Глава XXI. Не верьте другу, не полагайтесь на приятеля

Не стало милосердных на земле, нет правдивых между людьми; все строят ковы, чтобы проливать кровь; каждый ставит брату своему сеть. Руки их обращены к тому, чтобы уметь делать зло… Лучший из них — как тёрн, и справедливый — хуже колючей изгороди, день провозвестников Твоих, посещение Твоё наступает; ныне постигнет их смятение. Не верьте другу, не полагайтесь на приятеля; от лежащей на лоне твоём стереги двери уст твоих.

(Мих. 7:2-5)

— Что с Краучем? — У него кризис. Первая фраза принадлежала Рудольфусу, вторая — Рабастану. Засел Барти, очевидно, у Лестрейнджей. Улегся вдоль затертого кожаного дивана, закинувший ноги на подлокотник и скрестивший руки на груди. И смотрел в потолок. — Из-за чего? — Кто ж его знает. Заявился и уже час молчит. Палкой что ли его потыкать. — Я вас слышу. — О. Заговорил. А что Барти мог сказать? Рабастан, помнишь, ты как-то на летней вылазке одну блондиночку головой о стол приложил? Вот её я дважды уже чуть было не… Хорошо, нет, «дважды» это он преувеличивал. У алтаря, вероятно, рано или поздно остановился бы и без того её жалобного «хватит». Но в этот раз? Сделал себе мысленную пометку. Никогда, ни при каких обстоятельствах, не приходить больше к магле сразу после профилактических Круциатусов от Лорда. Хотелось бы, чтобы их больше не было вообще, но чем штырехвост не шутит. Барти не настолько оптимист. К магле его после этой процедуры занесло, он себя заверял, по чистой случайности. Исключительно из-за того, что, когда перемещался, мелькнула вдруг кривая мысль как-нибудь проведать, живая ли она там вообще. Как ни посмотри, это пока его единственный ключ к секте. А с её магнетизмом к мудакам — кто знает, что там могло произойти за то время, что он отсиживался у себя. Не то чтобы он планировал идти и проверять сразу, в его подбитом состоянии, но трансгрессия закинула именно в церковь. Ну и как-то уж… решил остаться. Полуживой, едва соображал. Ни с одного огневиски, джина, абсента, да вместе взятых извилины так не разжижаются, как от крепкой порции Круциатуса. Под черепушкой гул, все кости ноют, мышцы тянет, как если бы вязали из них узлы. Тик этот дурацкий, остатком судорог, в которых унизительно валялся у Лорда в кабинете. А тут ещё и девчонка. Что-то живое. Теплое, дышащее, относительно мягкое. И не требующее от него ничего. С таким успехом мог бы завести себе собаку, но Агафокля уже не вариант, земля ей пухом, а искать кого-то нового… Зачем, если и так уже есть магла? Если бы ещё не самовольничала. Зато тик прошел. Не от внезапного массажа, но оттого, видимо, что нервная система растерялась. Не поняла, что с этим делать и какую реакцию выдавать, решила кинуть его, чтобы разбирался сам, и отключилась. Потеснив недавние воспоминания, в поле зрения вклинился бокал. Рабастан. Протягивал ему джин с бултыхающимися в нем кубиками льда. — Дыру в потолке сейчас прожжешь. Барти закатил глаза, но протянул руку, принял своевременную милостыню. Отпил, обжигая язык притупленной крепостью. Он и так уже нетрезв. Довольно сильно нетрезв. Лестрейнджи были не первой точкой его маршрута сразу после церкви. Потому что, хоть от всех тонкостей этикета он, конечно, далек, но что-то ему подсказывало, что заявляться в гости со стояком — не очень вежливо. Сначала в бар. Вспомнить давнее, уже позабытое времечко и выдернуть оттуда хоть кого-то, да почти любую, на ком можно выпустить пар, забыться, отрубиться в чужой кровати. Его же на этой почве переклинило? Давно не заботился о том, чего хочет тело? Одни убийства, убийства, убийства. Отличный способ выплескивать энергию, но, похоже, недостаточно. Переспать с кем-нибудь разок, и вернулся бы в колею. Только вот местный контингент — пестро разукрашенные лица, обольстительные улыбочки и стреляющие взгляды, наряды в обтяжку, — неожиданно не впечатлил, и какого, спрашивается, черта? Ему и чего-то отдаленно похожего на женщину теперь же достаточно, разве нет? Не так это работает? Раз уж он стал настолько непридирчив, что едва маглу не разложил? Но именно на контрасте его и замутило. Даже как-то подотпустило. Попросту ополоснул ледяной водой в уборной лицо и руки, вдохнул глубоко, выдохнул и вернулся к барной стойке уже не таким взбешенным на самого себя, и на маглу, и на всю эту треклятую ситуацию, в которую он влип уже по глотку. Там почти залпом вылил в себя один стакан какого-то мутного пойла и ещё с полчаса потягивал второй, прежде чем отправился домой. В стельку он не был, только размазывались слегка края у пространства. Мантия, тем не менее, рукам поддалась не сразу, и сдергивал он её вслед за перчатками с возобновившимся раздражением. Глушить злобу он продолжил всё тем же действенным способом. Поддерживая градус. Чуть закатав рукава кофты — душно, сосуды, напитанные спиртным, расширены, а душ, чтобы освежиться, только отрезвит почем зря, — он достал из шкафчика бутылку. Плеснул себе в бокал. Вместе с ним рухнул, вымотанный, в кресло у себя в спальне. От очередного глотка уже вязало неприятной горечью во рту. Желудок пустой, истертые зарядами Круциатуса кости как истончались, стали полые, и Барти почти физически чувствовал, как алкоголь густо циркулирует по всему телу единственным источником жизнедеятельности. Навязчивой, кусачей мошкарой липли к свинцовой голове мысли. Без какой-либо связи, ни во что не оформленные. Оборванные куски вечера. Красная вспышка, жесткий темный пол в лордовском кабинете. Церковь. Ошибкой было невольно задуматься, чем занята сейчас магла. Раз уж после их взаимодействий она, как оказалось, не вымаливает у Бога прощение, а предпочитает самозабвенно беспутствовать дальше. Надо ли говорить, что это не совсем то, что он ожидал увидеть, когда лез в эту непорочную, богобоязненную голову? Уж точно не её, едва одетую, растрепанную, неосознанно трущуюся о чертово одеяло и душащую шумные выдохи в подушке. Из-за него. А потом ещё лежала на этой проклятой скамье, прячущая взгляд, явно не знающая, куда сбежать, ерзающая от смущения под ним. Какое-то необъяснимое чудо свыше, что у него не сорвало в тот момент тормоза с концами. Сохранилась крупица выдержки, и пощадившая его собственный рассудок, и уберегшая девчонку от того, чтобы он повел себя как животное. То, что делал с ней в итоге, образцом самообладания тоже не назвать, но так захотелось в тот момент проверить. Убедиться, что и в тот момент она, закоснелая святоша, страдала от такого презренного желания, выудить из неё хоть какой-нибудь стон, которого всё равно так и не прозвучало. Но даже того, как она захлебывалась вдохами, которые глушила в его плече ему под ухо, как прижималась и подавалась навстречу его руке, с лихвой хватило, чтобы оказаться на грани. Практически в полушаге от того, чтобы стянуть с нее белье, а может и платье, скинуть с себя что-нибудь тоже, хоть часть, чтобы не так сковывало, но самое главное — расстегнуть штаны, в которых было так, блядство, тесно, что он едва зубами не скрипел, борясь с собой. Так же, как теперь у себя дома. Честное слово, на него порчу навели или что-то вроде. Как ещё это объяснить? Всего-то подумал о магле, вспомнил пару моментов детсадовского уровня, даже развратом особо это не назвать, и уже тянет внизу. Он что, школьник? Неудовлетворенный подросток, чтобы вставало на все, что движется? И почему это «все, что движется» должно быть связано именно с маглой? Из всех, Мерлин, возможных женщин именно та, кого и за женщину-то считать?.. Уже и не смешно. Ни черта не смешно. Из-за непрошеного возбуждения он за этот месяц страдал и пару раз раньше, у алтаря или после сна, но не настолько. Холодного душа хватало, чтобы опомниться. Сейчас ему, уже приросшему к креслу, в последнюю очередь хотелось бы подниматься и идти в ванную, морозить себя ледяной водой. Уж тем более трансгрессировать опять в бар, где мог бы, на самом деле, попытать удачу ещё раз и решить проблему всё-таки наиболее здравым образом. Вместо этого откинул со вздохом затылок на спинку. Провел рукой по волосам, убирая от горящего лба назад пряди, всё равно упавшие обратно. Он мог бы просто лечь спать. Само пройдет. Всё, чего ему сейчас надо, это хорошенько проспаться. Но он догадывался, чье лицо увидит под веками, если сейчас их закроет, чтобы попытаться заснуть. Ему по-прежнему мерещился тошнотворный запах ладана. Забился в носоглотку, прицепился к одежде, к рукам, которые переломать бы себе или, может, иглы под ногти затолкать, чтобы неповадно было трогать всяких магл. Так отчетливо мог воспроизвести сейчас это ощущение худого тела, окольцованного его руками, сидящего на нем, давящего легким весом на колени, а он же, умник, ещё и усугублял, вдавливал её больше в себя, в бедра, в пах, уже тогда начавший ныть, требовать чего-то посерьезнее. Наигрался? Теперь страдай. Еле слышно отозвались половицы под тяжелыми ботинками: Барти поставил ноги чуть шире. Хоть немного избавиться от неприятного давления. Как бы ни хотел убедить себя в том, какая это всё мерзость, мозг уже достаточно разварен градусом выпитого. И двойная порция в баре, и эти несколько глотков сверху подкручивали что-то, ослабляли гайки, которые, как он думал, он уже туго, надежно закрутил обратно, чтобы не поддаваться идиотским соблазнам. Не настолько надежно, судя по всему. Уже отчасти стеклянным взглядом смотрел теперь в одну точку и размышлял. Он просто пьян. И у него был паршивый — очень странный — вечер. Утром даже не вспомнит. Сочтет, померещилось всё, привиделось, приснилось. Не привыкать видеть нелепые сны. Отпив напоследок ещё, всё-таки отставил бокал на столик. Другой рукой, левой — какая ирония, той, что со штампом Пожирателя Смерти, — он потянулся к ремню. Звякнула пряжка. Выскользнула из петли пуговица, разъехалась молния. Ткань белья скользнула ниже. Прохладный воздух комнаты коснулся разгоряченной, обостренно-чувствительной кожи, и теперь, когда член не упирался болезненно в ширинку и не терся о ткань, уже стало легче. Ещё лучше, когда провел ладонью. Медленно, вниз и вверх. Выдохнул и сел удобнее, расставляя ноги ещё шире. На сухую не то чтобы очень приятно, но будет считать дискомфорт мерой наказания — за то, что вообще опустился до подобного. Удовольствия и быть не могло. Попросту хотел выдрать уже из себя это слишком крепко вцепившееся в нутро возбуждение. Расслабиться и забыть. Раз уж и так уже переступил грань, мог заодно не отказывать себе больше в воспоминаниях. Всё то, что пытался наглухо запереть, — приоткрыл эти замки, впустил в голову, под закрывшиеся в облегчении веки. Девчонка, разложенная под ним. Нежность кожи под пальцами, бедра, дрожащие от его касаний, исходящий от неё жар, влага, которой сейчас не хватало. Пока терпимо. Пока ещё неторопливо, едва ощутимо двигал кистью, заставляя возбуждение нарастать. Как далеко магла решилась бы зайти, если бы не имя? Не останавливала же его, пока сам не сказал расслабиться. Если бы продолжил?.. Если бы сдвинул ткань, если бы скользнул внутрь? Какое же скотство. Она же ещё и девственница скорее всего. Скорее всего, потому что с этой маглой ни в чем не можешь быть уверенным, кто знает, в чем ещё бы она исповедовалась, не выключись на столе раньше времени. Да и Барти видел уже как минимум двух ублюдков, покушавшихся на её целомудрие, так что её багаж травм мог хранить в себе и подобную грязь. Но если всё-таки… Глаза зажмурились ещё больше. Глотка сжалась от тихого, гортанного звука, когда собственная рука стиснулась кольцом, имитируя, как могло быть внутри. У него не было фетишей на невинность. До лампочки, сколько было мужчин до него, хоть вся Британия, это не его дело, он не сноб. Наоборот, одни неудобства с этими девственницами. Его не возбуждала перспектива раскрепощать, чтобы не зажималась, аккуратничать, не торопиться и подготавливать, лишь бы только секс не превратился болью и кровью в подобие вшивого изнасилования. Наличие двухмесячной предыстории с маглой немного искажало его прежние представления. Добавляло новые акценты. Знать, что он для неё — нечто вроде дьявольской сущности, и при этом она всё равно позволяла ему, то, что явно не позволяла никому из всего этого магловского сброда. Раздевать, кусать, трогать её. И сама же отвечала, что у алтаря, глотая вино с его губ, что на скамье, хватаясь за него так, что мантия, впитавшая в себя за все годы целые галлоны магловской крови, едва не трещала. Жжение из-за трения сухой ладонью вернуло в реальность: оказалось, ускорился, сам того не заметил. Злясь на себя, скривил губы и сплюнул всё-таки на ладонь, чтобы распределить по всей длине, смягчить ощущения. Раздраженную кожу местами защипало, но рука теперь скользила плавнее, намного легче. Приятнее. Плохо. Чтобы компенсировать отсутствие одной боли другой, запрокинул снова голову на спинку и закусил запястье. Зубы случайно захватили цепочку крестика, языка коснулся железный вкус мелких звеньев. Вырвался злой смешок. Если бы магла, когда вздумала разминать ему ладонь, сдвинула хоть немного рукав, увидела бы, какой рукой он её ублажал минутами позднее и как близко её сокровенный крестик был к греху. Сжал челюсть на жилистом запястье крепче, вспоминая её мягкость под его зубами. Их следы на бледном плече. Выглядящие так неожиданно привлекательно, что не удержался тогда, обвел оставленные впадины языком, а теперь распаляли ещё больше мысли, каково наоставлять их по всему телу. У неё кожа под одеждой буквально белоснежная. Не тронутая ни загаром, ни чужими руками, разве что парой точек родинок, в остальном чистейшая, так и просящая разодрать, замарать, усеять метками целиком. Узел в животе затянулся ещё туже от мысли впиться зубами куда-нибудь ещё. Оставить след на коленке, поверх шрамов от молитв, или выше, на бедре. Чем выше, тем лучше. Чтобы чувствовала, видела потом, изводилась от стыда. А следом, может, закинуть её ноги себе на плечи и двинуться ещё выше, чтобы точно услышать стоны. Хотя для этого было бы лучше оттащить её в другую часть церквушки и швырнуть её на алтарь. В итоге застонал хрипло сквозь зубы сам, жмурясь до цветных пятен. Жар разрастался острее внизу живота, подступая разрядкой. Напряжение уже выкручивало до предела тело, колючей проволокой, каждую мышцу пресса, ног, рук, каждую жилу, выступающую на предплечьях. Под веками уже не полноценные сцены, только мельтешили смазанные кадры. Приоткрытые губы девчонки, когда запрокидывала голову, разводя под ним ноги шире. Кукольные, такие — дементоры бы её задрали — развратно-невинные голубые глаза. Тонкие пальцы, коснувшиеся лица. И — «Барти». Горячая волна захлестнула, прокатилась наконец по телу почти болезненной судорогой. Кожа под зубами надорвалась, обдала медным вкусом уже не из-за цепочки. Зашумело в ушах. Сердце выбивало по ребрам частую дробь, и мышцы бесконтрольно сокращались, выжимая до капли нездоровое, отнимающее зрение удовольствие. Тяжело вздымалась и опускалась грудь, качала воздух, но отдышаться не получалось. Барти облизнул пересохшие губы. Твою же мать. Просто твою же мать. Даже не помнил, когда бы последний раз так отключало мозг и размазывало по креслу, до пленки перед глазами. Прокушенная рука пульсировала. Среди покрасневших вмятин, образующих овал, пара-тройка темных, кровящих точек. И крестик всё ещё болтался рядом в дополнение. Хуже только предплечье второй руки, где всё та же Метка, хотя могла бы и сгинуть на время его позора, но смотрела на него теперь змеиным укором. Как бы спрашивала: серьезно? На маглу? Да, на маглу. И да, стоило зарезать её сегодня ещё в церкви, а потом Обливиэйтом самого себя шлифануть и жить дальше припеваючи. Он идиот. Озабоченный кретин. Так кичился тем, что, в отличие от сослуживцев, хоть на этот бесполезный скот не засматривается во время рейдов, только работа и ничего больше. Ну что, каково чувствовать себя зоофилом? Ещё и имя ей своё выдал, недоумок. Тогда, в моменте, ему странным казалось не сказать. Уже и родственничков его видела, и с Винки познакомилась, и в её комнатку он как к себе домой. Ревностно прятать после этого имя? Кто он, сентиментальная девочка? Только когда она вслух повторила, что-то замкнуло. Осознал вдруг, что творит, как глубоко уже девчонка пустила корни. Та, что изначально расходным материалом была. И оставалась. Всё ещё — просто способ выйти на ублюдка, хотя и в этом уже нихера не помогает. Произошедшее только что — прихоть уставшего, требовавшего избавления от скопившегося напряжения тела. И все те сцены, плод пьяного воображения. Возбуждение всегда напускает самые грязные, мерзкие даже по его меркам фантазии, лишь бы дошло до пика и отпустило. Любые извращения. От которых потом из-за тошноты едва челюсть не сводит, когда спадает посторгазменная пелена и накатывает опустошение. Чистой воды физиология. Умом-то он не педофил, на трезвую голову бы не… Все эти мысли сгрызли бы его живьем, останься он ещё немного наедине с собой. Поэтому сперва — душ, потом — трансгрессия. Так и оказался здесь. У Лестрейнджей. — И что у нас снова за сборище? — внезапный женский, прорезанный глубокой хрипотцой голос со стороны лестницы. Недовольный, пока, следом за стуком каблуков по ступеням, не появилась и сама хозяйка дома, увидевшая теперь гостя получше. Тут же сменила тон: — Барте-е-емиус, — протянула, театрально всплескивая руками. — Мальчики, что ж вы не предупредили, что у нас сбор старым составом? Выхватившая беспардонно у муженька его бокал, который он только-только залил джином — на что тот поднял брови, но ни слова не сказал, — она направилась прямиком к дивану Барти. Пришлось потесниться. Со вздохом подняться в сидячее положение, чтобы Белла изящно опустилась рядом. — Какими судьбами? — повернувшись к нему корпусом, локоть разместила на спинке и подперла кудрявую голову рукой, как бы готовая сплетничать. — Не могу повидать давних друзей? — Судя по твоему кислому лицу, не очень-то ты рад друзьям. — Барти закатил глаза. — Ну-ну, делись, что такое? Задание Темного Лорда? Отказывает печень? Невзаимная любовь? Перебор вариантов закончился самым бредовым и закономерно вздернул ему бровь. Иногда Барти задавался вопросом, не было ли у Беллы упырей в роду. Очень уж ей надо всегда вцепиться в кого-нибудь когтями и тянуть соки. Его реакция ей померещилась каким-то подтверждением, и она расплылась в улыбке. Обхватила вдруг — как будто снисходительно-приторного щебетания мало — холодной когтистой ладонью его лицо, давя на скулы, чтобы повернуть его голову и посмотреть в глаза: — Что, неужели? Не влюбился ли наш малыш Барти? Пьяный мозг склонял либо руку ей с корнем сейчас выдрать, либо всего-навсего безобидно поджечь эту её внушительную копну. Клубилась черными кудрями вокруг худой головы, очень удобно, чтобы вспыхнула вся разом. А там и на это потертое, явно легко воспламеняющееся кружево платья переберется. Одеяние прямо-таки для костра. Серьезно, есть же вот волшебницы… а есть Беллатриса. Ведьма, по которой инквизиция плачет. Некоторые недомерки, Барти слышал, спорят временами, на кого делать ставку, если вдруг стравить их двоих в дуэли. И это — сам факт, по их мнению, неоднозначности исхода — почесывало ему, разумеется, самолюбие. Лестно, если не кривить душой. Очень даже. Учитывая разницу в возрасте и дуэльном опыте… Барти же, сколько бы ему ни было и какого бы положения ни добился, для этой ведьмы, очевидно, оставался всё тот же мальчонок, каким она его запомнила до Азкабана. Ему и двадцати ещё не было, а ей тогда — уже тридцатник. Теперь уже в лордовской иерархии сравнялись, но даже сейчас — и даже в изрядном подпитии — он не настолько сбрендил, чтобы всерьез грызться с истеричкой. Поэтому только пренебрежительно отвел её руку от своего лица и выпил ещё. Ответил вместо него тот, кто и так терпел её уже десятилетиями, пока наливал себе новый стакан взамен краденого: — Кто бы, Белла, говорил о невзаимности? — Заткнись, Рудольфус. Барти усмехнулся в свой бокал. А у Беллатрисы настроение — с чего бы вдруг? — заметно подпортилось, подкосило эту её маниакальную игривость. Рукой поправила гриву, которую поправлять бессмысленно, заявила: — Не моя вина, что Темный Лорд отдает предпочтение смазливым немощным девицам, — и, поморщившись, пригубила джин. Было бы несколько странно, если бы маг, переродившийся в молодое тело, предпочитал не «смазливых девиц», а женщину, годившуюся ему теперь по внешности в матери. А то и в бабки, потому что жизнь её, эту врожденную блэковскую красоту в Белле, потрепала знатно. Нет, если даже её с такой пропастью в возрасте ничего не смущает, то чего Барти вообще?.. Но одно дело Темный Лорд. Другое — какая-то магла. Возраст явно был не главной причиной не смотреть даже в её сторону и уж тем более трогать, даже пальцем. Особенно, Мерлин, без перчаток. В этом и дело, может? Натрогался, подцепил от неё что-нибудь? Чем больше взаимодействуешь с маглами, тем больше гниет мозг, начинаешь не видеть различий? — Так что ты в итоге?.. — вернулась Белла к более лакомой для неё теме. Барти её осек: — Задание от Лорда. Наиболее простой способ её заткнуть. И её, и её мужа, который понимающе поднял ладони, мол, понятно. Расспрашивать нельзя. Другое дело его младший братец. — Это ты с ним весь месяц возишься? — полюбопытствовал Рабастан, усаживаясь в кресло напротив. Барти вопросительно приподнял брови. — Не появляешься толком в Лютном, где-то пропадаешь. — И как это ты, интересно, в перерывах между рейдами и охотой ещё успеваешь посматривать, кто где пропадает. — Охотой? — повернулся Рудольфус к брату. Подносивший бокал к лицу, Рабастан под внимательным братским взглядом замер. Неужели Барти сболтнул лишнего? Так неловко. Ухмыльнувшись слегка, сделал ещё глоток, пока наблюдал за неожиданно разворачивавшимся курьезом между двумя братьями. Оба похожие, как две капли, только у старшего морщин больше, волосы короче, борода на крепком лице гуще. Младший же этот недостаток бороды, вместо которой только вечная щетина, возмещал шевелюрой такой длины, что убирать приходилось ремешком в хвост. Отпив всё-таки, Рабастан задумчиво прополоскал рот спиртным, проглотил и только тогда небрежно ответил: — Да, бывает. Грейв увлекался, если помните. Звал иногда с собой за компанию. Сам откинулся, а меня как подсадил, так и развлекаюсь. Барти покопошился лениво в памяти. Да, был такой. Ошивался с Рабастаном, пока фениксовцы не прибили, Барти даже и не вспомнил бы, когда и кто. Об умерших мало думал. Списывались как растраченные боевые единицы и не занимали больше места в голове, где и так черт ногу сломит. — К тому же на продаже мертвых туш можно немало подзаработать, ингредиенты много где нужны, — добавил Рабастан. — Не паразитствовать же мне вечно на вашем с Беллатрисой состоянии. — А скрывать-то зачем? — спросил Рудольфус. — Скрывать? — фыркнул он. — К слову не приходилось. Живя под одной крышей? Вот прямо-таки ни разу? Барти переглянулся с Беллой, тоже, вероятно, слышавшей об увлечении деверя впервые. Ещё интереснее становится, откуда тогда, скользкий змееныш, знает Причард. Или с ним к слову уже «приходилось»? — Не очень часто бываешь дома? — невинно уточнил Барти, катая джин по стенкам бокала. — Что-то я упустил момент, когда мне вдруг стало нужно отчитываться. Ага. Ладно. Барти улыбнулся краем губ. — Я же не допрашиваю, Рабастан. Дружеское любопытство. Магических или немагических животных продаешь? — Когда как, — повел плечом. — Магические дороже, немагические доступнее, поэтому их чаще. Делая новый глоток, Барти не отрывал от него взгляд поверх бокала. Не удержался: — Что ж, буду знать, к кому обращаться, если вдруг понадобится для зелий волчья селезенка. — Обязательно. Мутно оно всё как-то. С одной стороны, нет ничего такого, что в свои сорок он хочет личный, ни с кем не связанный заработок. А с другой. Если ему деньги нужны, почему так легко спускал галлеоны то на карточные игры, то на ставки, когда в магловских домах выбирали, кто кого зарежет? Как раз для этого наживается? Зарабатывать и сразу тратить? Барти бы не лез в чужой карман. Но этот бзик сектанта на зверье… Никак не проверишь, даже если Рабастан режет только немагических и только для секты, сколько угодно может переврать. И в голову ему не заглянешь. И никому из его близкого окружения. Все в той или иной мере окклюменты, под глубокой легилименцией Лорда бы посыпались, да, но других выдержат спокойно. О Барти и то разведать что-нибудь проще. Всего-то отловить маглу, вскрыть ей голову, и всё, что Барти хотел бы утаить, легилименту на блюдечке. Что пистолет, что крест — не гарантии того, что её память в итоге не попадет в руки кому не надо. Осознавать это тошно, но для того-то магла и существует. Чтобы сектант попытался. Как-то прежде Барти не задумывался, что не иметь никого — не считая одной-единственной домашней эльфийки — привилегия. Только если в том смысле, что не надо ни о ком печься, но взять тех же Пожирателей, у которых и семьи, и другие близкие? Какой-нибудь Селвин, острящий, что живет с женщиной, а не с домовиком, или как там было? Что будет, если эту его женщину использует кто-нибудь из недругов? Например… Барти. Непонятно, каким причудливым образом сочетание джина, болтовни Лестрейнджей и мыслей о магле его на это навело, но спасибо и джину, и Лестрейнджу, и гребаной магле за то, что появилась хоть какая-то идея, за что бы пока взяться. Это ведь удобно. Его осенило только сейчас, хотя всегда лежало на самой поверхности, руку протяни. Вряд ли же жена Селвина, никак с войной, Пожирателями Смерти, Орденом не связанная, — превосходный окклюмент? Прежде проверять алиби сослуживцев подобными окольными путями виделось бессмыслицей, потому что их десятки. И всё больше и больше. Барти не всех знал, уж тем более без понятия, есть ли у них рядом кто, через кого можно бы проверить, где они обычно шастают. Ушли бы месяцы. Но хоть по ближайшему кругу пройтись? Вычеркнуть на всякий случай и копаться дальше себе спокойно, если стопроцентно никак не причастны? И самое простое — начать с Селвинов. До утра Барти ещё просидел у Лестрейнджей, днем отоспался, но после захода солнца отправился в Косой переулок. В открытую появляться среди обычного волшебного люда ему нежелательно, по официальной версии он всё ещё разлагается в Азкабане вот уже шестнадцать лет, поэтому скрыл себя дезиллюминационным и пошел гулять по наиболее проходимым лавкам. Жену Селвина он в глаза не видел: повозился, чтобы в памяти торгашей отыскать нужное лицо. Сначала самого Селвина, а с ним и дамочку, с которой он появлялся в магазинах чаще всего, то вдвоем — помогал ей с сумками, — то втроем с дочерью — придерживал её в толкучке за руку, пока жена разглядывала витрины. Через воспоминания Барти сориентировался, по каким дням и во сколько она обычно появляется. Одна, очевидно, во избежание неудобных казусов. По пятницам. Кафе-мороженое, куда она заворачивала после «Твилфитт и Таттинг» и сидела там минут сорок, прежде чем пойти в книжный. Прекрасный график, потому что точки маршрута были весьма и весьма близки к повороту в Лютный переулок. Там, неподалеку, в следующую же пятницу Барти и ждал. Нашел себе неприметный уголок, из которого, расслабленно подпирая плечом кирпичную стену, посматривал на улицу. Невпопад вспомнилось, как вылавливал вот так же маглу. Из церкви пытался, на магловских улочках, на мосту. Довылавливался. Захотелось головой об стену садануть, чтобы вытряхнуть маглу оттуда наконец. Сидела под черепушкой, отказывалась вылазить или хотя бы заныкаться в самый дальний угол, откуда её бы не было видно и слышно. Любая неосторожная мысль вела ко всем этим встречам, которых расплодилось за месяц столько, что сбился со счета. Он сослуживцев за эту осень так часто не видел, как магловскую девчонку. Так ей и мало ещё, даже когда рядом нет, продолжает всплывать… Открылась, прерывая мысль, украшенная цветочками дверь кафе. Вышло очередное лицо. На этот раз совпавшее с выуженным из чужих архивов. Люсиль Селвин, урожденная Шартье. Полуфранцуженка. Чистокровных британок уже не так много, а за полукровку или — не дай Мерлин — грязнокровку в семейном древе Селвин-старший бы сыновей наверняка вздрючил. Заметно дорогая мантия струилась, облегала высокую худую фигуру, убирающую на ходу кошелек в сумку. Толком не смотрела по сторонам, привычным маршрутом прошла мимо неосвещенного клочка улицы, в котором затаилась тень. Проследив за Люсиль взглядом, Барти провел палочкой у лица — на всякий случай материализовал маску. Огибая более освещенные участки, бесшумно ступил вдоль темноты следом. Когда женские каблуки достигли развилки, уводящей Косой переулок к Лютному, её замедлило. Прилетело в спину заклинание, притормозившее её, рассыпавшее ей пятна перед глазами временным ослеплением. Её закономерно повело в сторону, едва не запутались ноги, рука нашла ближайшую стенку, чтобы устоять. Барти, уже её настигший, подтолкнул её дальше. Не очень уж грубо, всё-таки жена товарища, должна быть какая-никакая солидарность, но тем не менее — беспардонно втолкнул её в темень Лютного и дальше, в безлюдный закоулок. Запаниковала, попыталась вскинуть палочку. Не успела. Петрификус приковал её к холодному кирпичу. Растерянные, всё ещё не сфокусировавшиеся после морока глаза уставились беспомощно в маску, пока его палочка без прелюдий вскрывала завитую локонами голову. По-прежнему оставались опасения, не окажется ли она вдруг окклюментом — Барти ожидал сопротивления, прочной стенки, которую придется взламывать… Память, к счастью, поддалась под малейшим натиском. Расступилась, впустила, как масло раскаленный нож, в олицетворение семейной идиллии. Для начала ему нужны были конкретные пять дней, по одному в каждом месяце. Февраль, май, август, сентябрь, октябрь. Хоть одно алиби из пяти — и уже можно выкидывать Селвина из списка подозреваемых. Но если бы всё было так просто. Барти ворошил пресные будни супружеской пары и к своему неудовольствию осознавал, что если Селвин и проворачивал какие-нибудь грязные дела, то его женушка оставалась в блаженном неведении. Она ложится в полдесятого вечера, конечно, она в неведении. Он когда домой возвращается, она уже спит, и не поймешь, в десять он приходит или под рассвет. Но зато утром, как штык, уже рядом с женой. И пятнадцатого февраля, и двадцать второго мая, и двадцатого… двадцатого августа уже хоть какое-то разнообразие. Глаза Люсиль открылись не из-за трели будильника, а среди ночи. Из-за прикосновения. Загулявший муж, в мантии, сидел на краю кровати под утро, притронувшись скромной лаской к щеке спящей. — Ты только вернулся? — сонно вздохнула она, кладя ладонь поверх его. — Снова много работы. И каждый раз вот так оправдывался. Барти полистал. Дни не только памятных дат, но и обычные, промежуточные — работа-работа-работа, оправдывался Селвин. Работа или служба, одно из двух, тасовал от случая к случаю. Любовницу, что ли, завел? Или правда сектант? Так и не скажешь, какой вариант сделал бы его большим ублюдком. Хотя раз уж эту даму не смущала даже служба Темному Лорду, о которой она, очевидно, знала. Попрекала, твердила, что его вылазки сведут его в могилу. На что он отвечал, что взойдет Лорд над Британией, нужно только подождать, и все наладится. Плюс балл ему за патриотизм, но Барти ему все равно не доверял. Досконально изучил все его редкие разговоры с женой, лишь по касательной затрагивающие службу. Никаких революционных разговорчиков на кухне, никаких скользких фраз. Подозрительно глухо. Барти нырнул легилименцией глубже, сквозь взметнувшиеся клубы тумана минувших нескольких лет. В девяносто третий год. Узнать, какой была реакция внутри селвиновского гнездышка, когда Темный Лорд только-только возродился. Воспоминание уже немного потускневшее, блеклое. Селвины разместились в гостиной, залитой теплым светом от мягко потрескивающего камина. Люсиль с дочерью-восьмилеткой устроились на ковре, разделенные доской: играли в волшебный скрабл. — М-м, — задумчиво протянула девочка, наклонив вбок голову с косичками. — Мелофорс. Её фишки, горстка костяшек с буквами, взмыли в воздух и расстелились поперек уже лежащего л-ю-м-о-с. Своеобразный метод научить ребенка заклинаниям ещё до школы, видимо. — Мелофорс? — переспросила Люсиль. — Который тыкву на голову человеку надевает? — Она посмотрела на мужа: — Это ты её этому научил? Рассевшийся неподалеку в кресле Селвин посмеялся, отпивая из чашки, наверное, чай. Удивительная картина. Барти-то его привык видеть с бокалом огневиски в руке, а то и с картами или, еще лучше, палочкой, чтобы разрубать маглов. А сейчас такой приличный муж-отец. Отставляя чашку, безвинно отвечал: — Для общего… «…развития» не прозвучало. Исчезло в звуке битого стекла: чашка не достигла столика, рука дернулась, выронившая посуду. Пол облило чаем, присыпало сверху осколками. — Берт?.. Но Берту — Бертраму — было не до объяснений: поднялся с кресла, чтобы поспешно отойти, повернуться к семье спиной. Закатать рукав рубашки и взглянуть на предплечье левой руки. Люсиль переглянулась с дочерью. Немного помедлила, прежде чем попросить: — Бетти, малышка, сходи пока, может, за шахматами, хорошо? — А почему бы домовикам не принести… — Бетти. Девочка часто заморгала, не понимая. Но неохотно послушалась. Люсиль дождалась, когда она поднимется и скроется за пределами гостиной, и только после направилась к мужу. Что, побледневший, всё ещё жег взглядом руку. Метка, что давным-давно осталась обычным выцветшим пятном на коже и не беспокоила уже дюжину лет, полыхала ярко-черным цветом. — Ты говорил… что всё кончено, — прошептала Люсиль, глядя из-за его спины. Селвин не ответил. Всё пытался осознать, понять, что к чему, уж у него для этого было всё, в отличие от Барти, в то время — когда Темный Лорд только вернулся — всё ещё запертого Империусом в своем же теле. — Ты… ты же не пойдешь сейчас никуда?.. Ты же не… — Я должен. — Берт. Люсиль замотала головой. Схватила его за руку, развернула к себе, впилась в него взглядом: — Ты говорил, что всё кончено, ты говорил, что это просто ошибка молодо… — Никогда, — оборвал он её, — этого больше не упоминай. «Ошибкой»… — он тщательно выговаривал слова, будто сам давился ими, как горьким, но необходимым лекарством. — Было его не искать. Она уставилась на него, не веря ушам. — Я прямо сейчас пойду и узнаю, что происходит, и если это то, о чем я думаю, и если он будет столь милосерден, чтобы оставить меня в живых… — Он осекся, выцепив блеснувший в глазах жены ужас. Успокаивающе коснулся её лица. — Всё будет хорошо. Мы с тобой оба чистокровные, это главное. Чистокровные семьи — большая ценность, слишком большая, чтобы ими пренебрегать. Он не станет… не должен ими разбрасываться. — Ты же можешь… — Её голос дрогнул. — Ты можешь не идти никуда… — Дезертировать, ты имеешь в виду? Ты знаешь, что делают за дезертирство? Представляешь, что будет с тобой и Бетти? За любой мой неверный шаг сейчас? Столько драмы, а мог всего-то не предавать Темного Лорда и своих товарищей, отмазавшись перед Визенгамотом всем селвиновским скопом. Отсидел бы двенадцать лет, подумаешь, зато сейчас жил бы без забот. Ну и без жены, чьи слезы скатывались теперь на его пальцы. Он ласково поглаживал её по щекам: — Всё обойдется. Всё, что нам сейчас нужно, это добиться его прощения, вернуть расположение. Хорошо? — Никакого ответа. — Хорошо? На этот раз хотя бы легкий кивок. Селвин коротко поцеловал её и отпустил. Люсиль обняла себя руками, смотря мокрыми глазами, как муж притягивает магией вспорхнувшую к нему мантию и направляется к дверям. — Мам, а куда папа? — отскочил о захлопнувшуюся дверь детский голосок: девочка вернулась. Ладонь тут же метнулась к лицу, быстро вытереть слезы. — Скоро вернется. — Дрожащий вздох, чтобы взять себя в руки. Натянутая улыбка. — Принесла шахматы? Барти промотал дальше. Как и ожидалось, приполз домой после этого Селвин едва живой. От подробностей того, что Лорд с ним сделал, ранимую жену он уберег и к теме практически больше не возвращался. Заявил только, что будет война, и единственная возможная в ней сторона им давно уже принята. Если так подумать. Не настолько же Селвин болван, чтобы в его положении, после той трогательной тирады, пойти и устроить спустя четыре года эту маглофильскую аферу? Тут не просто «один неверный шаг», тут кипа бредовых, самоубийственных шагов. Насколько вообще нужно быть без мозгов, чтобы так рисковать, когда у тебя мелкая дочь? Или за четыре года боевых действий его контузило? Это вроде бы неплохой аргумент в пользу «против» — в этой мысленной табличке причастности-непричастности, — но по другую сторону, в столбце «за» все ещё маячило отсутствие алиби. Ни во время убийств, ни во время его сентябрьской встречи с маглой — да если б хоть один раз было доказательство, что он во время одной из дат был с женой, на остальные, так уж и быть, можно закрыть глаза. Не-а. Ни одного. Запишет пока Селвина в список потенциальных мудаков карандашом. Но подставил он Барти изрядно. Планировалось ведь начать с очевидного, разгрести эти завалы подозреваемых в окружении, а не укрепить их. Жене Селвина он память, разумеется, стёр, и с налетом раздражения смотрел, как она, рассеянная, уходит. И это было самое простое. О её существовании он хотя бы знал. А у остальных кого отлавливать? Про остальных ему известен самый минимум. Но догадывался, в принципе, как этот минимум расширить. По пятницам в баре Лютного переулка людей оказалось немало, поэтому Причард, засевший за одним из столиков у стенки, оказался не один. Его проблема. — Мальсибер, брысь, — прервал Барти их карточные забавы, усевшись на угловой диван. — Ещё чего хочешь? Мы только начали, жди теперь, когда… Его вяканье прервалось хрустом. Кисть, которой он держал веер карт, неестественно изогнулась, рассыпая удачно выпавшую ему масть по столу. Причард глянул на то, что Мальсибер себе прикарманил с самого начала партии, и вскинул бровь. — Ты совсем озверел? — зарычал Мальсибер от боли. — Какого хера ты… — Шел бы ты пока искать костерост. А то мало ли, успеет сместиться ещё, придется ломать заново. Мальсибер тупо смотрел на него, явно колеблясь, как поступить. Вроде и отомстить надо, а вроде кусается перспектива встревать в ссору с Краучем. Делать нечего, кроме как прислушаться к дружескому совету. Бормоча себе что-то нецензурное под нос, уковылял от стола. Барти тем временем закинул локоть на спинку диванчика и, без всяких предисловий, поинтересовался: — Ты не знаешь, у Боула есть кто-нибудь? Собиравшие колоду руки зависли. Показушно растерянный, Причард повернул к нему голову: — Крауч, я всерьез начинаю беспокоиться о твоих предпочтениях… — Давай не ерничай. Пример того, что грозит таким же языкастым, как раз уже совсем скрылся с горизонта, унеся за собой преувеличенно страдальческий вид, поэтому Причарду ничего не оставалось. Вздохнул, откинулся на спинку. Немного ещё пораздумал, внимательно глядя в глаза. И выдал. *** Полукровка, живущая в лондонском магловском районе. Откуда Причарду это известно, снова не растрепал, сослался на «что я буду, все свои козыри выкидывать?». Учитывая, что это на данный момент единственный худо-бедно надёжный источник, выкладывающий ему всё о мелких страстишках их сослуживцев вроде охоты или полукровной пассии, ему Барти решил пока ничего не ломать. По адресу Причард сориентировал очень приблизительно, дал только имя — Хлоя Спенсер — и район, поэтому опять надо было шастать по чужим головам. Так много воспоминаний уже через себя пропустил, что ему точно понадобится после этого всего реабилитация. Прочистить череп, вытряхнуть весь инородный мусор, возможно, голову себе уже просто отпилить, все крошки выбить и приделать обратно. Может, и мозги тогда встанут на место. Стук в дверь. Барти скрыл себя заранее чарами, поэтому открывшая ему девушка никого на пороге не обнаружила. — Сим? — позвала она ласковым огрызком от Симеона, недоуменно вглядываясь в пустоту. Сим ей не ответил, и она, постояв ещё немного, закрыла не оправдавших надежд дверь, в которую уже проскользнул призраком Барти. Щелкнул замок. Она покачала головой, провела рукой по длинным, растрепанным со сна волосам, прошла мимо невидимого гостя по коридору. До гостиной не дошла. Остановилась, парализованная Петрификусом в спину. Не самый, пожалуй, достойный метод решения проблем, через беспомощных женщин, но если уж Пожиратели сами плошают, заводя себе подобные уязвимости, разве можно ими не воспользоваться? В этот раз, на удивление, у жертвы было уже хоть базовое представление об окклюменции, вставшее паническим, хиленьким щитом. Но Барти, уже натренировавшийся, легко его вспорол и юркнул в брешь. Ночь шестого октября, перетекающая в утро. Мутная акварель предрассвета за окном, а на пороге — гость. Букет в опущенной руке, виноватый взгляд, прислоненная к дверному косяку голова, сминающая сбоку черные пряди, что обрамляли худое лицо. По всем признакам должен быть вдовесок ещё и пьян, но вместо блеска в глазах — нездоровая бледность. Неестественная даже для клерка-Боула, не вылезающего из подземки Министерства. И где, интересно, шастал? — Где ты опять был? — в тон спросила Хлоя Спенсер. «Опять». Но Боул — вероятно, опять — не ответил, смотря на неё блудной дворнягой, гуляющей где вздумается, но всегда прибивающейся к одному и тому же порогу. Потому что пускают. Пустили и сейчас. Со вздохом, с закатанными глазами, но Спенсер развернулась и пошла в гостиную, давая гостю понять, что может заходить. Неспешно последовал за ней. Рукой, свободной от букета, подотпустил галстук, завязанный под воротником. Барти уже подумывал сворачивать сцену и переходить к следующей, потому что чужие непристойности его не интересовали, своих хватало, но никаких непристойностей и не последовало. Утомленный чем-то Боул, оставив букет на столе, просто растянулся на диване лицом вниз. Голову положил боком своей подружке на колени, обнимая их, как подушку. Вот она, армия Темного Лорда. На поле боя фениксовцам головы срубают, маглов на фарш отправляют, но чуть что, бегут за утешением к женщинам. Не Барти, конечно, выпендриваться. — Не расскажешь наконец?.. — спросила Спенсер, запустив пальцы в черные пряди и мягко поглаживая скальп. — Уже год, Сим. Вместо ответа Боул только, найдя вторую её руку, поднес её костяшки к своим губам. Загладить, похоже, вину за то, что всё ещё не выкладывает причин своего регулярного отсутствия. Кроме того. Не выкладывает даже, что он немного так Пожиратель Смерти. Барти полистал воспоминания — ни одного упоминания. Метку он, изворотливый жук, исхитряется прятать, а все исчезновения на рейдах оправдывает работой. Стесняется кровавой стороны жизни? Или не доверяет? Опасается, как бы не сдала его Ордену? Так или иначе, ни слова ни про Темного Лорда, ни про Пожирателей, ни тем более про секту. А ещё ни одного алиби. Опять. Во все ключевые моменты сектантской истории Боул проторчал где угодно, но не со своей подружкой. Очередной промах. Барти прошерстил ещё несколько пачек её воспоминаний разных периодов времени за последние года полтора, но пусто. Сплошь одна слащавость романтических будней. И настораживающая недосказанность, какой сочился почти каждый их разговор о том, чем он вообще занимается. Через Спенсер, то есть, ничего не разведать. Барти подчистил ей память и скрылся. Ровно как с Селвином — не вычеркнул, а только добавил себе сырья для раздумий. А теперь ему ещё и нужно каким-то боком отыскать, через чью бы память заглянуть в будни Лестрейнджа, и Причарда, и Трэверса бы не помешало, потому что о нём пока известно меньше всего. Хотя чем больше узнавал о своих дружках, тем больше-то недоверие и укоренялось. Что ж они все такие, сволочи, подозрительные? Такими темпами к концу года Барти точно закончит в Святом Мунго, в мягких стенах для страдающих от параноидальной шизофрении. Будет сидеть и бормотать что-нибудь о том, что буквально от каждого вокруг можно ждать Аваду в спину. Ироничнейший плевок от жизни. Единственное относительно разумное существо, кому он мог сейчас доверять, это магловская фанатичка. Но и от неё, во имя сохранения остатков благоразумия, ему бы лучше как-то… держаться подальше.