома. В некогда теплых стенах чудились теперь лишь плесень и гниение от запекшейся здесь фальши. Миссис Шарп сейчас ничем не лучше сектантов или колдунов, разве что слабее тысячекратно. Угрозу представляла только для слишком наивной Фокли, поверившей в желание доброго человека её накормить. — Вас даже в собаку превратить — незаслуженно большая честь, — между делом заявила София, делая к ней пару небольших, неспешных шагов. Не так близко, чтобы дать возможность снова к ней прицепиться клещом, но и так, чтобы миссис Шарп слышала: — Крыса подошла бы больше, не считаете? Глаза миссис Шарп округлились, дребезжащие и уязвимые. Оскорбленные. У Софии от одного только её вида копилось столько яда во рту, что мог бы разъесть десна. А колдун тем временем занялся чем-то странным: там, на кухне, открыл зачем-то холодильник. София нахмурилась. Господи, ладно. Неважно. — Если бы я не узнала правду, — продолжила она разговор, — вы ведь так и продолжали бы ворковать со мной? Заверять, как вам жаль… Да что он делает? Нашел и вытащил из недр холодильника бутылку вермута, оценивающе покрутил в руке, хмыкнул, отставил на кухонную тумбу. И возобновил поиски. — А если бы я соз-зналась?.. — заикнулась миссис Шарп, опираясь на стену, чтобы наконец подняться, а не ползать в ногах. Вознадеялась, может быть, что раз отвлекся «подонок», у неё появился шанс. — Это бы что-то изменило? Нет. Но облегчила бы собственную душу. Избавилась бы хоть одного греха из тех, за которые её алчет заполучить теперь адское пламя. — Ну всё, хватит болтовни, — наскучило колдуну. — Миссис Шарп, пора к столу. Обе посмотрели на него, уже доставшего и поставившего на стол тарелку неизвестного содержимого. Подступить чуть ближе, и оказалось, что это заготовка салата — оставленная у Шарпов, возможно, с обеда. И приправленная новым ингредиентом. Колдун как раз тщательно размешивал, чтобы белый порошок — из стоящей рядом коробки — основательно впитался в овощи. У Софии дрогнули уголки губ. Мельчайший намек на мимику. Улыбку. Повернув голову к замершей в ужасе миссис Шарп, она, рассуждая, уточнила: — Возможно, было бы более справедливо, чтобы блюдо попробовал ни о чем не сведущий Маттиас и умирал у вас на руках несколько часов. — Глаза, красные и от слёз, и от лопнувших в белках капилляров, застыли неверием. София успокоила: — Но в нём всё же, в отличие от его матери, ещё хотя бы осталась человечность. — Что ты такое говоришь?.. — прошептала миссис Шарп, как если бы не могла издать звук громче. — Ты… ты говоришь о человечности? София, что с тобой? Что с тобой стало? Вопросам соответствовал взгляд — вперился, не узнавая, как будто впервые. София придвинула тарелку ближе к краю стола: — Ужин ждет, миссис Шарп. На фоне колдун, молчавший, прикусил губу, точно чтобы улыбка не разошлась ещё дальше. И так совсем бледную, миссис Шарп как ударили: вздрогнула, поежилась, желая спрятаться от происходящего кошмара в собственном теле. Замотала головой, как ребенок, отказывающийся есть невкусную, но полезную еду. Это всё — буквально пара секунд, маленькая игра в отрицание, прежде чем миссис Шарп сорвалась. Не выдержала и бросилась в сторону, спасаясь бессмысленным, глупым бегством. Её отловил зажегшийся на кончике палочки зеленый огонек. Миссис Шарп застыла. Глаза застелило дымкой бессознательности, как когда читали память, или хуже. Тогда хотя бы тело просто замирает. А сейчас — подобно безвольной кукле, она развернулась и направилась к столу. Села перед тарелкой. Рука марионетки, повинуясь невидимой леске, медленно взяла положенную ей колдуном заранее вилку. По щекам снова потекли черные от туши слезы. София наблюдала внимательно, как порция еды, заправленной хлоралозой вместо соуса, отправляется в накрашенный помадой рот. — Небольшой совет, — услышала она голос колдуна рядом. — Если не хочешь наследить, рекомендую отправляться домой до того, как она доест. Ну, знаешь. Какое-никакое алиби для родителей. Слегка повернувшись к нему, она посмотрела ему в глаза снизу-вверх. — А ты? — Любезно провожу хозяйку дома в её комнату и прослежу, чтобы она не выбралась оттуда раньше времени. То есть… чтобы умирала взаперти. Постепенно, час за часом, в своей же спальне, в одиночестве, зная, что её ждёт, и зная также, что обратить это не получится, потому что помощи ждать неоткуда. Даже если Маттиас вернется… вряд ли будет ломиться в закрытую комнату матери. София забрала куртку. Бросила последний взгляд на тихо ужинающую миссис Шарп и, спиной двинувшись к дверям, попросила: — Убедишься перед уходом, что в её спальне нет телефона? Позвонит ведь, когда выпутается из пут колдовства. Чтобы уравнять их с Фоклей положения, справедливее исключить любой шанс на медицинскую помощь. Колдун усмехнулся и кивнул. Выбралась София через задний двор. Сделала небольшой крюк, чтобы обойти с другой стороны и проморозить заодно вечерним холодом лицо, для правдоподобия. Только после этого поспешила к своему дому. Как и часами ранее: мимо пустого вольера, где всё ещё стояла вчерашняя, так и не съеденная миска каши с морковью. На этот раз остановилась всё-таки. Завернула к нему. Думала, что не скоро ещё заставит себя приблизиться к этому месту, но теперь… Несколько легче. Дышалось свободнее. Никакого желания плакать, прятаться, вопрошать Бога, за что и почему. Бог вряд ли теперь вовсе заговорит с ней в ближайшее время. У неё с Ним… сложные отношения. То, что она сделала, непростительно, но и Его невмешательство в слишком многие вещи не назовешь благостью. Если уж отпускаешь свое дитя в свободное плавание, будь готов к тому, что оно заплывет не туда. Родители ещё, конечно, не спали. Матушка читала при тусклом свете ламп в гостиной, отец пил чай на кухне. При появлении дочери, сходу вывалившей засохшее содержимое миски в мусорку, — оба переключили всё своё внимание. Заговорили не сразу, спустя мгновение неловкого молчания. Первым — отец: — Мы уже начали переживать. Тебя долго не было. — Извините, — мягко отозвалась она, промывая миску под краном. — Нужно было прогуляться. Наедине с собой. Только вот куда девать теперь эту чистую миску? Если больше не пригодится? София растерянно встала среди кухни, смотря на этот осколок прошлого в своих руках, и боролась с глупым желанием выбросить. И хотела, и не хотела. С одной стороны — память, с другой стороны — соль на незаживающую рану. Со вздохом она убрала несчастную миску в дальний угол одной из кухонных тумб. — Тебе стало, надеюсь, хоть чуточку лучше? — подключилась и матушка, когда София проходила через гостиную. — Хорошо погуляла? Знала бы матушка. И мать, и отец. «Что скажет твой отец?» — колыхнулось в совсем свежих отсеках памяти, которые уже сейчас, по обычаю, замуровывались и зарастали слоем тусклых цветов. А ещё и получаса не прошло. Уже точно бы не с ней. Разве такое возможно? Разве могла она так безучастно смотреть на страдания женщины, которую знала с детства? Хорошо ли она погуляла? — Да, — ответила София, уже поднимаясь по ступеням. — Славно. *** Барти бы даже не сказал, что это он оказал магле услугу. Даже как-то наоборот. Ни капли крови не пролито, а по впечатлениям — одно из лучших убийств за последнее время. Да, едва ли старая-добрая, более традиционная резня может надоесть, но разнообразие всегда привлекательно. Хоть на каждый рейд маглу бери. Может даже ничего не делать, да и сейчас-то тоже, по сути, не сделала. Но один этот её холодный, почти скучающий взгляд на захлебывающуюся в мольбе, унижающуюся в её ногах жертву — и сцена уже заиграла новыми красками. У неё был потенциал. Глубоко зарытый, но уже заметно проклевывающийся. Возможно, если бы не была с ног до головы обвита своими заповедями, уже давным-давно бы сама кого-нибудь прирезала. Дождавшись, когда тарелка импровизированного деликатеса опустеет, Барти поднялся с бедной женщиной наверх. Нечто, похожее на фелетон, он трансфигурировал в фигурку йоркширского терьера — подарок. Скрасить последние часы жизни. Запер дверь и окна магией, наложил глушащие чары, чтобы не докричалась ни до кого, когда отойдет от Империуса. И оставил тихонечко помирать. Внизу свет он выключил и мог бы отправиться восвояси, полностью удовлетворенный вечером… но что ему дома, собственно, делать? Ложиться спать? Бутылка вермута, которую он случайно отыскал у маглы-живодерки, выглядела заманчивее. Не для него. Ему это всё равно что сливочное пиво перед сном, но, если использовать его иначе, можно было дополнить окончание вечера финальным штрихом. Для этого ведь и выбрался из дома изначально. Надоело сидеть одному, и кто же знал, к чему очередной поход в церковь приведет? В любом случае ему нужно дождаться, когда отрава подействует, чтобы снять с шарповской берлоги чары. Как-то стражи порядка же должны потом добраться до трупа. Можно не мотаться туда-сюда, а переждать. Здесь неподалеку. Когда Барти трансгрессировал в комнату девчонки, её ещё не было — где-то задержалась в своем маршруте, — поэтому он от скуки поизучал пока интерьер, который видел уже не в первый и не во второй раз. Идеальный порядок, как будто в этом небольшом магловском гнездышке орудовал штаб домовиков. Даже не за что зацепиться глазу. Разве что за книжку на прикроватной тумбочке. Библия. Поставив бутылку на комод и стянув для удобства куртку, которую бросил на кресле, он взял книжонку в руки, раскрывая там, где аккуратно вложена закладка. И так увесистая, так ещё и, оказалось, текст в два столбца на каждой странице. Легкое чтеньице перед сном? Столбец цифр с краю немного сбивал с толку, как и необъяснимое членение вроде бы цельного текста на какие-то построчные огрызки. Но как-то всё же в эту кашу смешных имен и названий Барти вчитался:       22 И обратились мужи оттуда и пошли в Содом; Авраам же ещё стоял пред лицом Господа.       23 И подошёл Авраам и сказал: неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?       24 может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь, и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нём?       25 не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведного с нечестивым, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым; не может быть от Тебя! Судия всей земли поступит ли неправосудно?       26 Господь сказал: если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу всё место сие.       27 [Авраам] сказал в ответ: вот, я решился говорить Владыке, я, прах и пепел:       28 может быть, до пятидесяти праведников не достанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город? Он сказал: не истреблю, если найду там сорок пять. Бла-бла-бла… Одно и то же, повторенное одними и теми же словами еще добрую кучу строк…       32 [Авраам] сказал: да не прогневается Владыка, что я скажу ещё однажды: может быть, найдётся там десять? Он сказал: не истреблю ради десяти. Барти перелистнул страницу. В перчатках неудобно, поэтому — магией.       12 Сказали мужи те Лоту: кто у тебя есть ещё здесь? зять ли, сыновья ли твои, дочери ли твои, и кто бы ни был у тебя в городе, всех выведи из сего места,       13 ибо мы истребим сие место, потому что велик вопль на жителей его к Господу, и Господь послал нас истребить его. Какой кровожадный у маглы Господь. Дверь комнаты очень кстати открылась: вошла обладательница занятной литературы. Ожидавшая наверняка увидеть пустоту комнаты, увидела Барти и застыла. Не спросила ничего. Всего-навсего этот растерянный взгляд на пару-тройку секунд, а затем спокойно притворенная дверь и щелчок замка от её руки. Только после этого — вполголоса: — Странно. — Прошла ближе. — Я думала, она должна воспламениться у тебя в руках. Глушащие чары Барти уже, конечно же, наложил. Ответил громче, чем она: — Поджечь? Девчонка кольнула его недовольным взглядом и забрала, от греха подальше, Библию из его рук. — Почему не ушел? — Ты бы предпочла гордое одиночество и лить слезы полночи в подушку? — Не собираюсь я ничего лить. Лицо у неё и правда уже чуть посвежевшее, не такое помятое от рыданий, может, завернула перед спальней умыться холодной водой. Но это не отменяло того, что выглядела она так, будто дунешь на неё, и она сложится пополам. — Да, разумеется. Заснешь сном младенца, не вспоминая ни о расправе над бедной миссис Шарп, ни о причинах расправы, — подыграл Барти, пропуская слова через сарказм. — Это просто немного поможет. Он подхватил бутылку с комода, на которую она, судя по всему, прежде внимания не обратила. Вскинула брови, пока он откручивал крышку. — Запивать тоску спиртным? — Помогает. — Я бы не хотела показаться грубой, но ты не очень похож на знатока в том, как справляться с утратами. — Не поверишь, Руби, у дьявольских отродий тоже бывают плохие дни. Фальшивое имя прозвучало по привычке, но цепануло в памяти сцену того самого представления, откуда оно и пошло. Улочка магловского городка, девчонка, завешанная покупками, и собака, привязанная у фонаря. Стоило забрать её себе ещё тогда, как и хотел. А сейчас он этим именем, кажется, накинул девчонке на плечи лишний брусок груза. Опустились слегка. Выдох, какой-то обреченный, и сразу после — приняла у него бутылку и уверенно к ней приложилась. Из горла. Один глоток, второй-третий-четвертый… залпом решила осушить? — Так-так-так, — встрял Барти, пока выпитое не полезло обратно — явно не то, что ему хотелось бы лицезреть. — Полегче. Выхватил у неё бутылку обратно. Магла слегка прокашлялась и, вытирая тыльной стороной ладони губы, направилась к своей кровати. Скинула обувь, залезла на покрывало, ближе к изголовью. Обняла подушку, как ребенок, и засела в свои мысли. Барти не то усмехнулся, не то фыркнул. Что он вообще делает? Напоить религиозную фанатичку — безусловно, исключительный опыт, но вряд ли это можно счесть за толковое оправдание тому, что он стоит с бутылкой магловского пойла в руке, в девчачьей комнатке, пока внизу праздно сидит и ни о чем не ведает её семейство. Но, помимо того, что ему просто надо переждать где-то часы помирания её соседки, была и ещё причина, очевидно. Барти ведь именно поэтому и не трогал её братцев, когда была возможность, не хотел, чтобы ходила убитая и пресная. С ней увлекательнее, когда она бодрее — топорами размахивает, чудит, дурит, иногда даже смешно язвит. Поэтому сейчас не дать бы провалиться в эту яму уныния. Не ради неё, очевидно, ради себя же, поддерживать источник развлечения и заделывать прорехи, как умел, пока не придет время избавляться. — Ты потерял своих родителей? Барти вернул к ней взгляд. Она тоже уже смотрела на него и спрашивала всерьез. Вот. Вот об этом он. Это её чудить. — Тебя с четырех глотков уже унесло? Барти покрутил бутылку, найти, где тут процент на этикетке. Восемнадцать. Огневиски её, видимо, с одной капли отправило бы спать. Дело не могло быть в этом. Ещё и двух минут не прошло, чтобы алкоголь хоть сколько-нибудь улегся. — Я видела их фотографии, — выдала она вдруг. — И я сомневаюсь, что они всё ещё живы. Это она так специфично истолковала его «тоже бывают плохие дни»? Надо сказать, Барти даже не слишком удивился. Знал же, что за девчонкой нужен глаз да глаз. Особенно если уж пускать в свое уютное семейное гнездышко. Излишнее любопытство должно быть наказуемо, но Барти уже почти смирился с тем, что с этой маглой идея обычных пыток не внушала ему никакого энтузиазма. Размышляя, что вообще на это ответить кроме безвкусного «не твое, магла, дело», он и сам сделал глоток из горла. Поздно брезговать пить из одной бутылки после того, как он в церкви ей вино переливал изо рта в рот. Что то вино, что эта кислятина… маглы, похоже, делать алкоголь не умеют совсем. Барти едва не поморщился, спрашивая: — Мы на том этапе взаимоотношений, когда ведутся разговоры о родителях? — Это же не знакомиться с ними. — Да, с моим отцом ты уже познакомилась. Девчонка подрастерялась. Уголок губ Барти приподнялся, пока он расслабленно подходил к её кровати, чтобы сесть на край сбоку. — На полке в гостиной. Надеюсь, ты оценила? Я очень старался. Попытка понять, о чем он, заняла у неё в три этапа. Хмурая складка между бровей углубилась. Разгладилась в задумчивости. И тогда уже полные осознания снова посмотрели на него. Практически шепотом: — Ты обезглавил своего отца? Забавно, как она сразу пришла именно к этому выводу, а не предположила, что он просто решил оставить себе сувенир на память о любимом, умершем от естественных причин отце. Ответил он ей только легкой ухмылкой, когда подносил снова бутылку к своим губам. Девчонка поежилась. Что, дискомфортно? Только сейчас, а не когда он, например, кормил её соседку крысиной отравой? Или дядюшку оставлял висеть лицом на лестничном столбе? — Ну ладно тебе, не завидуй. — Чему?.. Отцеубийству? — Она повела плечами, отгоняя саму мысль. — Я люблю своих родителей. Барти намеревался сдержаться. Правда. Но дрогнула линия губ. А потом он всё-таки прыснул. — Что? — не поняла она реакцию. — Ничего. Всё ещё посмеивающийся, он попытался всё-таки проглотить смех, чтобы относительно серьезно — иронически — добавить: — Возможно, я просто не в курсе всех нюансов в религиозной семье. — Куда уж ему, безбожнику. — На том свете праведникам же всяко лучше, чем влачить бренное существование, я правильно понимаю? Поэтому ты это, конечно, из благих побуждений. — Чтобы подсказать, после короткой паузы добавил: — Грезить отправить любимых родителей поближе к Богу. И снова эта растерянность. Не сразу, но попыталась сообразить: — Да откуда ты… — Ты очень болтливая, когда помираешь. А надпитый вермут, похоже, уже начинал брать своё, потому что цельное понимание доползать до неё не слишком торопилось. Но всё-таки свершилось. Рассеянно вглядывавшийся в его лицо взгляд соскользнул тяжело в сторону одновременно со страдальческим: — О, Господи… Тонкая рука снова потянулась к бутылке, забирая и вливая внутрь себя ещё пару глотков. — Не поделишься, чем родители заслужили такую любовь с твоей стороны? — воспользовался Барти ситуацией. Свой повышенный интерес он оправдывал тем, что ему и секреты незнакомых маглов на рейдах занятно ворошить по возможности, прежде чем добить. А тут — загадочная фанатичка, механизмы поведения которой оставались для него недоступными даже спустя месяцы весьма тесного общения. Но она раскрывать свои тайны не спешила: — Ничем. — Явно вызубренная на все случаи заготовка: — Я просто была глупым и неблагодарным ребенком. — Ц-ц, магла. Насколько я знаю, обманывать — страшный грех. Она ответила ему недовольным, почти затравленным взглядом. Где-то тут закопано что-то намного более интересное, и Барти, никогда не спорящий со своим любопытством, до этого клада её биографии докопается. Желательно не через Легилименс. В девчонке несколько глотков тяжелого для неё вермута, в нём пока только парочка, никак, естественно, на него не повлиявшая, но всё равно — пусть магла сидит, где сидит. На расстоянии вытянутой руки как минимум. Поэтому Барти припугнул только для вида: — Не заставляй меня лезть в твою память. И оно сработало, разумеется. Мало приятного в том, когда копошатся у тебя в мозгах, а уж если ещё и в старых детских воспоминаниях — ей проще сдаться и выдавать самой, порционно: — У моего отца просто… своеобразные методы наставления дочери. — Били тебя? — Что? — возмутилась: — Нет, конечно. — Ну и что тогда? Если бы били, это бы хоть что-то объяснило. Взяли и поломали хрупкие шестеренки, которые должны отвечать за адекватную реакцию на расчлененку. — С чего бы начать, — выдохнула она перед тем, как сделать ещё один внушительный глоток. Поморщилась и пустилась перечислять: — Молитвы в запертой коморке без света, Розарий, запрет по несколько суток на еду, на сон, на голос… — На голос? — «Обет молчания». Для духовной чистоты. — Она поджала губы. — Я понимаю, что не похоже, но ребенком я была немного более… прямолинейным. Бывало, говорила что-то, что не слишком нравилось родителям. — Например? Её губы скривились, выдавая нежелание. О, всё ещё чувствовала себя не слишком свободно для подобных откровений — сейчас-то не располосована Режущим. Из-за вермута у неё уже проступил румянец на бескровных до этого щеках, голубые глаза поблескивали чуть расширенными зрачками. Легкий градус её оживил. Смахнул вид живого трупа и подотпустил эти её путы напряжения в плечах. Движения, мимика стали свободнее, и Барти вдруг поймал себя на том, что собственный взгляд подзавис на её смягченных опьянением чертах. Тут же переместил его в сторону. Проморгался и еле сдержался, чтобы не прокашляться. А у девчонки тем временем её развязавшийся язык всё-таки сознался: — «Например», когда мать только забеременела близнецами, я спросила, не хочет ли она от них избавиться. — М-м, — протянул Барти с серьезным видом. Прежде чем не сдержался и, опустив голову, опять издал смешок. Оперся локтями на колени, потер переносицу. — Я не со зла. Конечно. Конечно. Нашла перед кем оправдываться. Ещё и смотрела так, будто хотела бы пнуть его за смех. — Мне было десять, и я не понимала, как они собираются прокормить еще детей, если нам и так приходилось во многом себе отказывать. Но мне вымыли за это рот. И мылом, и святой водой. И запретили говорить. Ни с ними, ни с ровесниками, ни с прохожими, только с Богом, чтобы не атрофировались связки. Пока не решу, что я в полной мере поняла, в чем не права, и раскаялась. Пришлось молчать месяц. Хорошо хоть были каникулы. Качнув головой, она снова отпила, немало, хотя ей бы уже притормозить. Учитывая, что эта реплика, выложенная уже чуть заплетающимся языком, была, кажется, одной из самых длинных из её уст за всё то время, что он с ней знаком. И всё не замолкала: — Время от времени эти наказания обетом повторялись, пока не научилась благоразумно держать язык за зубами. — А если нарушала обет? — Тогда Розарий, — прозвучало как само собой разумеющееся. Будто он должен понимать, что это вообще. — Что за розарий? Девчонка пояснила не сразу. Опрокинутая его вопросом в задумчивость, водила бессмысленно пальцем по стеклянному горлу. Ну, магла. Уже столько всего выдала. Чего ещё стыдиться? Не отрывая от бутылки взгляда, через недолгий промежуток она всё же ответила: — Полуторачасовая молитва на камнях. Где-то в этой короткой цепочке слов Барти, наверное, ослышался. То ли в «полуторачасовая», то ли в «молитва», то ли «на камнях». Больше всего друг с другом не цеплялись последние два звена, но первое тоже как-то… Ещё и так спокойно об этом розарии говорила. Барти нахмурился, обрабатывая эту бессвязную связку фактов. Чтобы убедиться, что она не сидит фантазирует тут спьяну, потянулся одной рукой к её вытянутым вдоль кровати ногам. Немного задрал юбку. Магла напряглась. Эпизод у алтаря травмировал? — Успокойся, не трогаю я тебя. Пьяные малолетки его не привлекают. Непосредственно к ней он и правда не прикоснулся, просто сдвинул ткань так, чтобы оголить участок от щиколоток, спрятанных носками, ровно до худых колен. В которых нашлось, конечно, подтверждение. Пятна на молочно-светлой коже. Кривой узор из отметин более темного оттенка, местами красноватых, как если бы были перманентно воспалены. Можно было бы списать на то, что девчонка просто наверняка проводит на коленях по двадцать часов в сутки. Если бы не несколько белых полос очевидных шрамов. И несколько свежих, ещё не заживших ссадин. Поверхностных, но всё равно заметных и явно не содранных от падения, а именно что прорезанных острыми углами. М-да. Барти потянулся снова к бутылке. — А твоя мать?.. Пряча ноги обратно, она скованно повела плечами: — Делает вид, что ничего не замечает. Милая семейка. Очень дружная. У девчонки было примерно ноль шансов вырасти нормальной маглой. Стоит ли ей намекнуть, что у неё оснований для отцеубийства не меньше, чем у Барти, или пусть дальше живет в блаженной любви к родителям? Не будь отец Барти виновен в смерти матери, у девчонки оснований было бы — как ни странно признавать — даже больше. У него взросление выдалось помягче. Намного. Магла рассказывала обо всём этом как об обычном, немного трудном детстве, строгое воспитание и всё такое, но если посмотреть со стороны? Депривацию через лишение сна и еды так и вовсе используют как методы пыток. Не его стиль, но он наслышан. Голод — понятно, физически тяжеловато, но от принудительной бессонницы рассудок трещит на раз-два. Галлюцинации и прочие прелести. Она поэтому, может, настолько ярая верующая? Господь Бог в период очередного из наказаний вживую к ней снизошел? Узрела? В отношении голоса Барти уже не эксперт, но молчать месяц — из-за того, что ляпнул лишнее — тоже звучало не слишком здорово. Жить как ни в чем не бывало, пересекаться с родственничками ежедневно и не иметь возможности даже просто звук издать, потому что не заслужила ещё прощение. Салазар, да личность стирается в ничто. Как-то это всё не складывалось. Ему было любопытно разобраться в истоках её чудачества, но раскопал только больше вопросов. Потому что — какого черта тогда настолько невозмутимая? И дерзит, и отпор ему дает — ну, пытается, — а не трясется при каждом шаге, ведь без родительской опеки, по сути, ничего не знает и не умеет. По образу, которое рисовало ему её детство, она ещё летом должна была смиренно сложить руки и дать им шестерым её зарезать. А в итоге что? Ходячий ребус. — Но это раньше, — добавила она смущенно в оправдание. — Давно. Чаще в периоды детского бунта. Сейчас я как-то особо… поводов не даю. — И поэтому у тебя парочка новых порезов на коленках. Добровольно на камнях постояла? Пойманная на небрежной лжи, она скривилась опять и потянулась обратно за бутылкой. Барти отвел руку слегка в сторону. Замерев на секунду, она посмотрела вопросительно. И, чтобы всё же достать, придвинулась ещё ближе, обдавая непривычной смесью запаха полыни от вермута и уже давно привязавшегося к ней ладана. Он увел ещё дальше, вне её досягаемости: — Тебе уже хватит. Вряд ли она, даже нетрезвая, опустится до того, чтобы выпрашивать или, не дай Мерлин, пытаться отнять. И Барти оказался прав, но не из-за её гордости. Из-за скоропостижных последствий её пьянства. Девчонка моргнула растерянно и коснулась вдруг головы, поморщившись. Стало быть, переоценила свои возможности, решив двинуться. Словила карусель? Когда сидишь на месте, опьянение берет не так заметно. Чтобы спастись от внезапного головокружения, она не придумала ничего лучше, кроме как опуститься на ближайшую горизонтальную поверхность. Ставшую преградой между её головой и постелью. На его ногу, иными словами. — Ничего не перепутала? Подушка с другой стороны от тебя. Никакой реакции. — Магла. Всё ещё никакой. Просто блеск. Барти закатил глаза, но вместо того, чтобы оттащить её от себя за волосы, выпил ещё кислой бурды. Этот вес головы на колене — непривычный, но по сути едва ощутимый и из-за этого, в общем-то, не то чтобы совсем неприятный. Как если бы улегся кот или другой зверек. Вот так и спаивай малолеток. Всё равно что завести себе ручную маглу. Барти окинул это свернувшееся рядом с ним тело взглядом, и что странно — грудная клетка не вздымалась от глубокого дыхания, как при сне. Живая вообще? Лицом она была от него отвернута и, чтобы проверить, он среди её распущенных, застилающих лицо прядей выцепил пальцами её подбородок. Повернул её голову к нему. На него посмотрели чуть приоткрывшиеся глаза. То есть даже не выключилась? Просто приняла бессовестное решение не вставать? Что бы ей сказать в ответ на подобную наглость, Барти придумать не успел — она вознамерилась озадачить его ещё больше. — У Бестиария… такое ироничное название, — выдала она задумчиво. Даже с мысли сбила. И заинтриговала. — Ну-ка? — Я имею в виду… учитывая маски животных, их лидер, наверное… руководствовался изначальным смыслом… когда «бестиарум» значило «слово о животных»… — Её веки, отяжелевшие, прикрылись обратно. Говорила она вяло, уже сонно. Барти поставил бутылку на пол, чтобы не держать. — И в средневековых бестиариях писали о настоящих животных, просто… с аллегориями и нравоучениями… иногда с библейским подтекстом… знаешь, «чистые» и «нечистые» звери… — Она вздохнула, уставшая говорить, и продолжила: — Но сейчас чаще… представляют себе книги о всяких чудовищах… сборники монстров… и это им подходит больше. Если так подумать… те ещё богомерзкие твари. То есть эта небольшая просветительская лекция сейчас была, просто чтобы обозвать сектантов тварями. Хорошо. А девчонка ещё не закончила. — Только тогда на сектантах он не заканчивается. У меня чувство, что живу в одном сплошном бестиарии. Рука в перчатке всё ещё осталась лежать на её подбородке, и Барти — сам не сразу за собой это заметив — обводил пальцем линию её челюсти, заслушавшись эту её пьяную исповедь. — Ты чудовище, и я тоже, и миссис Шарп, и мой отец, и даже братья, в каком-то смысле… просто в разной степени… и одни не так опасны для окружающих, как другие… но в той или иной мере… весь этот треклятый мир… всё — бестиарий. Стоило догадаться, что магла из тех, кто, как напьется, пускается в философствования. Ей для этого и пить-то не надо, а уж под градусом? Даже не захотелось её высмеивать. Может быть, когда протрезвеет. Его палец всё скользил бездумно по её лицу, теперь уже по щеке — всё равно она вряд ли вспомнит на утро, — когда Барти развил тему: — Тогда, подозреваю, ты не слишком расстроишься, если этому «треклятому» миру в обозримом будущем придет конец. Хотелось бы не «если», а «когда», но пока ещё даже Магическая Британия упрямится, брыкается из последних сил. Поэтому с более глобальными заявлениями стоит повременить хотя бы до окончательной победы над неутомимыми фениксовцами. Скоро. Её веки снова приоткрылись, непонимающе сдвинулись к переносицы брови. Поддаваясь какой-то странной атмосфере, понижая тон до такого же негромкого, как у неё, он почти вкрадчиво поделился: — У человека, которому я служу, очень масштабные планы на ваш магловский мирок. — Ты служишь… Антихристу? — Кому? Девчонка ещё раз тяжко вздохнула и принялась разъяснять: — По Откровению, «человек греха и сын погибели», требующий божеского поклонения. Обычный человек, рожденный от страшного блудодеяния… и наделенный огромной… властью… который назовет себя богом… и путем лжи, войн и катаклизмов… приведет мир к кончине. Если только мессия… Спаситель… его не остановит. Финал этого религиозной чуши доверия не внушал. Поттер, которого так прославляли волшебники шестнадцать лет назад как спасителя от злых сил и Темного Лорда в частности, своей бесславной смертью давным-давно оставил их на произвол судьбы. Зато первая часть звучала многообещающе. — Получается, да, — согласился он, усмехнувшись. — Служу «антихристу». — Пусть тогда он уже завоевывает мир быстрее, — заключила она устало и снова от него отвернулась, решившая, видимо, всё-таки поспать. Барти уставился на неё, неуверенный, что ему ничего не послышалось в этом заключительном пьяном бубнеже. И рассмеялся. Эх, магла-магла… Свалилась же ему на голову. Ему на колени, если быть точнее. Светлые пряди рассыпались по его ногам ярким контрастом с черной тканью его штанов. Чуть спутанные, но очень… мягкие на вид. Настолько, что искушала вдруг абсурдная мысль — стянуть перчатку и пощупать текстуру. Барти качнул головой, отторгая навеянную легким градусом придурь, и откинулся назад, спиной на постель девчонки. Образуя нелепым положением прямой угол: она вдоль кровати, Барти поперек. Утомленный, положил ладонь себе на лицо. Расталкивать маглу всё равно нет смысла, опять буркнет что-то едва связное и отвернется. Сидеть здесь одному — тем более. Так хоть вздремнет тоже. Палочкой притянув обнаруженный на тумбочке маглы механический будильник, он прокрутил стрелку, ставя на несколько часов. Бросил небрежно рядом и, подложив одну руку под затылок, со вздохом закрыл глаза. Да уж. Ну и вечер. *** София уже несколько раз сравнивала то или иное состояние с описанным когда-то Лиссой похмельем. Но кто же знал, что это… так плохо. Первое, самое неприятное и тем разбудившее её — ужасная боль в шее. Затекшей от застоявшейся в неудобной позе крови, и София попыталась повернуть голову, чтобы облегчить тяжесть, но оттого только стрельнуло в плече. Тело намекало ей не просыпаться. Не двигаться. Но как не двигаться, если на глаза так гадко давит утренний свет? Как сильным нажимом пальцев на залипшие веки. София поморщилась и чудом их расклеила. Всё какое-то странное. Перекошенное. Ей понадобился очень долгое мгновение, чтобы понять, что не так. Голова у неё — там, где должны быть ноги. А ноги, собственно, получались у изголовья. Придерживая рукой шею, словно без этого отвалится, заодно пытаясь легонько размять онемевший сгиб у плеча, София с немалым трудом приподнялась. Голова болела тоже, не острой болью, а как стянутая обручем неприятной мокрой тряпки. Во рту такой пакостный привкус, что, не помни София события вечера — кусками, — сочла бы, что полночи жевала листья полыни. Язык шероховатый, губы растрескавшиеся. У неё и прежде тяги к алкоголю не было, но теперь больше не притронется к нему точно. Бутылки, впрочем, в её комнате уже не было. Как и колдуна. Был ли вообще?.. Попытки выудить из трясины в голове то, когда он ушел, привели лишь к размытым кадрам того, как она… лежала у него на?.. На колене? И фокусировалась на его лице, снизу-вверх, чтобы не так плыло всё остальное. Господь Всемогущий. Оставалась надежда, что ей это приснилось под воздействием опьянения. На этом варианте София и предпочла остановиться, чтобы не пополнять запасы ситуаций, за которые ей стыдно до ужаса и перед Богом, и перед собой. Не перед колдуном. Уж он обойдется. Насущнее был факт её позднего пробуждения. Часы показывали время завтрака. А просыпалась София всегда задолго до завтрака, чтобы было время без спешки собраться, всё приготовить, покормить и выгулять… Фоклю. София и не сразу вспомнила. Чувствовала осадок, но причину его распознала не сразу, а теперь отяжелел ещё больше на дне грудной клетки. Так и знала, что так будет. Просыпаться и не сразу вспоминать — сегодня только первый день, а сколько ещё таких дней, прежде чем привыкнет? Так или иначе… Почему её никто не разбудил? Пожалуй, возможно потому, что она заперла дверь, но почему даже не попытались достучаться? Или пытались, но чары колдуна… Разумнее было поспешить выбраться уже постели. Не с первой попытки. Не только в шее, но и в ногах поселилось тянущее чувство от обезвоживания. София чуть в них не запуталась, легкое головокружение — не такое сильное, как вчера, — тому поспособствовало, и до ванной она добиралась, время от времени опираясь на стенку. Душ оказался спасением. На коже остался орнамент из бледно-красных полос, вмятых в неё складками одежды — спала ведь, не переодевшись. Горячая вода, к счастью, от них преимущественно избавила. Немного размягчила окаменевшую шею, взбодрила и выпарила из головы туман. Уже вскоре София спускалась вниз — семья всё ещё была за столом. — Извините, у меня почему-то не сработал будильник, — сразу оправдалась она, заплетая на ходу косичку из ещё влажных волос. Или, возможно, сработал, но София, удивительно, не слышала. До чего же непотребное у неё было состояние, чтобы так отключиться. Никогда в жизни больше. Такой стыд. — Ничего страшного, — ответил отец. — Мы решили тебя не будить, чтобы ты отдохнула. София неловко поджала губы, склонила голову, словно бы благодарно, на деле лишь желая спрятаться, и юркнула к кухонным тумбам. Налила целый стакан из графина. Выпила сразу весь, удивляясь, насколько вкусной может быть обычная вода. И пьющие люди переживают это каждый раз? Было опасение, что родители заметят её внезапную жажду и как-то прокомментируют, но они молчали. Как и братья. За столом — какое-то совершенно непривычное молчание, едва-едва тревожимое звуком столовых приборов. Когда София положила себе порцию каши и села к остальным, прозвучал ещё и всхлип. Её взгляд поднялся мгновенно к источнику. Очевидно, к кому. Матушка хотя бы иногда перестает плакать? Со стороны лестницы не было видно её залитые слезами, красные глаза, но теперь, на расстоянии стола между ними, — во всех красках. Отец утешающе положил руку на ладонь матушки. Та попыталась собраться, прерывисто вздохнуть и сообщить ни о чем не осведомленной дочери: — Мэгги… Но Мэгги, значащее Маргарет — значащую Маргарет Линду Шарп, — оборвалось ещё одним всхлипом. Матушка сдалась, поджала не слушающиеся губы, потянулась к салфетнице, чтобы вытереть глаза. Заговорил вместо неё отец. — Миссис Шарп скончалась сегодня ночью, — ровным голосом, похожим на врачебный или офицерский, сообщил он. Естественная реакция в таких случаях, София знала, — шок. Поэтому рассудила помолчать. Не рассыпаться моментально в вопросах о том, как и почему. Отец дал прозвучавшему повиснуть в воздухе буквально на полминуты и лишь затем дополнил: — Полиция пока предполагает самоубийство. Слава Богу. Разумеется, это только предварительный вердикт. Но зная, как работает сейчас полиция, разрываясь на сотни преступлений по всей Великобритании, не стоит полагаться на добросовестное расследование. Хоть что-то сказать было всё же нужно. — Это… ужасно. Тот же ответ, что и на многочисленные новости о немыслимых смертях в газетах. Только уже за эту душу София молиться не станет. Чтобы не прозвучало совсем неловко, она выдержала некоторую паузу, прежде вежливо попросить: — Эдди, подашь сок, пожалуйста? Видимо, недостаточную. И, видимо, чересчур беспечным тоном. Стоило хотя бы как-нибудь попытаться сыграть, что горло у неё сушило от чудовищности услышанного, а не от обычного похмелья. Эдвин растерялся на секунду. Но всё же осторожно придвинул к ней графин, и София, поблагодарив, налила себе ещё стакан. А затем принялась наконец, несмотря на тошноту, за прием пищи. Очень стараясь не обращать внимание на то, как переглядываются друг с другом родственники.