Глава XX. Почитай своего отца словом и делом

Почитай своего отца словом и делом, чтоб низошло на тебя его благословение.

(Сир. 3:8)

Безумно тихие пять дней. Семья Хоторнов едва осознала утрату питомца, а уже была разбита очередной «трагедией», не выждавшей никакого срока, чтобы дать оправиться. Все, казалось, даже думают шепотом. Смерть витала слишком осязаемо, и никто не хотел укоренять её в стены ещё глубже лишними разговорами обо всём случившемся. Подаренный Господом покой. Матушка была достаточно подавлена сама, чтобы не продолжать душить Софию натянутой заботой. Близнецы к сестре не приближались. Изредка говорил только отец, но он, воплощенное спокойствие, умел не теребить раны ни дочери, потерявшей собаку, ни жены, потерявшей ещё одного близкого ей человека. Магазин рукоделия временно закрылся, и, пользуясь незапланированными выходными, София читала астромагические книги, вышивала, убирала в доме и в церкви. Без Фокли в днях стало пусто, очень, и приходилось забивать каждую незаполненную ячейку в сутках всё новыми домашними делами, только бы не думать об этой пустоте. Культисты её какое-то время тоже не беспокоили. И это терзало. Это настораживающее затишье. Интуиция ли, а может простая закономерность — когда настает штиль, всегда стоит ждать беды, — но София не прогадала. Свежая газета. Очередное жуткое преступление. На пустыре в Ланкашире нашли тело юноши. Никаких повреждений, кроме аккуратно извлеченной ножом печени. Шестое октября. Шестой лунный день. Очищение. Алхимически, по книгам, печень — сосуд преобразования. София уже почти не сомневалась, что дело в лунном календаре. Может быть, были и иные нюансы, ещё какие-нибудь замысловатые положения небесных тел вдовесок к Луне, но это было пока слишком сложно для её приземленного, немагического сознания. Ей стоило бы, может, сказать об этом колдуну. Или для него это и так очевидно? И её с трудом сотканные выводы прозвучат ребячеством? В любом случае, он всё равно как-то… не появлялся. Вообще. И без него тоже — теперь, когда нет Фокли, — неожиданно пусто в днях. Ничего необычного, он ведь на протяжении всего сентября ровно так же то приходил регулярно, то исчезал на неопределенное время. Пять дней — гроши, а не срок. Просто София прежде не обращала такого внимания, предпочитая о колдуне не думать вовсе. А теперь почему-то отчетливо ощущался каждый прожитый без его выходок день. Это и хорошо, что его нет. Правильно. Всё это — какая-то необъяснимая блажь, ей на деле не хочется его видеть. После того, как глупо оголила алкоголем душу, которую никому предпочитала не распахивать, даже чуточку не приоткрывать. А какому-то маньяку — так свободно… Даже Лиссе она рассказывала не всё. Единожды упомянула лишь потому, что, в очередной раз навлекшей на себя «обет молчания», ей пришлось запиской сообщить, что не может пока разговаривать. Лисса уже тогда вспылила, заговорила что-то о том, что так нельзя и что София вполне имеет право обратиться в опеку, потому что это уже за гранью веры. Религиозное помешательство. Из уст сатанистки звучало не слишком убедительно, и они примитивно разругались. Упоминать меры воспитания своих родителей София больше не рисковала. Иногда Лисса пыталась снова поднять эту тему, но в Софии вечно просыпался оборонительный режим — она не хотела, чтобы о её семье считали плохо. И вслух, и в мыслях безоговорочно вставала на их сторону. Потому что, в самом-то деле, это же она сама повинна в мелких прегрешениях? Люди же не жалуются на судью, выносящего приговор, после того, как сами же преступили закон? Софии самой было легче от того, что она той или иной незначительной мукой искупала вину перед Богом. Тот постыдный эпизод, когда она молила Его избавить её от родителей, был всего-навсего моментом слабости, когда слишком много всего накопилось за раз. София на самом деле их не винила. Не имела права винить, ведь отец, как ни посмотри, — проводник Бога на земле. Лисса не могла этого понять, этого трепета к воле отца, а София не могла этого в полной мере объяснить. Благоразумнее было не обсуждать это вовсе. Как бы она отреагировала на всё, во что София ввязалась? На всё, что София сделала? Осудила бы?.. Сделанное с Кроуфордом — точно нет, Лисса бы с ним сделала не меньше, будь возможность. Ради брата и глаза бы ему своими руками вырезала, и сама же воткнула бы нож ему в шею — всё то же, что София переложила на колдуна. Но убить безоружную, совершенно беззащитную в тот момент женщину… возможно, даже сатанисты бы не одобрили. Во всяком случае, те, что не приносят петухов — и людей порой — в жертву Дьяволу по выходным. И хуже того, не просто убить и оставить черным пятном на совести. А ещё и как ни в чем не бывало помогать с похоронами, чтобы ещё плотнее размазать эту скверну по душе. — Разве самоубийц принято отпевать? — поинтересовалась София, осторожно укладывая в машину сделанный матерью собственноручно венок, пока отец придерживал крышу. — Мы не можем знать, что это самоубийство. — Полиция ведь закрыла дело. Маттиас не хотел излишней огласки. Искать призрачного убийцу, которого вовсе может не существовать, потому что ни следов взлома, ни следов борьбы. Дом заперт изнутри. И все окна. Как бы выбрался загадочный гость? Тот факт, что миссис Шарп могла отравить соседскую собаку, Маттиас признал, потому что это была единственная связная версия случившегося. По его словам — и словам подруги Шарпов, — она и правда была излишне нервной все сутки после этого. Напрашивался вывод, что собственный поступок просто чрезмерно сказался на её расшатанной всеми жизненными неприятностями психике. Толкнул под грузом вины — и немного выпитого вина — на ещё более страшное. — Мы не можем знать, — повторил отец, отпуская глухо хлопнувший багажник. София поежилась в своей куртке, надетой поверх траурного платья. Надевала его за эти полгода уже четвертый раз. Похороны Лиссы, похороны Тернеров, вылазка в секту на кладбище, опять похороны… — И что же тогда? — невинно уточнила София. Взаправду хотела услышать отцовское мнение. Потому что все те пять дней — и этот, шестой, — взгляд отца её препарирует особенно ощутимо. Больше, чем прежде. Сейчас не исключение. Повернул к ней голову и без всякого выражения заглянул ей в глаза. Эта его невозмутимость, истинные чувства под которой она никогда не понимала. Не лицо — глина. То застывшая непроницаемым слоем, то пластичная, такая, из которой он лепил что угодно, любую эмоцию, любую видимую ласковость. И хуже всего, что София порой узнавала в его лице себя. Так грезила в детстве быть на него похожей. Ещё до момента, когда от бессилия просила Господа забрать его у неё. Его твердость, уверенность в убеждениях, проницательность и манера держать себя. Образец для вечно путающейся в себе девочки. Но чем больше София взрослела, тем меньше льстило — и больше настораживало — сравнение с ним. Если близнецы, по словам всех знакомых, были скорее маленькими копиями матери, не считая белокурых локонов и голубых глаз, то сдержанная и тихая София — во всем отцовская дочь. Ещё бы это хоть сколько-нибудь помогало выигрывать эти невыносимые гляделки с отцом. У неё не получалось. Чаще всего. Сейчас не отводила взгляд и не моргала, пока смотрела в такие же голубые, как у неё, глаза. Идентичные почти, если бы не небольшая паутинка морщин, присущих его сорока шести годам. — А по твоему мнению, София, — мягко спросил он, — что бы это могло быть? Уже тысячу раз она, обдумывая события переломной ночи, жалела о том, что высказала ему тогда свои подозрения. Была не в себе. Надеялась услышать от него нечто вроде солидарности, чтобы убедиться, что не сходит с ума, но лишь выскребала себе голыми руками могилу. Но если бы он догадывался, если бы подозревал её, свою родную дочь, в настолько немыслимом прегрешении, вел бы себя так? Всё ведь было бы иначе? — Откуда бы мне знать? — переняла она его легкий ровный тон. Слабый ветер чуть колыхал пряди её челки, единственно не убранной в сложносплетенную прическу на затылке, и только это было хоть каким-то движением в застывшем вокруг них воздухе. Даже зрачки словно бы заиндевели. И у неё, и у него. Оба хотели вычитать в глазах друг друга мысли, роящиеся в голове. Отец в конечном счете глубоко вздохнул. Не то чтобы сдался… но прервал затянувшееся молчание первым: — Позови Джози и ребят, — велел он, проходя к дверце водительского сидения. — Пора ехать. Как скажет. Чем раньше София отмучается с отсиживанием похорон собственной жертвы, тем лучше. Однако, прежде чем правда пойти и сделать, что велено, она притормозила на пару секунд в прихожей у двери. Немного постоять и отогреться. Не от холода — от короткого разговора с отцом. Ей и раньше беседы с ним виделись усеянным ямами полем, где небрежный шаг — и сразу коленями на дно, на камни, читать цикл из ста пятидесяти текстов. А теперь? Когда утаивала не только возможную не-веру в некоторые постулаты, но и нечто, за что он бы вовсе?.. Что бы он сделал? Как положено добропорядочному гражданину, отправил бы дочь на растерзание закона? Или взял бы всё в свои руки и — без шуток — провел бы над ней обряд экзорцизма? Матушка бы от того не отказалась. Эта мысль — уже даже не простая насмешка, как было, когда перевернулся в спальне дочери крест. Теперь уже реалии, к которым они всё ближе: задержка в коридоре помогла услышать слова, её слуху не предназначавшиеся. — …ия поедет на переднем сидении? Голос Феликса. Робкий и полный беспокойства. Не вопрос, а просьба. Ответ матери София не расслышала и подступила чуть ближе. Даже не пыталась спрятаться нарочно, возможно, подсознательно хотела, чтобы её увидели и не продолжали тему. Но её, бесшумно проступившую на пороге, не заметили. — Она меня пугает, — объяснил он. И поправил: — Нас. У братьев всё общее, и страх к старшей сестре тому, оказалось, не исключение. Унаследованный. Потому что матушка, обнявшая сына и поцеловавшая его в светлую макушку, негромко призналась: — Меня тоже, Феликс… меня тоже. И только после этого — увидела краем глаза фигуру в дверях. Медленно подняла к ней взгляд, слегка растерянный, ведь как ещё себя вести? Как много София услышала? С мужем, с сыновьями, да даже с соседкой обсуждать дочь можно сколько угодно, но вот так?.. Уже не по-матерински. — Отец просил передать, что машина готова, — оповестила София, будто и не услышавшая ничего вовсе. Матушка сжала губы в полоску, кивнула, выпрямилась. Деликатно подтолкнула Феликса, а с ним и Эдвина заодно, к дверям. Те в глаза Софии не посмотрели. Прошмыгнули рядом — взглядами в пол. Всего лишь одна соседская смерть, которую любой здравомыслящий человек отнес бы к совпадению, и вот уже шутки о том, что сестра — ведьма, перестали им казаться такими уж смешными. За ними последовала матушка, уже более размеренными, небольшими шагами, словно бы хотела задержаться. Смотрела на Софию взглядом, который трудно истолковать. Не испуганным, конечно, не настолько велик масштаб абсурда. Что-то между полустыдливостью и настороженностью. Во всяком случае, она так и не нашлась, что сказать. Вздохнула и прошла мимо под безразлично скользнувшим за ней взглядом Софии. О безмятежной рутине Хоторнов, похоже, придется забыть. Возможно, прежде и был шанс, несмотря на все тревожные сигналы за последнее время, но теперь пробоины заделать будет куда сложнее. Если вовсе возможно. Но жалела ли она? Если бы и вернулась мистическим образом в тот вечер, шестью днями ранее, — то лишь затем, чтобы ещё раз посмотреть в ужас, отпечатанный в умоляющих глазах живодерки. *** — Сегодня мы собрались здесь, в доме Божьем, чтобы проводить в последний путь нашу сестру во Христе. От белого и золотого в его одеянии, на фоне всех этих траурно-черных пятен его слушателей, практически рябило в глазах. София, чтобы дать им отдохнуть, немного повернула голову в сторону. Скоро должен будет петь хор, но Маттиас, разумеется, сегодня не в его числе. Сидел на скамье среди остальных и смотрел невидящим взглядом на гроб, украшенный венком белых лилий и иссиня-чёрных ирисов. Во рту чуть горчил привкус сказанных ею же слов. О том, как было бы справедливее. Отравить Маттиаса и оставить умирать на руках матери, чтобы отождествить потерю. Но в той угрозе, очевидно, не было ни толики правдивого намерения. Просто нашлось что-то завораживающее в том, чтобы слой за слоем сдирать с миссис Шарп её панцирь. Завравшуюся, утонувшую в этом липко-густом сиропе её вечного щебетания — рассекать жестокими словами, чтобы проступали настоящие чувства. — …Нет ничего скрытого, что не выйдет наружу, и нет ничего тайного, что не станет известным, — процитировал отец Евангелие от Луки, возвращая всё её внимание к его размеренной речи. София бывала на его заупокойных мессах не единожды. Много-много раз. Не припоминала подобной строчки. Импровизировал? — Господь — не человек, чтобы Его могли обмануть. Он внимает к крови, пролитой на земле, и отвечает. Пути Его неисповедимы, но справедливы. Если «отвечает», то почему колдун всё ещё ходит по земле, залитой кровью от его же рук? Или преступления дьявольских приспешников выходили за пределы Его компетенции? Под отцовским взглядом судить о Божьих решениях труднее. Как бы ни хотелось. Когда он читал проповеди с кафедры, у каждого прихожанина возникало чувство, что разговор — непосредственно с тобой. Голубые глаза из-под очков смотрят на тебя, обращаются к тебе. У него Дар, так ему твердят нередко после месс: София заставала моменты, как люди в слезах его благодарят. Иногда ловила себя на глупом чувстве, что живет под одной крышей с некой знаменитостью. Но сейчас дело было не в даре. Возможно, в её паранойе. И всё же не давала покоя тревога, словно он правда, говоря о пролитой крови, смотрит именно в её глаза. То же напряжение, что часом ранее у машины. Гнетущий зрительный контакт. — Мы предаём её тело земле, но душу — в руки милосердного Господа. Пусть её душа найдёт мир. И пусть её смерть послужит каждому из нас напоминанием: земная жизнь дается нам на малое время. Мы не знаем дня и часа. И потому всякий поступок человека должен быть чист перед Господом. Аминь. По рядам лавок прошлась легкая рябь: слушающие перекрещивались, как и полагается. София, разумеется, тоже. Не сводя взгляда с отца, коснулась кончиками пальцев лба, сердца, одного плеча и другого. Ей хотелось бы верить, что её лицо отражает нужную долю покаяния и смирения перед Божьей волей, как у всех. Прямая спина, сложенные на коленях ладони. Отполированное дочиста спокойствие. И всё же. Как бы ни старалась. София едва не вздрогнула, когда заиграл вдруг орган. *** Барти едва не вздрогнул, когда зашевелилась вдруг Метка. Среди ничего не предвещающего вечера. Вот и оно. Неминуемое. Настигло его. С того побега из зала собраний он перед Темным Лордом так и не появлялся. Откладывал. Ведь если сам не зовет — то, ну, ведь не срочно? У Лорда наверняка и так уйма дел. Столько подчиненных. Столько заданий нужно раздать, столько наслушаться отчетов. Чего его отвлекать? Дооткладывался. Ему следовало бы прийти хотя бы на сутки раньше. Желательно на двое. Потому что теперь идти — после вчерашней газеты об очередном убийстве магла под Черной Меткой — совсем провал. По своей воле Барти сегодня никуда выходить не собирался. Ещё даже волосы не высохли — только-только из душа, в одних штанах и накинутом поверх свободном черном халате. А теперь, усевшись на край кровати, смотрел на движение вытатуированной змеи на руке. Гипнотизировал, надеясь, что она вот-вот замрет. Но не замирала, сволочь такая, извивалась скользкой тварью. Страдальчески вздохнув, он отвел глаза и потянул за бесполезно болтающийся пояс халата. Вытащил его, непринужденно завязал на конце подобие висельной петли. Накинул на шею и, затягивая удавку, рухнул спиной назад на постель. Да толку-то. К люстре бы лучше привязать, да не успеет. Да и не выдержит. Да и Винки с его трупом возиться. Эх. Придется идти. *** Если так посудить, у Барти есть оправдание. Предполагалось, что между убийствами проходит почти под сотню дней. Между третьим и вторым — девяносто дней. Между вторым и первым — девяносто шесть. Между третьим и четвертым? Сорок семь. Куда ублюдок-сектант внезапно спешит? Ещё должна была быть куча времени в запасе. А теперь Барти шагал по гробовой тишине особняка — на плаху, приютившуюся в кабинете Темного Лорда. Уже почти дошел, но проходя мимо открытых дверей гостиной на втором этаже — услышал: — Удачи. Эту часть коридора почти миновавший, Барти остановился. Вернулся на пару шагов спиной назад и посмотрел через широкий проем на мелкую Розье, читавшую в одном из кресел. Даже голову к нему не подняла. — Он со вчерашнего дня не в духе, — любезно сообщила она, перелистывая страницу. Да, спасибо за предупреждение. Пусть скажет что-нибудь новенькое. Хотя у Барти, признаться, оставалась ещё крошечная надежда, что даже эта газетенка никак не повлияет на масштабы лордовского терпения. Ну, что ж. У всего есть предел. — Ты поэтому здесь отсиживаешься, а не у него? Проблемы в раю? В кои-то веки отлепилась от своего Лорда, просто чтобы под горячую руку не попасть? Розье одарила его всё же одним — холодно-раздраженным — взглядом и вернулась к книжке. Вроде такая аристократка, как всегда в платьице, локоны завиты, спина по струнке, а к светским беседам что-то не тяготела. — Не хочешь оказать по старой дружбе услугу и первая к нему заглянуть? — продолжил Барти. Что угодно, только бы отсрочить. — Выбесишь его, он на тебе сорвется, пар выпустит. Тебя он всё равно не калечит. Наверное. Но почему-то Барти, даже при его недурной фантазии, не мог представить Розье, корчущуюся от боли под палочкой Темного Лорда. — По старой дружбе могу только, если живым не выйдешь, потратиться на скромные похороны. Чего это скромные… Ей одну чайную ложку из фамильного серебра продать — и уже хватит для целой вечеринки на полсотни человек. Другой вопрос, что на его похороны столько не наберется. Разве что сослуживцы не упустят повод для бесплатного пьянства. Маглу если только позвать. Уточнить в завещании, чтобы Винки в случае чего оповестила её дорогую мисс. Пусть хоть на его могилке развлечется, раз уж самой прибить всё никак не получается. Сглаживала всё мысль, что Лорду некому будет передать задание. Посвящать ещё больше лиц в происходящее, учитывая, что любое из этих лиц может оказаться тем самым зооманьяком. С этим убеждением Барти и заходил, после короткого стука, в кабинет Темного Лорда. — Бартемиус, — крайне спокойно, ничуть не успокаивающе, поприветствовал тот, в то время как Барти почтительно кланялся. Метка наконец перестала требовательно жечь. Лорд по обыкновению расслабленно восседал за столом, на котором уже лежал заранее припасенный выпуск «Пророка». Заново его читать смысла не было, но лордовская рука всё равно придвинула его ближе к краю. Демонстративно. — Я полагаю, тебе уже известно? — Да, мой Лорд. И подступившись ближе, скользнув рукой под мантию, где во внутреннем кармане хранилась парочка сложенных бумаг, сразу начал выкладывать: — Буянит Пожиратель Смерти, теперь точно. — Изначально ведь было лишь подозрением. — Не один, а собрал себе группу из маглов, назвал их Бестиарием. Секта. Обещал им магию, нацепил на них звериные маски и их руками вырезает органы жертвам. Попутно читают вот это. — Развернул и опустил на стол набор греческих словечек, нацарапанных Кроуфордом. — Но это может быть и для отвода глаз. А эти символы вырезает на их руке, — ещё один лист, разрисованный уже им лично, по памяти, — прежде чем дает им ритуальный клинок. Эти бумажки — как листы подорожника к отрубленной руке. Хоть как-то спасти свое положение. Темный Лорд слушал, не перебивая. — Для быстрого перемещения снабжает их порт-ключами. О себе им ничего не выкладывает. Связывается сам, без какого-то графика. Всего — девять маглов. — Неохотно поправил: — Было десять, но один уже устранен. — И уточнил: — Ничего полезного всё равно больше бы не выдал. Вроде бы всё сказал. Опустил, конечно, пару-тройку деталей… Несколько секунд, которые Темный Лорд изучал выложенные перед ним листки, Барти мог бы использовать, чтобы перевести дух, но в итоге всё равно толком не дышал. Лорд поднял на него проницательные глаза. — Подробнее. Как вышел на него? — Через давнюю недобитую жертву. Вот и раскатывалась скользкая дорожка, которую он хотел аккуратно обогнуть. Благослови английский язык за отсутствие родов у существительных. — На одном из летних рейдов один магл ускользнул. И осенью, когда я пришел устранить оплошность, вскрылась косвенная связь с одним из убитых сектой. Удалось выйти через эту цепочку на упомянутого сектанта, а там и на всё их сборище. — Что-то в горле пересыхало. — Эти маглы встречаются дважды в месяц без их «лидера», и предполагалось, что, если заявиться на их встречу, Пожиратель заинтересуется и сам нанесет визит. — Так и вышло же, в общем и целом. Не такой уж и паршивый из него стратег… — Для этого я и обращался к вам за помощью с чарами. Детали, детали — чтобы по максимуму заполнить прорехи. Перетянуть внимание с того факта, например, что Барти ни разу не использовал слово она. На самом-то деле, это и не имело такого значения. В представлении Темного Лорда — как и в представлении Барти — маглы были существами бесполыми. Что мужчина, что девчонка, какая разница? Уж в расследовании-то использовать их можно одинаково. Вряд ли, если Барти упомянет пол, Темный Лорд прямо-таки сразу решит, что один из самых верных его приближенных проникся вдруг полусимпатией к женской магловской особи. И все равно Барти продолжал зачем-то неосознанно играть в эту задачку. Обойти имена и местоимения. — Почему именно крест? — продолжал Лорд, как назло, задавать слегка неудобные вопросы. — Очень… верующий магл. По-другому магический артефакт было не нацепить. Весь этот смехотворный отчет Лорд слушал невозмутимо, ни единой эмоции на лице. Но теперь изогнул вопросительно бровь. — Ты не используешь на нем Империус? — Там и без этого нашлись личные мотивы. Их использовать надежнее, чем подкреплять регулярно Империус, чтобы не слабел. Ну, пока ведь даже не соврал ни в чем? Неплохо шел. Как ему казалось. Но Лорд продолжал смотреть на него с приподнятой бровью. Очевидным скепсисом. — Не дружбу ли ты с ним завел? — Мерлин упаси… — пробормотал Барти, смотря куда-то в направлении окна. Как будто не отказался бы в него выйти прямо сейчас. Всё-таки крайняя встреча с маглой, наверное, довольно точно попадала под описание. Одно убийство на двоих, потом ещё и собутыльничество. Задушевные беседы. Это и было ещё одним из десятка факторов, почему Барти — вместо того чтобы ещё несколько дней назад объявиться в поместье Розье — всё тянул. Из-за нового появившегося в его памяти компрометирующего воспоминания. Даже церковь объяснить проще, чем её комнатку. Извращенцев в лордовских рядах не оберешься, но как много Пожирателей выслушивают по вечерам пьяные бредни лежащих у него на коленках магловских малолеток? Лезть к нему в память, впрочем, Темный Лорд не спешил. — Хорошо, — сложил он пальцы замком на столе. — Ты планировал выманить предателя. Что пошло не так? — У него был артефакт, предупреждающий об опасности. Он скрылся в ту же секунду, как я появился. Успел, однако, меня увидеть, поэтому охоту на магла продолжил, чтобы узнать больше. Но во второй — недавний — раз послал вместо себя сектантов. — И как, забрали твоего нового друга? Барти прикусил язык, чтобы не закашляться. Отлично. Чтобы ещё и Темный Лорд его высмеивал… Красный взгляд тем временем вернулся к газете, к предположению: — Не твой ли это? Без печенки-то? На самом деле, девчонка могла бы им быть. Этой жертвой. Барти уже сам эту мысль за последние сутки прокрутил со всех сторон. Очень может быть, что, не появись он тогда, новости могли бы пестрить именем не какого-то паренька, а дочки магловского священника, разрезанной теперь уже для ритуала. И эта мысль ему что-то очень не нравилась. — Нет, не успели. Исчезли через портключ. Это, — он указал взглядом на газету, — другой. Его я не знаю. Лорд кивнул и на время замолчал, обдумывая всю причудливую историю. И это молчание, это ожидание… У так и стоящего неподвижно Барти напряжение почти хрустело в суставах. Выдыхать раньше времени не стоило бы, но, кажется, удалось всё же хотя бы немного смягчить неприглядный расклад. Спасибо ублюдку за всю эту сектантскую кутерьму — явно Лорда озадачила, отодвинула злость чуть дальше. Не прям уж на дальний план… Потому что факт оставался фактом: — Я признаю, Бартемиус, что ценность в собранной тобой информации есть. Но за месяц? На выпуск Пророка ткнул уже не взгляд и не кивок. Кончик палочки. И когда она, Мерлин, вообще успела появиться у Лорда в руке… Дурной знак. Очень. — У тебя был месяц, — повторил он. — Но в каком-то ведь смысле новое убийство подтверждает, что предатель на трех не остановился, а продолжает идти к какой-то… более масштабной цели… — Да, верно. И на ещё один шаг к этой цели теперь ближе. Плохо дело. Снова этот пронзительный алый взгляд. Забивал гвозди в черепушку, ничего для того не делая, и такой это вечно парадокс, учитывая чрезмерно молодой внешний вид. Ледяными глазами двадцатидвухлетнего юноши на него смотрели семьдесят лет сплошной кровавой дорожки. Барти даже если всю оставшуюся жизнь продолжит резать маглов, до самой старости, к этому опыту не приблизится. Как был в восемнадцать лет перед ним просто мальчишкой, таким и останется. Поэтому ничего не оставалось, кроме как покорно склонить голову и сказать: — Я понимаю. — В таком случае, ты понимаешь, что я не могу оставить совсем безнаказанной некоторую твою, скажем, пассивность в доверенном тебе задании. — Безусловно, мой Лорд. Темному Лорду, очевидно, не нужно проговаривать заклинания вслух, но этим он мог дарить миллисекунду на то, чтобы собраться с духом. Морально подготовиться. Успеть о чем-то задуматься. О том, например, что хотя бы не стал читать воспоминания. Какое-никакое послабление. Не узнал о девчонке. И до чего это всё-таки нелепо, что именно магла стала крайней его беглой мыслью, перед тем как прозвучало спокойное: — Круцио. *** Гроб медленно опускался в яму у могильный плиты. София стояла в стороне. Участвовала в происходящем не больше деревьев на церковном кладбище, чьи сухие ветви даже немного не покачивались. Ей претило само понимание, что миссис Шарп погребена практически в той же земле, что и Фокля. Собаку хоронить на священной территории запрещено и отвели уголок лишь за пределами, зато убийцу собаки… Поскорее бы это всё закончилось. Даже клеймо убийства жгло не так гадко, как эта липкость от собственного лицемерия. А именно ею, жуткой лицемеркой, она и была среди всех этих искренне скорбящих. Но даже когда все, кто хотел, попрощались, даже когда тело было со всеми вытекающими традициями закопано и гости стали постепенно разбредаться, чтобы перекочевать в дом Шарпов на поминальный чай, — Софию так просто не отпустили. Только она сделала шаг, её легонько коснулась рука отца, привлекая её внимание. София подняла глаза. А он глазами указал в сторону. У могилы всё ещё, неспособный двинуться с места, остался стоял Маттиас. София опустила плечи и покачала головой. Не хотела. Ну какая из неё?.. Поддержка? Взгляд отца настаивал. Немой разговор глазами София на этот раз безнадежно проигрывала. Тяжело вздохнула. К Маттиасу она приближалась медленно, осторожно, словно бы могла испугать, хотя настолько он был погружен в себя, что он, пожалуй, и метеорит не заметил бы в этот момент. Шорох сухой травы под ногами его о её появлении не оповестил, поэтому обратил на нее внимание он, только когда она оказалась в непосредственной близости. Стояла тихо рядом, надеясь, что сам заговорит. Не сразу. Но заговорил. — Пришла сказать что-нибудь о Божьей каре? — зло усмехнулся он, но, ей показалось, злился больше на собственные слезы на щеках, чем на неё. Которые вытирать, впрочем, не торопился. Держал руки в карманах. София тоже. — Нет. Может быть, она и чудовище, но не змея, чтобы продолжать капать ядом уже после чьей-то смерти. Однако и соболезнования выражать — лукавство. А больше сказать нечего, кроме: — Отец просил напомнить, что, если тебе что-нибудь будет нужно, ты всегда можешь к нам обратиться. Маттиас остался практически сиротой. Мистер Шарп давным-давно их оставил, и если до совершеннолетия сына ещё время от времени появлялся, разделял бремя финансовых затрат в воспитании, то после — заявил, что ничего общего с этой женщиной иметь не желает. И к сыну, похоже, глубокой привязанности тоже не питал. На похоронах не появился. Поэтому у Маттиаса теперь — только оставшиеся родственники вроде тетушки по отцовской линии, у которой самой проблем не счесть. И друзья-ровесники. И Хоторны. Но если вот так, обрекая грешника на погибель, думать о каждом, кого эта смерть зацепит… У Кроуфорда ведь наверняка тоже были близкие люди? Тоже скорбят по бесследно исчезнувшему? Это ни тогда не трогало Софию, не должно и сейчас. И всё же она — не зная, как ещё выразить волю отца, что всё ещё смотрел на них в отдалении, — неуверенно потянула к Маттиасу руку. Колебалась. Остановила её на полпути. Но заставила себя. Скрепя сердце, положила ладонь ему на плечо. Людям же помогает? Физический контакт? Не всем и не во всех обстоятельствах, и София ожидала, что Маттиас отдернется сейчас в отторжении, поймет, через одно касание, что она убийца, виновница ужасного, сокрытый под обертку невинности монстр. Маттиас только посмотрел на эту ладонь на своем плече. Затем — на Софию. И кивнул. Как «спасибо» или «я понял». В любом случае, её прикосновение ему не противно. А София считала секунды, размышляя, через сколько будет прилично уйти. На второй и третьей секунде ещё держала, на четвертой-пятой ладонь уже начала соскальзывать вместе с небольшим шагом в сторону. Наконец, развернулась и направилась обратно к отцу. — Думаю, я лучше вернусь в церковь, — сообщила она. — Помогу там. Не на поминках. Уж сидеть в том доме, среди всех этих родственников и друзей Шарпов, приехавших проститься… София бы лучше оттирала воск, убирала цветы, буклеты с литургией, пыль и грязь. Физический труд должен занять руки, а там, возможно, и голову. Отец не возражал. Отправил её к оставшимся в церкви хористам, вергеру, алтарнику, что тоже наводили порядок. Если так посудить, «алтарницей» можно бы назвать и её саму, что трудилась здесь не меньше, чем те, кого причисляли к местному духовенству. Но лишний пафос ей чужд. Никаких специальных одежд она носить не хотела бы, никаких особых чинов, разумеется, не получала и не стремилась. Так и оставалась известна всем прихожанам как дочь священника, помогающая в тени. Да и кощунством было бы требовать большего. Учитывая, чем эта алтарница занималась у алтаря. Час перебирался за часом, в церкви оставалось меньше людей. Иногда заглядывали члены общины, не присутствовавшие на похоронах, помолиться о чем-то своем. Но вскоре уходили, как и работники церкви. Утекали по одному, не находя, что ещё бы здесь делать. Ближе к позднему вечеру София снова осталась в здании одна. За высокими окнами — темень, внутри стен — уже привычное безмолвие. Дела взаправду позаканчивались, и непонятно, чем себя загрузить. Но не идти же домой? К семье? Уже вернулись, интересно, с поминок или всё ещё?.. Даже в сакристии, которую София пошла проверить, всё и так уже безупречно. Книги на своих местах, облачения отглажены и развешены, священные предметы, лампады, умывальник начищены до блеска. Уголок, который в детстве казался другим, таинственным мирком. Настоящий праздник, когда отец приводил её сюда, маленькую, за руку, чтобы не потерялась. И сакристия, и сама церковь — от близости к божественному тогда захватывало дух. Трепет остался, конечно, но иной. Прижившийся, затертый рутиной. Когда место чудес становится местом работы, чувства притупляются. Размышляя, не начать ли всё же собираться домой, София вернулась в основное помещение. Не сразу заметила, что в зале теперь не одна. Только когда спустилась с алтарной части в неф — увидела человека на дальних, последних рядах. Сидел, закинув локоть на спинку скамьи перед собой и опустив на него голову лицом вниз. Забыла закрыть двери перед уходом в сакристию?.. Настолько стала беспечна? София неуверенно подступилась немного ближе. — Извините, молодой человек, но церковь уже… Её оборвал знакомый, глухой из-за локтя и почему-то немного сипловатый голос: — Приму «молодого» за комплимент. О, боже. Колдун? Только теперь, сократив расстояние между ними, обратила внимание и на знакомый цвет волос, и на его обыденное черное колдовское одеяние. Но яснее не становилось. Чего это он?.. Так и не выпрямлялся. Хотел спать, как тогда в трейлере?.. Что с ним? Ей не должно быть никакого дела, потому что это, как ни посмотри, колдун. Не друг, не приятель, а некто, существующий в её днях вынужденно и временно. Но её интерес ведь продиктован и не беспокойством, верно? Ей нужно знать, зачем тут опять… — Ты в порядке? Наверное, раз уж это однозначно не беспокойство, стоило бы спросить всё-таки немного иначе, но что уж спросила, то спросила. Чуть наклонившись, словно могла высмотреть из-под его локтя лицо. — Нет. — И только она удивилась честности, как он уже свел всё к обычной его подначке: — У вас маглов отвратительно неудобные лавки. Спина скоро отвалится. И словно устной жалобы недостаточно, потер рукой, похоже, немало затекшую шею, так и не разгибаясь. София возвела глаза к потолку. Уточнять, почему бы ему тогда не лечь, даже не было смысла. Лавки и правда неудобные, с этим не поспорить. София ложилась иногда, в перерывах между уборкой, растягивалась вдоль, и позвонкам становилось только хуже. — Почему тогда не пойдешь домой? — Хороший вопрос. Ответ на который он, судя по тону, и сам не знал. Зачем ему, и правда, сидеть, согнувшись на твердой церковной скамье, если можно отправиться в свое колдовское логово и сколько угодно расслабляться в мягкой постели? Не представляя, что ещё можно сказать, София просто разбавила молчание уколом: — Видимо, и грешников рано или поздно тянет к святой обители. Зачастил же что-то. Уже четвертый раз. София отчасти просто прощупывала почву. Если он сострит сейчас, как всегда, ответит куда большей язвительностью, чем она, значит, всё и правда в порядке и он просто специфическим образом отдыхает. Но произошло что-то, давшее понять, что колдун абсолютно точно не в порядке. Метнулась вдруг его рука. Нашла всё равно что вслепую — и тем не менее очень точно — её талию. София и отреагировать не успела, как её уже запросто развернули, притянули резко к себе и усадили. — Что ты… — тут же пытаясь вскочить с его колен. — Сиди. Его руки оплели её туловище силками, лоб опустился на её плечо, и, если ей не послышалось, где-то за ухом — слабый выдох облегчения. В таком положении удобнее? Удобнее опираться на человека, чем на лавку? София так и застыла. Непонятно почему послушалась, не попыталась снова выпутаться, отодрать его руки от себя и встать. Всё равно едва ли удастся. Изумленный взгляд просто уставился в точку перед собой. Даже как-то осознать… не получалось. Колдун, конечно, уже не раз касался её. И за локоть таскал, и хватал за плечо, и трогал лицо, и… и много всякого, чего быть не должно. Теперь же, когда она буквально сидит на нем, чересчур уж много точек прикосновения за раз. Столько же было у алтаря, но тогда у неё был замутнен наваждением рассудок. Столько же было в начале сентября — когда она ещё не помнила ничего и он поймал её со спины, одной рукой точно так же перехватил её за талию, другой тогда зажимал ей рот. Но тогда была угроза жизни. Адреналин. Он был никем. Потенциальным маньяком, чудовищем из непонятно почему забытого прошлого. А сейчас… кто? Что он такое, кто он ей? У неё не получалось связно разложить мысли по полкам. У неё, по правде, короткое замыкание в голове. Белый шум. Её ноги теперь даже не доставали до пола, висели, как у ребенка, носками туфель где-то на уровне шнуровки его военных ботинок. Какая-то беспомощность. Тяжесть на плече противоестественная, но не слишком уж давящая. Как когда Фокля клала на неё часто голову. Разве что от колдуна ещё и едва уловимо тянулся ментоловый запах мужского шампуня и того геля для душа, который София однажды у него использовала. Шею слегка щекотала мягкость его волос. По её талии, под ребрами, где лежали его руки, почти неощутимо и, наверное, задумчиво постукивал его палец. А София сидела, держа руки на своих коленях и сминая ткань юбки в кулаки, потому что не знала, куда ещё их деть. Никак иначе больше не шевелилась. Боялась шевельнуться лишний раз, словно из-за этого чудной сон переменит краски на что-нибудь более ужасающее. Поэтому оставалась статуей. Выполняла функцию подставки и подушки в одном лице. Ни подставки, ни подушки не разговаривают, но София в какой-то момент не удержалась. Чтобы разбавить странную тишину, несмело попытала удачу снова: — Что случилось? Должна же быть причина. Хоть колдун и был хаосом во плоти, делающим совершенно всё, что ему заблагорассудится, но это выходило за пределы даже неразумного. Совершенно новая грань. Её спина частично касалась его груди, поэтому она не только услышала, но и почувствовала — как он шумно вздохнул. Перед тем как всё так же хрипло пробормотал: — Антихристу не очень понравился факт четвертого убийства. Слово задело что-то в её памяти, ту сцену, заплывшую хмельным туманом, и София нахмурилась. Тот, кому он служит… — Он… пытал тебя? Язык еле сложил простой вопрос, потому что звучало какой-то исковерканной шуткой. Говорить подобное в адрес колдуна. Не укладывалось, чтобы кто-то мог бы причинить колдуну вред. Имел бы на то власть. Для неё колдун — нечто вроде высшей силы. Никого сильнее, кто так же перекраивал бы реалии бытия, в своей жизни она ещё не видела. Да, был ещё колдун-номер-два, более страшное зло, потому что незнакомое, представляющее однозначную угрозу и принесшее ей куда больше физических страданий за одну только встречу. Но его колдовства, не считая того ранения, она ещё не видела. А этот колдун… демонстрировал магию уже столько раз, и очевидно, что это лишь малая часть. Крупица его возможностей. Баловство. «Антихрист» же, получается, стоял ещё выше. Был намного, намного могущественнее, чтобы мучить того, кто привык мучить сам. Колдун её домысел не подтвердил, но само его молчание можно принять за ответ. И промелькнула ещё одна — возможно, абсурдная — догадка. София опустила взгляд на его руки. Этот мерный перестук пальцем… который от задумчивости. Точно ли? Церковь уже не в первый раз делала с её рассудком нечто, не поддающееся объяснению, и сложно представить, чтобы ей пришло в голову нечто подобное в иных обстоятельствах. Но София через силу нарушила собственное оцепенение. Отпустила одну руку, которой сжимала юбку. И робко потянулась к его руке. Из-за сгиба его кисти на её талии черная перчатка не прилегала к запястью вплотную. Образовывала небольшое свободное пространство. В которое плавно скользнули её пальцы. Прикасаться к его коже странно, едва не до зуда в подушечках пальцев, мелкого тока в сосудах. Даже во время поцелуя было не так. Тогда-то это был момент чистого безумия, рушилось всё. А сейчас — удивительное спокойствие, которое София сама зачем-то ломала на куски. Хотела подцепить перчатку так, чтобы сдвинуть её, возможно, снять, но это, очевидно, было несколько проблематично. В любом случае и так добилась нужного. Колдун ведь поднял голову с её плеча, чтобы посмотреть, что она творит. И, будь мелкая дробь по её ребрам следствием задумчивости, в этот момент уже прекратилась бы. Выдернула же его из прострации. Не прекращалось. Колдун отлепил руку от её туловища, и это движение должно было её спугнуть, как минимум прогнать её пальцы из-за под кожаной ткани, где им не место. Но София их не убрала. Теперь, когда его рука была прямо перед ней, а палец всё ещё подергивался, стало отчетливо ясно. У него тик. У существа, что виделся ей чудищем из Адских рвов, — самый обычный, человеческий, нервный тик. Как сильно его истязали, чтобы?.. От этого свидетельства его слабости, редкой уязвимости, что-то в ней окончательно пошло по шву. София сделала, что хотела изначально. Тогда — бездумно, но теперь намеренно. Второй рукой подцепила край его перчатки, на кончике пальца, помогая первой руке, секундами ранее забравшейся под искусственную кожу. Чтобы медленно стянуть. Оголить его ладонь перед ней. Господи, как сильно билось её сердце в этот момент. Будто совершает преступление, худшее, которое только можно себе вообразить. Какие там убийства? Вот за что её точно настигнет кара — если не от Господа, то от существа, на котором всё ещё сидела. И который совершенно никак её не останавливал. Может быть, из-за масштабов потрясения. Глубокая стадия шока. Но просто смотрел через её плечо, как она снимает с него перчатку и откладывает в сторону. Это хорошо, что она не видит сейчас его лица. В ином случае ещё сложнее было бы притронуться большими пальцами — впервые без преград — к его коже. Осторожно, так, словно это не рука убийцы, провести по линиям на его ладони. Сперва — еле касаясь, но во второй раз — добавляя нажим, мягкий и всё ещё донельзя нерешительный. Кожа сухая, местами черствая от мозолей, ближе к запястью так и вовсе пристроился небольшой светлый шрам. Наверное, раз уж колдуны смертны, а следовательно уязвимы — и раз уж Антихрист поручает ему разбираться с такими же опасными, как он, существами, — шрамов у него должно быть немало. София обвела блеклую отметину легким, медленным круговым движением — и так по всей ладони, от запястья и до длинных пальцев, в частности всё ещё беспокойного. Остаточная боль дергала его изнутри за сухожилие, как за нитку. Нажимом София старалась смягчить, разгладить, вытеснить напряжение. Успокоить нервную систему. Сомнительная идея, учитывая, что колдун был теперь напряжен ещё больше. Она чувствовала. И в его теле, и в мышцах руки, и даже во взгляде, которого она не видела, но могла себе представить. Почему он тогда не отдернет? Всё ещё ступор? Было в этом всем что-то медитативное, успокаивающее её саму, и через какое-то время она и сама забыла, чья это ладонь. Пока он ей не напомнил. Резкой болью. — Ай, — дернулась она, вскидывая плечо, чтобы спрятать пострадавшее место. Шею. Он… он укусил её? — За что? — У меня тот же вопрос. Какого черта ты делаешь? Знала бы София сама. Разминать его ладонь она, конечно же, сразу перестала, но из рук не выпустила. Он и не выдергивал. Всё ещё. — Ты помог мне с миссис Шарп. Я не могу попытаться помочь взамен? Помимо того, чтобы быть подставкой под голову. Колдун неверяще усмехнулся, и София едва не содрогнулась от этого мимолетного тепла от его дыхания, шевельнувшего её волосы. — Иногда я понять не могу, у тебя отклонения или я просто не все дыры у тебя в памяти залатал. Ты уверена, что помнишь, что я в числе других «уродов в масках» целую семью твоих родственников вырезал? — За это я уже несколько раз пыталась тебя застрелить. — И это, по-твоему, уравняло баланс? По интересным формулам ты живешь. Не уравняло. Но так много в этих формулах переменных… Переменных, констант, коэффициентов. София в математике не очень сильна, но точно знала, что здесь не то что знак равенства не поставить, здесь вовсе все эти звенья в одну строку выписывать нельзя. Как ни пытайся, не получится. Только если какой-то страшной многоуровневой задачей. Он, верно, убил её дядю. Немыслимо жестоко, кроваво убил, ради развлечения. Вместе с группкой таких же чудовищ, зарезавших её кузину и других, кому не посчастливилось там быть. Устроил ей тогда игру на выживание, да и впоследствии — сплошная игра со смертью. Терроризировал её своими появлениями, каждая встреча — издевка над ней, ничего не помнящей, наивной, беспомощной. Постоянный риск умереть. Угрозы, угрозы и угрозы, чтобы не забывала, что он за существо. Но он привел её к убийце Кристофера. Помог выполнить обещание, данное самой себе, и принести на могилу Лиссы глаза. Избавил от Стивенса. Забрал к себе при смерти и вылечил, когда была в шаге от адского котла. И дал зелья, и одежду, и еду — всё то, что был уже не обязан, ведь мог вышвырнуть за порог своего дома сразу по её пробуждении. Вернул ей револьвер. Который мог уничтожить в тот же день, как она его впервые достала. И ещё, все эти мелочи. Столько мелочей. В каждой их встрече — всё то, что не поддавалось ни осмыслению, ни тем более объяснению. София понимала, что нельзя закрывать глаза на поступки безумца лишь потому, что он мог поступать хуже. Понимала, что он ведь её и за человека-то не считает. Нечто вроде смешной зверушки, и все эти моменты — как подачки свысока. Уже за это должна испытывать к нему отторжение. Она понимала. Но не могла она относиться к нему с той безграничной злостью, что была месяц назад. Злилась, да. И злилась, и ненавидела, и всё равно сидела у него на коленях, как будто в этом есть хотя бы один процент чего-то нормального. А шея всё ещё немного болела. София коснулась пальцами укушенного места, задаваясь вопросом, нет ли у него вдруг — этого змея в человечьем обличии — в зубах яда и не грозит ли ей теперь смерть в ужасных муках. Но спросила другое: — Остался след?.. Если ведь остался, что подумают люди? Если она вот так пойдет домой, если увидят родители? Его ладонь, стоило ожидать, наконец выскользнула из её пальцев. — Ну, если это единственное, что тебя беспокоит… И подумалось, что он, наверное, просто собирается убрать её с себя. Что было бы очень правильно. Закончить эту сцену, вычлененную из какой-то другой истории, с другим жанром и персонажами, точно не с ними двумя. Но звук, коснувшийся слуха, был совсем неправильным. Звук неторопливо расстегивающейся молнии. И ощущение расходящейся ткани на спине. Разум запротестовал, но жалкое «не надо» застряло в горле вместе с загрохотавшим в нем пульсом. София не уверена, что правда хотела бы это сказать. Тиски его рук уже ведь не держали её талию — она была вольна вскочить, сбежать, что угодно… может, того колдун и добивался? Напугать её? Ждал, на какой секунде она струсит? Поэтому так неспешно?.. Давал ей шанс? А она всё сидела неподвижно, пригвожденная к его коленям, сама неподобающе заинтригованная. Что он сделает и как далеко зайдет. Застежка платья разъехалась несильно. Достаточно, чтобы ткань лишь не прилегала уже так плотно и можно было сдвинуть её, оголить плечо. Грубым рывком — таким неожиданно резким, что она качнулась и схватилась одной рукой за спинку передней скамьи для опоры. Сердце затрепыхалось пугливым птенцом. И всё ещё. Никаких попыток его остановить. Обнажившийся участок кожи опалила прохлада церкви. А за ней и горячее дыхание — немного левее тонкой лямки бюстгальтера. Хоть всё остальное и было прикрыто, ничего вопиюще непристойного, но София даже настолько себя никогда ни перед кем не оголяла. Плечи всегда закрыты. И руки — минимум по локоть. И ноги, которые колдун неделю назад так беспардонно открыл взгляду. Сейчас обнажено по сути в разы меньше, но… Тело человека — всё равно что священный сосуд. Неприкосновенный. И в эту святость впились сейчас зубы адова исчадия. Сомкнулись намного сильнее, чем ранее на шее, настолько, что едва не выступили слезы. Как если бы хотел выдрать из неё кусок мяса или как минимум разорвать до крови. А может и вправду?.. Прокусил? Её пальцы вцепились крепче в деревянную спинку перед ней. — А говорил, что Пожиратели Смерти каннибализмом не промышляют, — процедила она, только бы отвлечься от неожиданной порочности происходящего. — Не льсти себе, Руби. — Его губы всё ещё задевали кожу. — Магловское мясо у меня аппетита не вызывает. Так, быть может, он прекратит тогда? София ждала, что он вот-вот должен отпустить её, наигравшись, и перестать терзать дыханием, из-за которого не удавалось прогнать стаю мурашек, словно и без них в ней напряжения мало. Но вслед за дыханием и губами, противореча словам, — ужалил неожиданно жар от его языка. Там же, где укусил. Бегло. Зализывал саднящую кожу. Её глаза расширились. Не столько от действия даже, сколько оттого, как отреагировало внезапно собственное тело. Дрожь, но не от страха. Заныл не только успокаиваемый горячим языком укус. Низ живота. Тоже. Уже теперь знакомой тягой, которую София испугалась. Неосознанно попыталась сдвинуться. Отпрянуть. Куда-то деться. Его руки обвили снова её талию, удерживая на месте. Притягивая так, что его сердце било ей в лопатки. Спина к груди и бедра к бедрам. Вжимал её в себя. Плечо обдал его шумный выдох. И снова его рот. Снова его зубы, прикусывающие в этот раз слабее. Не так больно. Жарко. Губами ближе к шее. Её дыхание углубилось. Глаза, устремленные вперед, припаялись к одной точке. Через весь неф и всю алтарную часть — к Христу на кресте, освещенному ещё не погашенными свечами. Теперь София взаправду была к Нему лицом. Почему? Почему всегда в церкви? Храме, только сегодня утром потопленном в горе похорон и ещё хранящем в стенах всхлипы и отзвук реквиема. Новое испытание её воли? Первое провалила — испытывали снова? Кто умрет на этот раз, если она снова поддастся? Кто-нибудь из семьи? Это должно было её образумить, но София, всё так и не сводя с распятия взгляда, немного наклонила голову вбок, чтобы уступить колдуну больше пространства. Что-то, что было далеко за пределами привычных ощущений. Почти тошно оттого, насколько приятно. Очень захотелось стиснуть крепче бедра, как тогда в спальне, но он ведь почувствует. Между ними ни дюйма, в котором можно бы скрыть лишнее движение. Поэтому не шевелилась. Заковала себя невыносимой статикой. Губы тем временем очертили линию вдоль плеча, возвращаясь к шее, и это казалось уже совсем опасной территорией. Если укусит опять здесь, если наоставляет следы… Но он коснулся только кончиком носа, глубоко дыша, осязаемыми вдохами и выдохами под ухом, и София уверена, что от неё после стольких часов в церкви разило лишь воском и благовониями, а ладан разве не должен разъедать демону носоглотку? Но его дыхание пришлось ещё выше, у линии волос, практически под мочкой, и это оказалось уже настолько чувствительной, нестерпимо уязвимой точкой… София не выдержала, немного повела плечом. Тело отозвалось само: голова слегка повернулась к нему. Впервые за всё это непотребство посмотрела ему в лицо. Немного более бледное, чем обычно. Последствия истязаний Антихристом — и, может быть, причина? Всего происходящего? Пытка его повелителем выжгла из него остаток здравого смысла, если он вообще был? Их лица оказались больно уж близко, чтобы не посмотреть, себя же проклиная, на его губы. Мучавшие её плечо секундами ранее. Мучавшие её тогда, у алтаря, и София неосознанно сглотнула, вспоминая. Её взгляд сразу после этого метнулся выше, к его глазам. Из-за полумрака практически черным, таким же, как и тогда. Таким же нечитаемым. Не станет же он и сейчас?.. Тогда она первая, идиотка, всё начала. То несчастное вино, тот необъяснимый порыв. Сейчас София не двигалась, даже не дышала, как будто простой выдох обрушит на неё потолок Божьим гневом. Момент затянувшегося напряжения оборвался внезапно. Его ладонями на её талии. Рывком. Колдун вдруг скинул её с себя. На скамью рядом. Бедра неприятно ударились о сидение, и София, от этого швырка очнувшаяся, схватилась тут же за спинки лавок по обе стороны от себя, чтобы подняться. Вскочить помешали его руки, тоже оказавшиеся на плоском дереве. Тоже по обе стороны. Заблокировали ей путь отступления, и если и сбегать — то назад, вдоль этой бесконечно длинной скамьи. София не стала. Может быть, парализованная избытком чувств, просто отклонилась немного назад. И продолжала отклоняться, плавно, опускаться спиной назад, подавляемая его близостью, потому что он всё больше нависал. Всё больше по мере того, как она, пытаясь сохранить дистанцию между ними, сама же загоняла себя в капкан. Твердой горизонтальной поверхности коснулись сперва её позвонки, затем лопатки и наконец — затылок. Неудобно, как и всегда прежде, но теперь неудобство отходило на самый дальний план. На фоне того, что она теперь лежала полностью под колдуном. — Для одержимой благонравием праведницы ты что-то слишком уж не сопротивляешься попыткам тебя осквернить. Его голос — спустя, наверное, минуты тишины, в которых звучало прежде только тяжелое дыхание, — практически оглушил. Сутью сказанного в том числе. Чудо, что София, в таком положении, нашлась, что ответить: — Для убийцы «маглов» ты, кажется, слишком уж увлечен идеей осквернить магловскую праведницу. Его губы изогнулись, самой обычной его ухмылкой, но в этот раз от неё почему-то скрутило ещё больше узел в животе. — Не мне же потом молиться часами. Конечно, не ему. Он ведь и креститься не умеет. София привыкла смотреть на его лицо снизу-вверх, но не под таким ракурсом. Даже когда в трейлере ей пришлось растянуться под ним, полулежа на диване, они же всё равно были не параллельно друг другу. Ещё и от освещения здесь, между лавками, практически ничего не осталось, а каштановые пряди накладывали на лицо ещё больше теней, очерчивая уже вызубренную ею фактуру его лица. Он наклонил с любопытством голову на бок. — Как много в итоге на это ушло в тот раз у алтаря? Ей стоило бы — очень срочно стоило бы — придумать любой колкий ответ, парировать чем угодно, но как назло все мысли, от этого классического словесного выпада, подрастерялись. София почувствовала, как прилила к лицу кровь, и неосознанно слегка отвернулась, будто способная спрятать. Уж от него-то?.. Одной рукой колдун удерживал себя на весу над ней, но во второй оказалась непонятно откуда палочка. Кончик ткнулся в её щеку, надавил, возвращая её голову в прежнее положение. Чтобы смотрела в глаза. А его глаза сощурились. Всего секунда его раздумий, и палочка двинулась выше. К её виску. О, господибоже, нет. Нет. Но София, даже если постаралась бы, никак не успела бы предотвратить мгновенно взвившийся беспорядок кадров, замелькавших перед её глазами. Все дни между — в топку, его нисколько не интересовали. Направлялся к одному конкретному отрезку её памяти. Пустая церковь. Священные предметы, колдун и чаша. От прокрученных заново образов, от воспоминания всех испытанных впервые ощущений, тянущий жар внизу живота стал уже мучительно невыносим. Её пальцы, где-то там, в реальности, пока разумом она была в прошлом, невольно зацепились за что-то, что, похоже, было его плечами. То ли оттолкнуть, то ли просто держаться, как за якорь, и не потонуть. Допитая ею чаша вина. Путь домой, который он пропустил за миллисекунду, и вот она — её комната. То, что она больше всего мечтала скрыть. У этого существа есть хоть какое-то представление о совести? Колдун предпочел всю её выпотрошить, вытряхнуть все её отвратительные, жалкие грехи. Нарочно замедлился, прокручивая во всех деталях. Её сбитое дыхание в подушку, по которой разметались спутанные волосы. Задравшуюся ночнушку. Неприкрытые ноги, обхватывающие одеяло, и непристойно громкий выдох от неосознанного движения собственных бедер. Совсем недолгий момент, буквально секунды. Поэтому он прокрутил ещё раз. Убедиться? Может быть, хватит? Прокрутил и, насмотревшись, соизволил отпустить её память. София мечтала, чтобы лавка провалилась под ней прямо сейчас. И лавка, и пол, и несколько слоев земли. Спрятаться в самом ядре. Даже не от его взгляда — он и не смотрел на неё, на это её горящее от стыда лицо. Смотрел в одну точку. Рот слегка открылся, как будто хотел бы что-то сказать, но вместо этого только задумчиво зажал кончик языка резцами и клыком, и вспомнилось почему-то, опять, как вино стекало кровью из уголка его губ. И как по́шло этот же язык скользил по её щеке. И по её плечу — буквально минуты назад. Ей стало очень тесно в своем же теле. Очень тесно, очень душно, плавилась от бурления кипятка в венах, от костей, которые тянуло, выламывало желанием что-то сделать, и вычитай она такое описание в книжках, сочла бы за возбуждение, но ей лишь ужасно хотелось скинуть с себя эту душащую её, порочную шкуру. Сбежать если не от себя, то хоть отсюда. Кто бы ещё её отпустил? Колдун всё ещё пребывал в задумчивости. У него в голове сейчас, наверное, крутятся мириады издевок, какими её можно растоптать. А у Софии револьвер остался в куртке, лежащей на другом ряду. Не заткнуть его даже, если начнет… — Дилетантка, — вынес он вердикт её воспоминанию. Так небрежно. И коленом расставил её ноги на скамье шире. Рукой задирая выше её траурное платье. Той рукой. Той, что без перчатки, задрал подол до того, чтобы можно было нырнуть под юбку ладонью. Оголенную ногу обожгло его прикосновение. Сперва только колено, почти прилично, но уже оттого она вздрогнула, и почти сразу же, плавным движением, всей ладонью, — внутреннюю сторону бедра. Дыхание перехватило. София не понимала, ничего не понимала, но в особенности — свое тело: хочется бедра сдвинуть или раздвинуть?.. — Господи… — только выдохнула она, поворачивая голову вбок. Его усмешка тронула пряди её волос на виске. Ему смешно. А её пальцы крепче вцепились в ткань на его плечах. София едва соображала. Осознавала только, что абсолютно точно не хочет останавливать его руку. Хочет узнать. Узнать, каково это. Попробовать. Никогда ведь прежде… Никогда даже сама, даже когда после того поцелуя всё внизу упоительно тянуло и, возможно, тогда и могла бы… но это ведь блуд, грязь, проигрыш соблазну, похоти. Ни за что бы сама себя в таком ключе не тронула. А колдуну настолько плевать на все эти установки… Это почти как с убийствами. То, чего хотела она, делали его руки. Оттого словно бы снималась с неё часть греха, но снималась ли на деле? Или усугублялась? Пульс в висках заглушал эти попытки хоть что-то прояснить в голове. Сердце — как колокол, грохот тревожного набата, гнавший кровь по всему телу. И в особенности вниз. Где обнажились все нервы, как будто содрали кожу, разлили горючее и подожгли, раскаляя небывалую прежде чувствительность. Одно только скольжение пальцев по нежной коже, от колена и всё выше, а у неё уже сводило мышцы бедер и живота напряжением, едва не до тупой боли. Только бы сохранять неподвижность, не одернуться, не нарушить момент разворачивающегося согрешения. И стоило ему наконец коснуться, едва-едва, словно лишь на пробу, вызвать реакцию, эта натянутая внутри струна оборвалась. Её бедра сами подались навстречу. Рефлексом, прежде незнакомым, вскрытым его же действиями, и София не уверена, что эту часть рассудка удастся зашить, как прочие бреши, когда всё закончится. Не существовало ни одной мысли о том, что будет потом. Судорожный вздох она заглушила в его плече. Уткнулась лицом наполовину, взглядом уставившись в высокий церковный свод. Задрожала, когда он, удовольствовавшись результатом первого, беглого касания, скользнул пальцами увереннее. Настойчивым поглаживанием, от которого ещё сильнее вскрутило низ живота. Бедра против воли стиснулись вокруг его руки. Ткань, и так тонкая, от унизительной влаги прилегала совсем вплотную, будто её не было вовсе. Никаких преград. Только горячая кожа и бесстыдно изучающие её пальцы, гладящие, ласкающие нечестивой пыткой. Прежде брезговавший даже просто трогать её за руку или лицо без перчатки, теперь так спокойно… Что у него в голове? Почему ему не противно? Почему ей не противно? Едва знакомый ей мужчина, старше её неизвестно насколько, существо, которое этими же руками истязало, расчленяло, убивало штабелями людей. Приспешник Дьявола. Живущий жестокостью, дикостью и пороком. Почему мысли об этом не отрезвляли? Вцепилась, наоборот, в него сильнее. Дышала так шумно в черную одежду. Этот звук — её же дыхания — заполонил уже слух полностью и грыз ещё большим стыдом. Хотела бы зажмурить глаза, чтобы забыться, полностью отдаться чувству, запереть его в себе и не выпускать наружу, утонуть в нем, а вместо этого продолжала глазами хвататься за стены церкви. Балансировала на грани между реальностью и тем, чтобы провалиться с концами в бездну, искушающую богомерзким удовольствием. — Я всё понимаю, но ты бы хоть немного расслабилась. — Насмешка, колыхнувшая хрипотцой и выдохом её макушку. — Насильником себя чувствовать у меня в планы не входило. Её костяшки и впрямь уже немели от того, как сильно пальцы сжимали его одежду, но София поймала себя на этом только сейчас. Как и на том, насколько плотно прижимались друг к другу зубы, только бы не издать ни единого, ещё более постыдного звука. Если бы не сказал, так бы и не заметила. Зациклилась на том, что происходило между её ног, вся кровь в венах, все нервных окончания, всё собралось внизу. София разжала стиснутую челюсть. Глухо отозвалась, всё так же ему в плечо: — Неужели у подобных тебе есть кодекс чести? Знала же, что нет. Его друга-убийцу летом совсем ничего не смущало. Колдун подтвердил — усмешкой: — Не у всех. И надавил каким-то особенным, намеренным образом между её бедер, заставляя и их вдруг развестись непроизвольно шире, и голову запрокинуться назад, затылком на скамью. Как какой-то ток, отключивший короткой вспышкой разум. Её прическа растрепалась уже до невозможности. Грудная клетка тяжело вздымалась, едва не касаясь на вдохах его груди. И ноги. Всё так и разведены. Не то чтобы София хорошо в этом разбиралась, но на изнасилование, по ощущениям, это не было похоже. А так легко было бы оправдать себя перед Богом. Солгать самой себе, что всего этого не желала, что он сам, это он, он надругался над её непорочностью. Змей-искуситель, порушивший её целомудрие против воли. Но он ведь был прав. Слишком уж она не сопротивляется… Облизав пересохшие от частого дыхания губы, София попыталась хоть немного прийти в себя: — Я даже имени твоего всё ещё не знаю. Месяц прошел, а то и два, если считать их первую встречу у Тернеров тоже. Достаточная причина, чтобы «хотя бы немного» не расслабляться? Если даже тот факт, что он чокнутый маньяк, уже не кажется таким уж весомым аргументом «против»?.. Но почему-то именно эта мысль, вроде бы такая примитивная, вбилась острием в её опьяненный новыми чувствами ум. И колдун замер тоже. Сперва лишь завис на пару секунд. А затем и вовсе — убрал руку из-под её юбки. Уперся снова в скамью. Нависал прямо над её лицом. Глядел в глаза, как будто хотел что-то в них прочитать. — Ты ведь никакой не Август… Очевидно. Но нужно было хоть чем-то заполнить неловкую тишину. Её руки, уже отцепившиеся от черной ткани, оправили тем временем хоть немного юбку, стараясь не думать, как внезапно пусто стало между ног без мужской руки. Тело капризно призывало продолжить. Ныло от так и не случившегося расслабления, которого случиться и не должно. Изначально всего этого просто не могло быть. Низменные игры её подсознания, дурная выдумка, грезы, да что угодно, только не жуткая, искореженная реальность. Но колдун всё ещё оставался над ней. Кажется, в каких-то раздумьях. И смотрел на неё так долго. Настолько, что уже почти стал спадать адский зной во всем теле. Только сердце всё ещё било тяжело. Оступилось, когда прозвучало: — Барти. Её брови вскинулись. Глаза зашарили недоуменно по его лицу, выискивая любой признак, что он снова просто издевается над ней. Ни тени усмешки. Никакой колкости. София думала, что он отшутится. Не ожидала правда услышать имя, а услышав, опешила. Катастрофически. Больше даже от того, насколько безобидно оно звучало. Ей представлялось что-то более… злодейское? Демоническое? А на деле… Барти. В отличие от Августа, с внешностью почти не возникло диссонанса, но почему-то мозг всё равно отторгал. Б-а-р-т-и. Барти, Барти, Барти, Барти, Барти, Барти Барти Барти Барти Барти Барти БартиБартиБартиБарти… Пыталась вплавить себе в подкорку, выгравировать вместо уже закрепившегося «колдуна». Не получалось. Тогда попыталась вслух: — Барти, — прошептала, стараясь примерить имя на его лицо. Которого — сама не ведая, что на неё нашло, как под гипнозом — ещё и коснулась. Невесомо, лишь кончиками пальцев, тронула его скулу. Жестковатую — явной щетины у него не было, но прорезывалась, видимо, всё же через кожу этой легкой колкостью под подушечками пальцев. София даже не знала, что оно вот так на ощупь. Никогда не доводилось касаться мужского лица. Когда прикасалась губами, чтобы собрать капли вина, ей было совсем не до тактильных ощущений. София вспомнила фургон, в котором так же пыталась притронуться, и он тогда не дал. Угрожал, что снимет кожу. А сейчас?.. Его взгляд дрогнул. Растерялся вдруг, как мальчишка. Своим оцепенением позволял ей окончательно убедиться в том, в чем убеждалась уже не раз — живой. Настоящий. Не маска, не прикрепивший на себя чужую личину монстр. Почти человек. Колдун только что трогал её наиболее интимным образом, но почему-то сейчас это всё воспринималось в разы откровеннее. Путь её касаний, бездумных и ничем не оправданных, потянуло слегка ниже. К линии челюсти. К подбородку. К шее. Там, где обосновались тусклые штрихи угловатых рун. София провела по ним, как будто текстура здесь могла отличаться, но, разумеется. Обычная кожа, впитавшая когда-то очень давно чернила темной краски. Именно это место почему-то стало последней каплей. Колдуна пробила неожиданно дрожь, как от отвращения. И всё оборвалось. Его пальцы перехватили её запястье, грубо, припечатали к скамье над её головой, неприятно выворачивая в плече, что и так жалобно ныло уже от жесткой поверхности под спиной. А второй рукой вжал палочку ей куда-то в сонную артерию. Перешла черту? Изрядно. Но смотрела на колдуна без страха, как бы ни вскипал снова в жилах адреналин от внезапной перемены. Грудь всё поднималась и опускалась, и это, её глубокое дыхание, — единственное, что выдавало тревогу. В остальном встречала эту вспыхнувшую злость в его темных глазах подобием спокойствия, немалым трудом вылепленного. Потому что… что он сделает? Кроме того, чтобы, сжимая до желваков челюсть, жалить её взглядом? Убьет её? Решив, что всё слишком уже далеко заходит? Расследование всё равно не ладилось, её участие нисколько не помогало, поэтому он может. Избавиться от обузы, сменить тактику. Закончить то, что должен был ещё летом или хотя бы в начале сентября. Кончик палочки болью вдавливался в лихорадочно бьющуюся жилку сбоку. Будто вот-вот проткнет кожу. Давай уже. Убей, если хочешь. Если станет легче. Отправь в пекло, из которого сам вытаскивал. И заберет она только-только узнанное имя с собой в могилу. Встретится, может быть, наконец-то с Лиссой, расскажет обо всём, будут гореть вдвоем в вечных муках, которые всё ещё — как бы ни храбрилась — ужасали. Его губы искривились. Неприязнью или раздражением, кто его поймет, но после этого он просто прикрыл глаза. Вздохнул, как если бы пытался совладать с собой. Если и так, то не получилось. Удар рукой. По скамье, но София сжалась, зажмурилась, будто он мог ударить её. Боли не последовало. Ничего даже близко похожего. Даже давление палочки на шею исчезло. Но ещё секунд пять София так и не решалась открывать глаза. По отсутствию его дыхания на её лице и всех прежних точек пересечения тел, уже понимала, что, вероятнее всего, будет, когда она посмотрит. Разумеется. Неуверенно взглянула из-под зажмуренных век — и ничего не увидела. Ни над ней, ни рядом. Колдун ушел. Неф пустой, София снова в нем одна. Растрепанная, расхристанная на неудобной деревянной скамье. Платье на плече всё ещё спущено, подол задрался до колен, и она, поднявшись в сидячее положение, заторможенно, донельзя рассеянно поправила всё. Прятала обратно почти-опороченное тело. Учитывая, что подобное случалось уже дважды — именно в церкви, именно с колдуном — уже естественно было бы счесть, что Дьявол, не иначе, посылает ей инкуба, чтобы склонить к блуду и окончательно развратить душу. Только вот, судя по тому, насколько стремительно менялся его настрой за последние несколько минут, — этот инкуб и сам не вполне понимает, что делает.