Глава XXIII. И сказал Господь: что ты сделал?

И сказал Господь: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь от руки твоей.

(Быт. 4:10–11)

Бодрящий эликсир, сон без сновидений, антипохмельное зелье… Были этикетки и с более оригинальными названиями, написанные косо от руки и пришпиленные к неровным рядам на полках: «мозги слизня», «настойка на крови носорога (экспериментальная)», «ну его к Мерлину», «зелье имитации совести», причем последние два шли комплектом. Но Барти шел за классикой. Всего-навсего пополнить запасы в зельеварском магазинчике Лютного переулка. Растратились сильно за последние недели две — если отсчитывать от дня четвертого сектантского убийства. Немало пил, мало спал, а если всё же отключался, то вползали в голову идиотские сны с участием нежелательного лица. Часы бодрствования Барти проводил в беготне по периферии пожирательского круга. На Лестрейджа убил пока больше всего дней. Первые несколько потратил на то, чтобы убедиться, что Рабастан ни с кем толком близко не общается, поэтому решил подойти к нему с другой стороны. Через упомянутого им же покойничка Грейва. На случай, если у них двоих были общие приятели, с которыми Рабастан мог бы всё ещё держать связь после смерти дружка. «Приятелей» Барти не обнаружил, зато вышел на старушку-ведьму Грейв — мать почившего. Старушка скорее по состоянию, чем по возрасту — ей всего-то седьмой десяток, — замкнувшаяся и сварливая, и пахло это гиблым делом, но выбирать не приходилось. Отыскал её уединенную нору, нагрянул. Чужими воспоминаниями он уже по горло напичкан, поэтому сперва он попытал удачу немного более традиционным образом. — Здравствуйте, — вежливо улыбнулся Барти, несмотря на не самый радушный прием: на него смотрели два недружелюбных глаза через небольшую щелочку двери. Открыть пошире ему не удосужились. — Я знал вашего сына. И хотел бы поговорить, если не возражаете. После этого дверь могла бы наконец отвориться или, наоборот, захлопнуться, и Барти надеялся на первое, но был готов и ко второму. Щель осталась той же. Никаких движений — только вопрос: — О чем? — Насколько я знаю, он был близок с Рабастаном Лестрейнджем… — Ни о каких Лестрейнджах слышать не желаю, — заявила женщина и попыталась тут же запереться. Ей помешал вовремя всунутый ботинок Барти. Ой, ладно. Кого он обманывал, какой из него дипломат? Рукой перехватил дверь и рывком распахнул шире. Легилименция так легилименция. Потерпит ещё одну свалку воспоминаний, не развалится. Грейв, отдернувшаяся на шаг, тут же застыла от Петрификуса низенькой, сутуловатой и полноватой статуей, утонувшей в большом заношенном халате и крепко держащей бесполезную теперь палочку. В зрачках даже страх не успел отпечататься, только всё та же враждебность в ореоле кругов под глазами. Землистый цвет лица, как у трупа — типичная картина, когда мать умирает со смертью своего чада. Но этот живой труп оказался, надо же, полезен. Не затворенная окклюменцией память рассказала ему трогательную историю. Тот, кто, по наблюдению Барти, просто «ошивался с Рабастаном», был на деле его другом со школьной парты. Упущенная им деталь, потому что, когда эти двое доучивались, Барти был совсем ещё мелкотней-младшекурсником. Приятельство своего сына с Лестрейнджем женщина не одобрила сразу, пилила ему мозг годами и не прогадала. Именно за товарищем Грейв и увязался в Пожиратели. А там и за решетку Азкабана, отловленный аврорами через пару месяцев после того, как упекли троицу Лестрейнджей и Барти. Года три назад высвободился благодаря Темному Лорду, как и остальные, но продержался в строю, вон, недолго. Сообщить о его смерти Рабастан пришел лично. Сообщить и выразить соболезнования — широкий жест, которого Барти от него даже как-то не ожидал. Но он, как выяснилось, вообще мало знает о своих дружках. Миссис Грейв этот жест все равно не оценила. Запустила в Рабастана чайник. Кипящий, но не ошпарило — не попала, хотя Лестрейндж не то чтобы очень уворачивался. Смиренно принимал гнев, стоял, как поруганный мальчишка в свои почти сорок на тот момент лет. Говорить было больше нечего, поэтому, еще немного помедлив, Рабастан собрался уходить. — А тело? Ему в спину. Хлеще Петрификуса — застыл и больше не двигался. — Тело моего сына, где оно? — Грейв опиралась обеими руками о кухонную тумбу, как если бы без того рассыпалась. — Могу я хотя бы похоронить его по-человечески? Лестрейдж всё ещё не оборачивался, только повернул немного голову, отвечая через плечо: — Мне жаль, миссис Грейв. — Заросшая щетиной челюсть сжалась. — Тела не осталось. На том и вышел за дверь, и женщина осела без сил на пол, остолбенело смотря на растекающуюся от чайника лужу. Больше рабастановского лица в памяти матери Грейва не нашлось. Но прежде чем уйти практически ни с чем, Барти проверил, не было ли у Грейва ещё каких-нибудь полезных знакомых, о которых его мать знала бы. Нашелся один. Не Пожиратель. Но разделяющий хобби Грейва, а соответственно и Лестрейнджа — потенциальная точка пересечения, по следу которой Барти и пошел дальше. На поиски охотничка ушло еще несколько дней, потому что засел он не в сердце Магической Британии, а на ирландских задворках. Среди полок магазинчика с магическими капканами и сетями откопалось ещё одно сомнительное воспоминание: как удобно, Рабастан и впрямь иногда захаживал к приятелю Грейва на огонек. — Я же просил не курить, — ворчал продавец, глядя, как непрошеный гость у стойки прикуривает сигарету. Взгляд Лестрейнджа исподлобья — и охотничек замолк. Да, попробуй Пожирателю запретить курево. — Слушай, — начал Рабастан, демонстративно выдыхая в спертый воздух дым. — Ты не знаешь, у нас водятся где-нибудь рыси? — Рыси? Почесал затылок. Поразмыслил. — На островах точно нет, поистребляли давным-давно. Из ближайшего — пытались вроде заселить в Пиренеях, еще где-нибудь в германских лесах можно поискать. Ну и в Скандинавии, само собой. Точнее не подскажу. А тебе зачем? — Не мне. Заказчику. Снова он отмазывался продажей, но Барти смутно представлял, зачем каким-нибудь заказчикам обращаться к Пожирателю Смерти за тушей какой-то несчастной рыси, если можно обратиться напрямую к торгашам на континенте. Вторая мысль — не мог ли «заказчиком» быть, собственно, сектант? Необязательно же, что тот работал исключительно по одиночке? Что, если у Лорда за спиной уже целая сеть из предателей? Только вот, по оленьему воспоминанию Кроуфорда, маглофил лично помогал своим подопечным убивать дичь для масок. Никаких сторонних лиц. Поэтому либо Лестрейндж и есть культист, либо, что ещё неправдоподобнее, говорит про свой мини-бизнес чистую правду. Барти решил, чтобы не слишком зацикливаться, переключить фокус пока на кого-нибудь другого. У него же целое раздолье подозрительных личностей. Выбирать можно по одному на каждый будний день недели. Был ещё, конечно, и совсем другой вариант, как на денек разгрузить мозг и отвлечься. Куда и к кому пойти. Но он всем консилиумом тараканов в голове был принят как нецелесообразный. Попутно Барти продолжал почитывать книжки, в перерывах между поисками, и в один из дней не досчитался пары томов. Только тогда вспомнил, куда их дел. Послал Винки их забрать, а сам отправился в Трещину — искать компромат на главного компроматчика. Там, на его удачу, сидела за одним из столиков дамочка, которую он видел несколько раз с Причардом. Барти к ней и подсел. Угостил коктейлем, завел беседу ни о чем. Венди — так она назвалась — с удовольствием принимала скромные знаки внимания и отдавала их взамен в утроенном объеме. Поигрывала трубочкой коктейля, которую время от времени обхватывала губами, бросая на него взгляды из-под удлиненных магией ресниц. Откидывала медные локоны назад, чтобы оголить декольте и ключицы, закладывала ногу на ногу, покачивая туфлю на носке. Барти её заигрываниям потакал. Отвечал то полуухмылкой, то соответствующими взглядами… Чтобы через какое-то время она, наконец, поднялась с диванчика под предлогом отойти в уборную. Обошла столик, не преминув скользнуть ладонью по всему развороту его плеч. Он проследил, поворачивая ей вслед голову, за ней взглядом. Несколько секунд подождал ради приличия. Допил остатки виски на дне стакана, поднялся и направился за ней. Тесная комнатка уборной была приглашающе не заперта на замок. Шагнувший внутрь, Барти закрыл её сам. — Всех местных завсегдатаев сюда водишь? — спросил он недвусмысленным намеком на её общительность. Венди не смутилась, наоборот — улыбнулась. Ноготками пробежалась по его мантии, перебираясь выше. — Только симпатичных. Или харизматичных, — промурлыкала она. — А у тебя ещё и два в одном. Барти хмыкнул. Рукой в перчатке плавно скользнул к её волосам. Сгреб пряди в кулак, натягивая. И дернул, чересчур резко, чтобы счесть за более традиционную прилюдию. Насильно запрокинувшая голову, Венди ойкнула — и мигом окаменела от Петрификуса, сразу же выстреленного ей в висок. А за этим Барти, предварительно скинув её руки с себя, откупорил её голову Легилименсом. Ворошить её похождения по пожирательским постелям было, пожалуй, не самым приятным делом. Барти обходил все интимные подробности, сосредоточившись на всякой её болтовне. По большей части пустой, зато удалось хотя бы отсеять уже несколько лиц, тех, с кем она проводила те знаменательные ночи в феврале, мае, августе, сентябре и октябре. Причарда среди них не было. Не отсеялся, будь он неладен. Он был в другие дни её разнообразного графика. Барти остановился подробнее на одной из конкретных ночей. Накидывая на себя рубашку, Причард сел на край постели и прикурил. Венди лежала за его спиной, едва прикрытая простынями, но с любопытством подтянулась ближе к нему, когда услышала хриплое: — Да гадство, — проворчал Причард, зажимая зубами сигарету, пока глядел на предплечье, где извивалась насыщенно-черным оттенком змея. — Вызывает? Вопрос риторический, Причард отвечать не стал, просто принялся застегивать одной рукой пуговицы, пока второй стряхивал пепел в бокал. — Всё не дают тебе отдохнуть, — проворковала она сочувствующе и потерлась виском о его руку, по-кошачьи ластясь. Забрала у него из пальцев сигарету и затянулась сама. Причард немного смягчился. Пригладил её растрепанные локоны. — Ничего. Закончу с делами и рвану куда-нибудь на материк. — О-о, он дает вам отпуски? Только за особые заслуги, а Барти что-то не припоминал, чтобы Причард где-нибудь особенно отличился. Да и отпуски эти недолгие. И лишь если нет потребности в резервах на военном поприще, а она — как Барти, время от время выдергиваемый на поле боя, прекрасно знал — пока явно есть. Змееныш, что удумал?.. Болтать ещё больше лишнего Причард, к большому сожалению Барти, не рискнул. Её комментарий проигнорировал. Метка жжёт, Лорд долго ждать не будет, так что Причард попросту обулся и двинулся на выход. Венди обиженно поджала губы, где смазалась помадой. — Что хотя бы за дела тебе нужно решить? — попытала она удачу напоследок, выдыхая дым, но вопрос отлетел от уже хлопнувшей двери. Закатив глаза и рухнув обратно на подушки, Венди скинула с себя эту свою приторную обольстительность — выдала: — Ублюдок. Барти солидарен. Но не ему что-то говорить. Использует бедную женщину, копаясь в грязных подробностях её личной жизни, до которой ему, откровенно говоря, по боку. Ещё и возникла мысль — до этого — не поддаться ли, быть может, её кокетствам? Зря что ли старалась? Можно бы и пар наконец выпустить, раз уж занесло сюда. Насмотревшись на её взаимодействия с его сослуживцами, перехотел. Хотел бы отмыться теперь от этого всего только, по возможности выстрелить себе в висок Обливиэйтом или хотя бы просто отоспаться. В общем — стер ей память и домой. А дома ждал сюрприз. Гостья. И сразу порыв развернуться и трансгрессировать в Мунго, чтобы прописали зелья какие-нибудь от навязчивого бреда, потому что это тревожный звоночек, когда засевший в голове образ обретает вдруг форму и сидит у тебя в гостиной, как настоящая. Единственное, что уберегло его от того, чтобы поставить на своей вменяемости крест, — запоздалая цепочка мыслей, заставившая вдруг вспомнить, как посылал Винки за книгами. О чем он вообще думал? Учитывая, что эта ушастая мелочь уже избрала эту свою «мисс» как объект воздыхания, о котором трещала при любом удобном случае. Стоило предвидеть, что эти две могут спеться за его спиной. Слабые мира сего — эльфы и маглы — должны держаться вместе, да? Руки чесались кого-нибудь придушить. Винки, так уж и быть, пусть живет, но уж белобрысую голову точно не помешало бы снести — поставил бы на полочку к отцу, раз такая любознательная, пусть воркуют, сколько влезет. Очень жаль, что в этой голове не слишком своевременно отыскалось что-то полезное. Да и он для расчлененки всё-таки слегка вымотался. Не то настроение после всей беготни. Зато для чаепития с маглой в самый раз, видимо. Чай — ладно. Календарь и спор о датах — тоже. Но приспичило девчонке притронуться к сладкому, облизать пальцы, и Барти снова вернулся к идее обратиться за помощью к мозгоправу. Раз уж ему такие мелочи сдвигают черепушку. Куда эффективнее, чем все исхищрения Венди вместе взятые. Тетрадка маглы его вовремя реабилитировала. Повеселила. Девчонка, похоже, совсем помешалась, и ни малейшего понятия, как к этому относиться. То Черную Метку нитками вышивает, то его именем страницы исписывает, скоро он сниться ей начнет — или уже? А главное отрицает. Щетинится смешно. Ёжиком: ткнешь пальцем — прячется за уголками. И темы сразу меняет. «Он для этого и оставляет такой же знак?» Гений. Черта с два он ей об этом скажет. Но гений. За догадку ей спасибо, а теперь на выход. А он — думать. На самом-то деле, ублюдок не мог не понимать, что рано или поздно своими перфомансами лордовское внимание привлечет. Так или иначе. Хоть будет вывешивать Метку, хоть нет — в любом случае. На это повлиять не мог, зато мог повлиять на аврорат, который совсем выдохся в своем бессилии против пожирательских выходок. А если бы поняли, что убийства в этот раз — не просто резня ради резни, что стоит всё не за Пожирателями… вцепились бы побитыми дворнягами, изголодавшимися по разнообразию, в эту подачку из ниоткуда. Как глоток свежего воздуха: сделать хоть что-то толковое, разгадать загадку. Не факт, что получилось бы, но лишние носы, лезущие не в свое дело, секте явно не нужны. Переспав с этой мыслью — и неплохо в кои-то веки выспавшись, — Барти уже утром ещё раз прошелся более внимательно по календарю маглы, почистил её заметки, переписал их заново своим почерком. И отнес Темному Лорду. — Дат много… но лучше уж так, чем шанс один к тридцати, — отчитывался он, сложив руки за спиной. Докатился. Заговорил словами маглы. Лорд был слишком загружен своим делами, чтобы сейчас подробно на этом останавливаться, поэтому просто трансфигурировал себе копию календаря и отпустил с миром. Хоть без Круциатуса за чересчур пассивный подход на этот раз. — А, и, мой Лорд… — вспомнил Барти уже в дверях. — Насчет Черной Метки. Сектант ведь может её выпускать только для того, чтобы сбить министерских шавок со следа? — Да, вполне. Я к тому и склоняюсь. Отлично. Барти один тормозит. В его оправдание — очевиднейшее потому и не всегда приходит сразу на ум, потому что оно очевидно, копаешь неосознанно глубже, вместо того чтобы рыскать по поверхности. У маглы просто свежий, ещё не захламленный магическими нюансами взгляд. А Темный Лорд, ну… Темный Лорд. Что тут скажешь? По большому счету это прозрение ничего всё равно не меняло и никак на личность ублюдка не указывало, поэтому надо было продолжать искать. Но сперва пополнить в лавке свой небольшой склад зелий. Помимо него в этом салазароугодном заведении, пропахшем гнилыми травами и чем-то, похожим на дохлого скорпиона, еще маячил среди полок один старик и один… не старик. Барти, только мельком бросивший на фигуру неподалеку взгляд, зацепился за черные вихри прядей, скрывающих мужское лицо оттого, что тот наклонился к средней полке. Но Барти и так уже понимал, что за лицо. Острое, бледноватое и чуть помоложе остальных товарищей-сослуживцев. Барти не дал о себе знать, наоборот, сдвинулся поглубже в прореху между двумя стеллажами, чтобы пока понаблюдать. Потому что угол, в котором задержался Боул, был разделом с экспериментальными зельями. Более экспериментальными, чем настойка из слизня или что там было. Задержался Боул ненадолго. Подхватил пару склянок, зная, что выбирать — не присматривался, брал уже, наверное, не впервой, и пошел на кассу. Барти дождался, когда он скроется. Взглянул на полку, его интересовавшую. Здесь, кроме односложных этикеток, как у прочих известных всем склянок, были приклеены бумажки с пояснениями. И, если Барти верно углядел, Боул брал склянки зелья под названиями «третий контур» и «ихтиосома», заметки к которым гласили:       Третий контур — концентрат, обостряющий скрытые связи между живыми тканями и их магической наполненностью.       Ихтиосома — сыворотка, стабилизирующая магическое поле при нарушении жизненных ритмов, создает вторичную систему обмена для подмены частей живого организма. Барти с тяжелым вздохом запрокинул голову к потолку. Как вы все задрали-то, а. И Боул со своими темномагическими пристрастиями, и Причард со своими «делами», и Лестрейндж с охотой, и Селвин — самый подозрительный, потому что пока самый не подозрительный. Ещё Трэверс, о котором Барти пока ничего не знал и уже не уверен, что хочет знать. Да и Трэверса он, по правде, неосознанно списывал со счетов. И будет очень смеяться, если по иронии именно он в конце концов окажется главным мудаком. Когда Барти набрал, что ему было нужно, Боул всё ещё торчал у стойки: пустовала. Продавец отошел. — Какая встреча, — протянул Барти, будто только Боула заметил. Тот чуть повернул голову — и не разберешь, напряжен он стал вдруг или это его обычная замкнутость. — Крауч, — коротко бросил он в качестве приветствия. — Любопытный выбор, — указал Барти взглядом на склянки, кладя рядом на стойку локти. — Для себя или?.. Или для бедных маглов, например… — Просто изучаю. — Барти на его ответ вопросительно приподнял бровь. Боул дернул небрежно уголком губ, помедлил и только после пояснил: — Увлекся слегка алхимией, а это, ты должен знать, не только сложение ингредиентов. Разложение готовых зелий тоже. Балуюсь пока с разными. Барти кивнул с понимающим «м-м», хотя не то чтобы был так уж убежден. Со скрипом открылась дверь, и вышел, пыхтя то ли от недовольства, то ли от спешки и одышки, невысокий толстоватый продавец. — Извиняюсь, джентльмены. За ним из дверного проема, из этих служебных недр магазинчика, густо потянуло более насыщенным, чем прочие тут, запахом. Пока Боул рассчитывался, Барти немного нахмурился, пытаясь разобрать, почему запах вдруг какой-то непонятно — слишком уж — знакомый. — Что у вас там за вонь? — А? — Свечки что ли пачками жжете? Укладывая данные Боулом монеты в кассу, продавец повел покатыми плечами: — Вроде не жжем. Котлы только шпарят. Барти хотел уже было спросить, почему у них от котлов несет ладаном, но опомнился. Вовремя. Осознал, и это осознание вдруг пнуло под дых. Усилием воли Барти удержал непринужденный вид. Вместо того чтобы расхохотаться в голос или выстрелить себе Авадой в висок прямо здесь. — Могу пойти глянуть, чего там Спинни варит, если интересно. — Да нет, знаешь. Не надо. Показалось. Расплатившись горстью монет, Барти вышел из магазина — вместе с Боулом, тактично его подождавшим. Не очень тактично начавшем: — Есть у меня подозрение, что за зелье они там варят… — Ради Салазара, заткнись. Ещё пару минут назад бывший серьезностью во плоти, Боул с его ответа рассмеялся совсем по-мальчишески. Барти и сам себя почувствовал мальчишкой: всё больше и больше деградировал до уровня школьника. — Ну и что мне твой Салазар, — не унялся Боул, пока брели вдвоем по сумеречному Лютному. Напомнил: — Я с Когтеврана. — Соболезную. На распределении Барти тоже могли закинуть к чудакам — Шляпа хотела. Долго думала. Если бы не его детское желание пойти на факультет, где учился отец, даже не факт, что его занесло бы на Слизерин. И как бы тогда, интересно, повернули школьные годы… Познакомился бы с Блэком, Эйвери, Розье? Кто знает, был бы ли сейчас Пожирателем вообще? Мимо пожирательского гадюшника они как раз сейчас и проходили. — В Трещину? — предложил Боул, наклонив голову в направлении паба. Сам. Не убежал, не сослался на дела, а сам предложил. Что творится? Причин отказываться Барти, в общем-то, не видел. Если непривычно-колкий-зараза Боул не будет снова поднимать тему любовных зелий, кипящих в подвале той дыры… — Пошли. *** Двадцатое октября. Две недели с момента четвертого убийства. Не оправдали себя уже несколько намеченных Софией дат, но впереди ещё уйма других. Например, завтра. Или через шесть дней. София разглядывала свою доску в трейлере и не могла отделаться от дурного предчувствия. Это могло быть и её обычной постоянной тревожностью, конечно. Ей всюду мерещилась опасность. Чем больший растягивался перерыв между убийствами, тем сильнее это чувство, что следующее уже близко, уже вот-вот… Зная о наличии у секты каких-то ключей, благодаря которым они могут появляться и исчезать, как колдуны, София порой осторожничала едва не до мании. Заходила за любые углы, только предварительно проверив, что там нет никого. Обходила стороной незнакомцев и не давала им к себе прикасаться даже случайно — избегала этого и прежде, но теперь особенно, ведь вдруг любой из прохожих окажется сектантом без маски, которому достаточно просто схватить её за руку и исчезнуть вместе с ней? Доходило до абсурда, хотя даже неизвестно, ведут ли они за ней всё ещё охоту. Могли бросить это неблагодарное дело. Жертв для ритуалов вокруг — безграничный простор, и раз уж не получается с одной конкретной «дрянью»… зачем рисковать? Где-то там хромает же сейчас этот козел с простреленной ногой. Если колдун-номер-два его не подлечил, то любопытно даже, как ему пришлось оправдываться перед окружением, никак с колдовством не связанным. Свет в фургон, из-за преград в виде облепивших его деревьев и кустов, едва продирался, а ещё и сгущались вдовесок сумерки, поэтому сидеть здесь было всё меньше смысла. Пора бы собираться домой. Волоча велосипед по корням, София размышляла, что будет делать, когда начнутся проливные дожди, которые размоют тропинки и изроют всё грязевыми болотами. Пешком ходить несколько миль — мало приятного, а не ходить она не могла. Трейлер — уголок чего-то своего. И прямая связь с Лиссой. Нечто для Софии сакральное, только ещё и уединенное, в отличие от церкви, где она могла посидеть одна лишь после закрытия. Мерзнущие руки стиснулись плотнее на руле из-за беглой мысли, что уже дважды происходило «в церкви после закрытия». Неужели София не может просто не думать о колдуне? Никак, никаким боком, совсем не думать? Это унизительно. Она для него вроде занозы, которую он только рад будет выбросить, когда всё закончится. А он? Если он вдруг смилостивится и не добьет её, когда поймает культиста, что она дальше будет делать? Без Лиссы, без Фокли, без него? Если даже в эти незначительные периоды его отсутствия ей… скучно? Не по себе? На языке зудело «одиноко», но это неправильное, неуместное, нелепое слово. У неё есть семья и Его — Святого Духа — присутствие в душе. Что ещё надо… Уже выбравшаяся на тропинку, где могла не везти велосипед, а спокойно ехать, София, из-за всех этих вопросов в голове, толком и не смотрела под колеса. Крутила педали, пересекая высушенный холодами лес. Тусклая оранжевизна проносилась мимо. Шуршали под колесами листья и ветки, поскрипывала несмазанная цепь, и мысли-мысли-мысли… Оказались чреваты. София не поняла, что случилось. Не успела. Колесо напоролось на что-то, велосипед тряхануло так, что сидение отбило бедренную кость, и повело юзом в сторону. София попыталась вывернуть руль. Не поддался. Тормоза, издавшие пронзительный визг, тоже не помогли. Хотела или нет, а пришлось пропахать боком землю. И плечом, и бедром, и ободравшимися ладонями. Велосипед придавил одну ногу, и София спихнула его сразу же, чтобы проверить, ощупать, — вроде бы не сломала. Ей же мало приключений с колдунами. Продолжала калечить себя самостоятельно. То ли не заметила корни, увившие тропу, то ли колесо нырнуло в углубление… думала София, пока не различила глухой шипящий звук. От шины. Резина выпускала воздух и постепенно оседала, морщилась, чем-то пробитая. Лишь теперь — не от потери контроля, не от падения, а только сейчас — сердце застучало дробью по ребрам. Ещё не вставая полностью с земли, София подорвалась к месту на тропинке рядом, где колесо взбесилось. Рукой сгребла в сторону шуршащий ворох листьев. И едва не наткнулась пальцами на шипы, торчащие из земли, как выставленные самим лесом клыки. Но не лес, очевидно, не лес. Конечно, нет. Не он выставил ловушку. — Ну наконец-то. Из-за деревьев — мужской голос. К счастью или нет, не искаженный, а совершенно обычный, человечий, доносящийся из-под нечеловечьего лика. — Я уже думал, до ночи торчать будем. Говорил только волк, но был здесь… Не только он. Далеко не он один. По-прежнему не поднявшаяся, София озиралась, напарываясь взглядом на всё больше фигур, появляющихся ленивой поступью из-за деревьев. Здесь, в сумеречном лесу, зверолицые существа практически сливались с обстановкой, как правильно легшая деталь пазла. Их естественная среда обитания. Рысья, медвежья, кабанья и лисья маски, помимо волчьей. Всего — пятеро. О, господи… Олень мертв, а значит под началом культиста осталось всего девять зверей. А значит, по одну её душу пришло больше половины секты. Барабан револьвера полон, но это лишь шесть пуль. С меткостью Софии — ей нужно по меньшей мере пули три на мишень, чтобы хоть раз попасть. Она встала на ноги, качнувшись. Рука скользнула к воротнику расстегнутой куртки, к цепочке, но сможет ли она их заболтать, пока колдун не появится? Круг всё смыкался: петлей на её шее. Каждым шагом, делающим их ближе и ближе, сокращающим прорехи между ними, и пока те не исчезли совсем, разумнее всего было… Бежать. Прямо в одну из прорех — между рысью и медведем — глубже в лес. Не по расчищенным тропам, а влетая в гущу бурелома, сплошную кучу валежника и переплетенных сучьев, захлеставшим по ней со всех сторон. Нырнула под одно из тонких бревен, перепрыгнула другие два. Выкрадывая себе лишние секунды форы, потому что она мельче и ей проще. Если без преград, если нестись просто по прямой — догонят за секунды. Мало того что она к бегу не приспособлена, так у них всех ещё и ноги длиннее, один их шаг больше, чем её три. И тем не менее София бежала. Вырвалась из дебрей поваленных бревен чересчур быстро, и оставалось теперь вперед, не оглядываясь. София слышала их перекрикивания, но не могла различить. Зато смех. Увязавшийся за ней по пятам, разносящийся по лесу, забивающий слух вместе с бешеным пульсом. Её треснутому рассудку чудился каким-то животным кличем. Если в них проснулся охотничий азарт… Если её не отволокут на заклание к культисту? Если сразу разорвут когтями в клочья, как пойманного ягненка? На бегу она попыталась рукой подцепить цепочку, но это её тут же сильно замедлило. Боже. Потом, ладно. Сперва хотя бы оторваться, хоть немного. У неё и так ужасной резью кололо в боку. Уже. А прошло сколько, минута, полторы? Если даже ей дышать тяжело, то каково им с мертвыми шкурами на лице? Это же должно их замедлить? Затрудняло дыхание, урезало поле зрения, проще угодить в ямы или нарваться на корни… Её ноги жили своей жизнью, невообразимым автоматизмом огибая все природные преграды. Те летели вокруг рваными кадрами: стволы, ветки, заросли. Однообразная каша, поэтому когда в неё вторглись силуэты — София заметила сразу. Догнали. Один, второй… София резко свернула, почти вслепую, и едва не налетела на третьего. Загоняли её в треугольник. Вильнула снова вбок и тут же ускорилась, ещё больше, насколько возможно, потому что этот третий уцепился хвостом. Приходилось выдирать из неприспособленных конечностей всё, что они могли дать. Никогда так быстро не бежала. Даже когда ускользнула от Тернеров летом — тогда колдун и не пытался её догнать, а сейчас, Господи, как ускориться ещё? Это походило на сон, где, как бы ни пыталась, преследователь всё равно быстрее. Дышал в затылок. Вот-вот. Руку до неё протянуть. Мышцы выжаты до предела, челюсть стиснута, воздух уже не укладывался в грудную клетку, а в голове грохотало одно только примитивное желание. Споткнитесь вы уже. Упадите, ноги себе переломайте, головы разбейте в смятку. Ну пожалуйста! За плечо цапнула тяжелая лапа. Волк. Схватил, дернул на себя, насильно сбивая из набранной скорости, отчего едва не заплелись клубком ноги и вырвался из груди жалобный стон. — Попалась. София отчаянно рванулась в хватке, забрыкалась, пытаясь отцепить от себя мужские клешни. Не получалось. Сковывал ей движения, её руки, не могла даже дотянуться до револьвера или креста. Осенний воздух каждым рваным вздохом подирал по горлу. От волчьей маски тянуло гнилостным запахом. Лес шел пятнами, но София видела — двух других. Кабан и рысь. В отдалении, потому что этот вырвался вперед, а теперь те ещё и замедлились, перешли на шаг, ведь смысла надрываться больше нет. Попалась. Нет-нет-нет… нет, нельзя. Нужно высвободиться, пока не добрели. Дойдут — и без шансов. Выбираться из захватов София не умела и драться — куда ей, дочери священника — тоже, но есть в том, что её преследователи были мужчинами, один единственный плюс. Отчаявшись, она попросту пнула человековолка коленом в промежность. Его с глухом стоном чуть согнуло, одна его рука отпустилась, другая — сцепилась крепче на её локте, и София, кое-как провернувшись, укусила. Со всей силы сомкнула челюсть на грубой кисти. — Сука, — просипел он, пальцы рефлекторно ослабли. София оттолкнула его от себя и сорвалась с места — адреналин гнал дальше, прочь, прочь, урывая крошечный шанс. Дальше и дальше, сколько уже ярдов она пробежала?.. Нарвалась на очередные еловые заросли, целую гущу, продралась через них, а за ними — обрыв. Едва не кубарем вниз, в канаву, ботинками врезаясь в рыхлую землю и мох, прямиком в небольшую нишу между стволами, в которой можно было затаиться хоть на секунду. Голоса и шаги тех двух других, бросившихся в погоню, пронеслись мимо. Не заметили её. Слава Богу. Если ещё двое — медведь и лис, кажется, — неизвестно где шаставшие, нагрянут с другой стороны, то сразу её заметят, поэтому останавливаться нельзя. Как бы ни сводило бедра и икры судорогой от напряжения. Сердце пульсировало в ногах, горле, даже кончиках пальцев, всё тело — одно сплошное биение кровотока. И ботинки, и куртка стали весить будто на несколько фунтов больше. Бежать уже невозможно. Ушибленное бедро напомнило наконец о себе. София едва не хромала, пока пробиралась дальше по лесу шаткой поступью, озираясь, высматривая маски в полумраке вечернего леса. Попутно смогла наконец вытащить цепочку из-за ворота. Пальцы коснулись крестика. Ещё не сжали, сжать не дал звук. Хруст ветки рядом. София мигом обернулась, и сразу — удар. Онемела скула, рот затопило железным вкусом: зубы зажали щеку изнутри. Её увело в сторону, дезориентировало, но не уронило на землю. Устояла. Качнулась, и волосы растрепанной завесой упали на лицо, перекрыли зрение. Поэтому морду преследователя она увидела, только когда он схватил её за края расстегнутой куртки и впечатал спиной в ближайшее дерево. Затылок ударился о кору ствола. Глаза впились в лисью маску. Рыжий, заляпанный старой, уже бурой кровью мех. Неровные черные стежки, заштопавшие кромку засохшего мяса вокруг. Обдало вонью мертвечины, и София захлебнулась этим запахом, паникой, потому что сон. Вспомнила сон — лисью пасть, разодравшую ей клыками горло, что вспыхнуло сейчас выдуманной болью. На этот раз её руки не были скованы, но и подвластны ей словно не были. Не ей. Ужасу — бездумному рефлексу. Тяжесть, переложенная из кармана в ладонь, осознаваемая лишь краем сознания Рукоять. Курок. Дуло в упор под ребра. Спусковой крючок. И выстрел. Оглушил и пронесся раскатом эха по лесу. Оружие дернулось отдачей, вырывая из секундного помутнения. Оборачиваясь в её руке вмиг увеличившейся, неподъемной тяжестью. Как только София осознала. Что она… Нет. Не может этого быть. Что она сделала? Пуля прошила тело навылет — брызгами крови за его спиной. Окропили сухие ветки кустов и траву, на которую он, по инерции, отступил назад. Земля шуршала под его заплетавшимися ногами, но этот шорох тонул в звоне, оставшемся в заложенных ушах. Кроме звона — ничего. Тишина. Ни звука, ни пульса, у неё самой остановилось сердце. Будто ей всадили кусок раскаленного свинца в живот, как открылась зажитая рана, едва не отправившая её на тот свет. Его ладонь легла на дыру в теле, то ли пережать, то ли спрятать и притвориться, что ничего нет, ничего не случилось. София видела это в оторопело распахнутых глазах, в животных прорезях глазниц, это недоумение — и страх. Уже вернувший ему — этому чудищу — намек на человеческий облик. А затем он и вовсе содрал её с себя, эту маску. Этот мертвый лисий слой. Потому что дышать, похоже, в нем уже невозможно. Незнакомое, но очень юное, худое, веснушчатое лицо. Милостивый… Боже. Едва ли старше её. Смотрел на ширящуюся рану испуганным, растерянным мальчиком. Уже не лис, не зверь, не убийца. Такой же, как она, человек, угодивший во всю эту паутинную сеть, сплетенную колдунами. Она же не хотела… не хотела. Вредить не-колдунам. Ранить, защищаясь, — да. Но не так. Не сквозным — летальным — ранением. Повалившим совсем ослабевшего парня мешком на землю, где он сложился напополам, свернулся беспомощным, тяжело дышащим клубком. Нужно бежать. Уносить ноги, не оглядываясь, пока на выстрел не сбежались остальные. Оставить на потом мысли, эмоции, молитвы, она же умела, знала, как отбрасывать всё ненужное, только бы сперва выжить. Ботинки всё так и приклеило намертво к земле, немигающий взгляд — к красному пятну. Набиралось под его телом уже целой лужей, которая почти мгновенно, темнея, впитывалась, проникала в почву отвратительным удобрением. У Софии всё полыхал перед глазами этот красный, не только кровь, но словно бы пламя, адский огонь, застилавший зрение, рассудок, весь лес вокруг. Эта Преисподняя, что теперь точно её ждёт, потому что… убийство. Господи. Убийство. Приковало её спину гвоздями — самой мыслью — к дереву, как к распятию. Пробивая и сердце, и легкие, потому что иначе почему, почему так сложно дышать? Трясущейся рукой София нашарила крестик, сомкнула наконец на нём пальцы. Судорожно сжимала, молясь, взывая. Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Приди. *** Понедельник — день тяжелый, поэтому вечер только начался, а в Трещине уже аншлаг. Из-за отсутствия окон на закопченных перегаром кривых стенах здесь и так всегда как ночью. Рыжеватый свет от свечей ползал по картам, уже пропахшим от сигаретного дыма. Барти лениво приподнял края двух своих на столе: глянул, что ему нараздавали. Сдержался, чтобы не цокнуть языком. У других, похоже, тоже не густо. — Я пас, — сбросил Боул, даже не пытаясь. Вот она, ходячая рациональность. Не совался лишний раз, не рисковал. Зарплата клерка не позволяет? Зато как на баловство с сомнительными зельями тратиться, так кошелек у него бездонный. Пиритс последовал его примеру. Барти и ещё пятеро таких же недоумков — Трэверс, Причард, Селвин, Джагсон и Лестрейндж, — наоборот вошли в игру. Трое ставку уравняли. Джагсон, Селвин и Трэверс повысили. Тц. — Мне не нравится, что Крауч молчит, — заметил Причард и отпил из бокала. А Лестрейндж, скотина, припомнил, сбивая пепел в пепельницу: — О, он последнее время частенько молчит. — Тебе бы, Рабастан, тоже не помешало, — дружелюбно улыбнулся Барти. Следующий круг, вскрывший лицом вверх три карты на столе, только подтвердил, что ловить Барти нечего, а эти ещё и принялись опять повышать… то ли блефовали, то ли правда насобирали себе там что-то толковое. Почуяв неладное, Причард предпочел не идти дальше и благоразумно слиться: — Пас. И Барти бы тоже, по-хорошему. Но ставку он — так сказать, заряжаясь общим энтузиазмом — повысил. Открылась четвертая карта на столе. М-да. Лежали в окружении бокалов и монетных башенок. Насмехались — буквально. Двигались же. Бубновая дама вскидывала то одну, то другую бровь, обмахивая себя раздраженно веером, валет скучающе ковырялся в своем оружии. Хуже только если б ещё плевали в игроков. Ситуацию надо было спасать, и Барти, ни секунды не пораздумав, сдвинул всю свою стопку монет — и личных, и уже чуток навыигранных, — в общий банк. Трэверс, намеревавшийся поднести бокал ко рту, его не донес. Застыл. Джагсон почти в ту же скинул карты без задней мысли в пас. Рабастан посмотрел на Барти, внимательно посмотрел, но в ответ получил только подначивающе приподнятые брови. Ну так? Со вздохом тоже сбросил. — Ого, — хмыкнул Селвин, не поднимая со своих карт глаз. — Чтобы Лестрейндж пасовал… — Можете рисковать, но этому раздолбаю всегда везет. — Или блефует, — встрял Причард, и Барти еле удержался, чтобы не пнуть его хорошенько под столом. Раз уж спасовал, сидел бы и помалкивал. Но ляпнуть это вслух — себя же выдать, поэтому Барти только расслабленно положил руку на спинку углового диванчика: — Вам решать, — сказал он ещё двум не вышедшим. Трэверс — азартный гад и чаще шел до последнего. А Селвин из тех ненормальных, что высчитывают карты, вероятности, шансы поймать нужную масть на следующем заходе. Боул такой же, и если бы не вышел сразу, сидели бы сейчас два математика. Может быть, наблюдая со стороны, уже и догадался, что к чему. Барти скосил на него взгляд. Да. Ухмылялся еле заметно уголком губ, чересчур увлеченно разглядывая дно бокала. Сученыш. Хотя бы молчал. Те двое всё так и сидели, думали, взвешивали. Трэверс задумчиво подкидывал сикль, бликующий от свечей, пока наконец не сдался: — Нахрен тебя, Крауч. Пас. Барти перевел взгляд на последнего оставшегося. Селвин всё крутил свои вычислительные шестеренки в голове, гипнотизируя карты — то свои две, то выложенные на столе четыре, — но знать стопроцентно, что там у соперника, всё равно нельзя. Тихо постукивали монеты: задумчиво перебирал свою башню свободной рукой, то подцепляя верхние, то отпуская. Наконец, поднял глаза на Барти. Прямо как Лестрейндж, всмотрелся, как будто по лицу всё могли прочитать. Но Рабастану это ничего не дало. А Селвин покопался подольше. Держали этот застоявшийся зрительный контакт в тишине, пока наконец не прозвучало: — Пас, — так и не отводя взгляд. — Вскрывайся. Вскрываться необязательно, Барти мог отказаться, чтобы сохранить интригу и нотку недосказанности, но очень уж ему хотелось видеть их лица. Поэтому стащил ладонью со стола две свои карты, лежавшие рубашками вверх, зажал двумя пальцами — и повернул. Полюбоваться. Двойка и семерка. — Ну и мразь же ты, — тяжко выдохнул Трэверс. — Так приятно, господа, что вы в меня верили, — расплывшись довольной ухмылкой, подвинул Барти к себе магией выигранные ставки. Причард, закуривая сигарету, припомнил: — А я говорил. Рабастан встал из-за стола: — Пойду возьму ещё выпить. — Во что-нибудь другое? — вклинился отсидевшийся без дела Боул. — Бридж? — Не-а… — протянул Джагсон. Уже в изрядном подпитии: безработный, завалился сюда раньше остальных. — Я не хочу думать. — Ты никогда не хочешь думать, — любезно заметил Селвин, мешая колоду. — В нокаут тогда? — предложение Пиритса. Отвергнутое Причардом: — Да ну, это совсем для малышни. — А мы-то тут все с двумя высшими образованиями сидим, — фыркнул Барти. — Давайте не выпендривайтесь, игр на такую ораву не так много. Игрался нокаут всемером, поэтому решено было Лестрейнджа для первого кона не ждать. На этот раз Барти с картами удивительно везло. Вовремя, потому что тут уже не поблефуешь: что выдали, то выдали, а ему колода удачно отсыпала несколько козырей. Хотя и без них спокойно перебивал ту мелочь, что швырялась по очереди на стол. Оставалось две карты на руках. Шел к победе уже в первом же раунде, казалось бы. Если бы не неожиданно полыхнувший угольком жара крестик под рукавом. В пабе душно, не проветривалось, свечи эти плавило горячим воском, так ещё и всех жарило от крепкого пойла, сидели как в теплице, и ему могло показаться. Барти просунул пальцы под ткань, коснуться металла — и обжечься теплом. Взаправду. Накаленный. — Что ты там, тузы в рукавах прячешь? — между делом заметил Причард, всевидящая затычка. Очередь по часовой стрелке уже дошла до Барти, ему бы выкидывать карту, и он выкинул — обе свои, рубашками вверх. — Эй-эй-эй, ты куда это? — среагировал тут же Трэверс, когда Барти поднялся, быстро накидывая на себя мантию. — Уступаю место Лестрейнджу. — Среди хода? — изогнул Боул бровь. — Доиграл бы раунд сначала. — Карты, похоже, не задались, а кому нравится проигрывать, да, Крауч? Навыигрывал и решил вовремя ретироваться, пока не проиграл всё обратно. Такой ты остряк, Селвин. Говорил не то чтобы всерьез, не глядя на него, а только поправляя свои карты с усмешкой, но Барти всё равно — чтобы отвалили — кинул на стол со звоном несколько монет: — Считайте за проигрыш. И двинулся через тесное пространство почти впритык расставленных столов на выход. — Уже второй раз куда-то подрывается, — озвучил уже где-то за спиной Трэверс, хотя Трэверса, насколько ему помнится, на том собрании не было. Думал Барти сейчас не об этом — о проклятом кресте. Тот всё пёк руку, подгоняя. Что там у неё опять, Мерлин Всемогущий? Если опять какой-нибудь гребаный календарик… Но ломание пальцев, как он уже понял, её всё-таки не особо прельщало, несмотря на все её бравады, а значит вряд ли она выдергивает его просто так. Опять кучка фриков? Культист? За мыслями он, огибая столы и натягивая попутно перчатки, не заметил преграду. Задел плечом невовремя отлипшего уже от барной стойки Лестрейнджа, что едва не разлил от столкновения виски. — Ты куда так летишь? — Да твою ж мать, — пробормотал на секунду затормозивший из-за этого Барти и просто направился дальше, чувствуя взгляд Лестрейнджа затылком. Бегом по лестнице наверх, на улицу, и сразу — трансгрессировать. От скачка температур, из душной норы сразу в стылый октябрь, замельтешило точками перед глазами, но Барти проморгался, и первое, что увидел — деревья. Изломанные бревна, опавшая гниющая листва на земле, на которой свернулось чье-то тело. Отправная точка, а дальше взглядом по короткому маршруту: тело — валяющаяся рядом маска, а именно оскал дохлой лисы — и наконец девчонка. Уселась у одного из деревьев. Одной рукой обнимала коленки, второй всё ещё крепко держала крестик. Судя по всему, даже не заметила, что Барти уже появился. Рядом лежал пистолет, на животе у сектанта дыра, вывод напрашивался сам собой, но… Когда успела? Барти выскочил за минуту-две. Как её вообще сюда занесло? Он осмотрелся: чащу уже замалевали поздние сумерки, съевшие весь дневной свет полумраком, ещё и стелился легкий туман дополнительной мутной пленкой. Но никого больше видно, вроде, не было. Барти удостоверился Гоменумом Ревелио — пусто. Поблизости никого. — Я убила его? Внезапно. Всё-таки заметила его приход. Крест всё так и не отпускала. Не смотрела ни на Барти, ни на труп, всё только в одну точку невидящим взглядом. Из-за этого такая никакая? Из-за одного подстреленного болвана? Нашла проблему. После убийства её дорогой соседки и то намного бодрее была. Или это другое? Барти бы не очень надеялся на живучесть щуплого паренька, но всё же — сам не понял зачем — опустился на корточки рядом с ним. Изо рта на мальчишескую редкую щетину стекала струйка крови, густая, почти черная при таком освещении. Бледные щеки ввалились, а веки… прикрытые, дрожали. И подбородок дрожал. И плечи — еле-еле, но драно шевелились от беззвучных вздохов. Живой. Надо же. На последнем издыхании, буквально пара вдохов ещё, и откинется, и это пустило ход мыслей в бег. Можно его залатать, чтобы привести к Лорду как живое доказательство. Но вряд ли успеет. Перемещать его точно нельзя, не переживет, а пока позовет Винки, пока та метнется за бадьяном — этот уже не дотянет. Можно попытаться залезть в его голову. Для этого привести сперва в чувства, отхлестав по щекам, потому что в бессознательный разум не заглянешь. Но вряд ли успеет. Шанс, что Барти успеет вдоволь покопаться у него в голове, мизерный, зато шанс, что за эти секунды он уже помрет, где-то под сотню. И ляжет этот грех тяжким грузом на — уже не очень-то чистую — душу маглы. Барти повернул снова к ней голову. Два разных человека с той дурной, что нагло заявилась к нему домой и что-то ему предъявляла. Ему думалось, что он видел её уже во всех состояниях, но такую омертвелость, кажется, ни разу. Рыжий не-жилец и то поживее будет. Ничего подобного ни во время резни летом, ни уже после, в сентябре, ни после смерти её собаки даже. Там хоть плакала. Сейчас одно ничего в глазах. Или что это, последняя капля? Копилось-копилось — и добило? Добитая она ему мало чем будет полезна. Если останется вот такой — при следующей встрече с сектой добровольно руки сложит. Сама же к культисту шагнет. Додумалась же, Салазар, сесть и сидеть, хотя очень вряд ли на неё напал один только рыжий. Очевидно, должны быть и другие, уже разбежались, может, улизнули опять через портключи, раз уж Ревелио никого не показало, но ведь не сразу. А если бы нашли раньше, чем Барти? Если бы он задержался в пабе подольше? Пришли бы и забрали. Спокойно, без сопротивления, без проблем. Забрали бы единственное звено между ним и сектой — более живой их частью — на данный момент. Убедив себя этими рассуждениями в разумности своего сомнительного решения, Барти вздохнул и, прокрутив задумчиво палочку в пальцах, резко ею дернул в воздухе. Кожа и мясо на глотке разошлись, смявшись по краям, как бумагой, тут же обильно смоченной кровью. Та хлынула сначала всплеском, коротко прыснувшим на землю, а затем и более ровным, густым потоком. Рыжий задергался, последними судорогами и хрипами. Но очень скоро затих. Даже громкие предсмертные звуки не вывели девчонку из оцепенения. Даже не взглянула — ни на дюйм взгляд не сдвинула. Барти поднялся. Неторопливо подошел к ней. С высоты его роста, свернувшаяся на земле, казалась ещё более мелкой. Совсем малым дитем. Его появление всё-таки увидела, хоть и смотрела куда-то на уровень его ботинок. Хотела повторить вопрос: — Я его… — Нет, — прервал он. — Я убил. О, теперь она очнулась. Вскинула взгляд — к его лицу. По-прежнему не моргающий, ничего не понимающий, всё ещё головой не здесь, а у себя в Аду или куда она, по её мнению, попадет. Одним вопросом в её голубых лужах: что ты сделал? Секунду буквально спрашивала его глазами, но после перевела вбок — на тело с разрезанным горлом. Её умственным способностям Барти сейчас не особо доверял, поэтому, чтобы наверняка, докинул: — Ещё дышал. А девчонка как будто бы и не дышала сама всё это время, так надрывно прозвучал этот последовавший судорожный вздох. Ожила наконец. Часто заморгала, опустила плечи, отпустила коленки и крест. Ну, слава Мерлину. Столько драмы на пустом месте. У него этот обряд инициации в ряды убийц пришелся намного легче. Не без дрожащих рук, ему было-то восемнадцать лет, но смотрел он тогда на эти вымазанные кровью руки и вместе с ужасом испытывал эйфорию. Адреналин, бешенство, приятно греющие внутренности. Перепачкался тогда кровью, потому что первого своего на счету убил не Непростительным. У него не получилось. Темный Лорд так хвалил его дуэльные умения, а банальная Авада не получалась. Желания убить ведь у него не было. Угодить Лорду — да, но не убивать, поэтому палочка не слушалась. Лорд забрал её тогда своей костлявой рукой у него из пальцев. И вложил взамен нож. Можно было и магией, конечно, необязательно же Авадой, а каким-нибудь Режущим спокойно, но это бы не дало нужную порцию… вовлеченности. Которая хлещет через край, когда чувствуешь собственной рукой, всаживая лезвие, это сопротивление чужих мышц. Когда жертва прямо перед тобой — и не отвернуться. Только смотреть в глаза и продолжать вонзать нож, потому что одного раза оказалось недостаточно. Выдергивать и вгонять с мокрым звуком обратно, снова и снова, пока плоть расходилась так легко, будто обычная подушка, напичканная чем-то красным, горячим наполнителем, брызжущим на руки, на лицо, на одежду — во все стороны. Каждым ударом всё дальше от отца и ближе к Темному Лорду. Раздвигал прутья клетки, в которой тух всю жизнь. Не самим убийством вшивого магла даже, а убийством себя, себя прежнего, папенькиного сыночка, трясущегося за недостижимое отцовское одобрение. Сносило и крышу, и картину мира напрочь. Один раз стоило переступить эту черту, и Непростительные пошли как по маслу, и Лорду уже не нужно было контролировать процесс. Не на всех первых убийствах своих подчиненных он вообще присутствовал лично, Барти это знал. Более того, даже не всех заставлял убить в качестве подтверждения преданности. Барти был удостоен такой чести, как он рассудил уже потом, лишь потому что ему причин доверять было меньше всего. У него не было за спиной целого поколения родственничков, верного Лорду, не было прямых рычагов давления, он мог сдать их всех дорогому отцу в любой момент. Но уж не после своих же преступлений, очевидно. Сдал бы сослуживцев — сдал бы и себя. Не то чтобы вообще у Барти возникали подобные искушения, но он был и не прочь предоставлять Лорду доказательства своей верности. Ему было не в тягость. В отличие от какой-нибудь Розье, что ещё четыре года назад ходила на рейды как на собственную казнь. Подобно этой вот магле, предпочитала заныкаться где-нибудь и переждать, пока Барти или ещё кто-нибудь не пинали её идти делать свою работу. Зато сейчас вон как умело режет что маглов, что орденовцев. Побольше практики, и всё. Заявлять об этом девчонке он пока не стал, только наклонился и подхватил её за локоть. Поставил на ноги, а то сама оклемается невесть когда, не весь же вечер ему тут стоять и ждать. Для опоры она и сама рефлекторно схватилась рукой за его плечо, но даже когда стояла уже вроде прочно — не отпустила. Наоборот. Сцепила на его мантии пальцы и второй руки тоже. Потрепанная и бледная как смерть, держалась за него, как будто, Мерлин, рухнет, если отпустить. Можно бы поязвить, это уже более безопасная сейчас тема по сравнению с её непонятными отношениями с Богом… но он и рта раскрыть не успел. Девчонка лишила его — его — дара речи. Уткнувшись лицом в его мантию. Дрожа, хватаясь пальцами за его руки выше локтей, прижалась к нему. Барти не понял. Что это вообще… Растерялся. Моргнул, глядя ей за спину. Не знал, как реагировать, и ещё больше не знал, почему не среагировал сразу. Не оттолкнул её или хоть на шаг назад не отступил, да что угодно, только не стоять и не позволять этому происходить. И если бездействие ещё можно было объяснить банальным ступором — не каждый день к нему липнут малолетние маглы, — то другое ступором не объяснишь. Зачем и почему он, поколебавшись, медленно поднял свободную от палочки руку. Опустил на её макушку. Черная перчатка легла контрастом на растрепанную светлую голову, которую его ладонь накрывала почти полностью. Ну, в конце концов… животных же каких-нибудь гладят? Но, Мерлин, магла… Имела бы совесть. Эгоистка. Как ему убивать её потом, когда найдут ублюдка, после таких выходок? Всё равно что поднять руку на питомца. Ему, возможно, стоило бы уже прекращать её сравнивать со всевозможным зверьем, учитывая всё, что уже с девчонкой делал. Если не хотел в край озоофилиться. Пальцы у него немного сжались, и это ничего не значило, да он по сути и не погладил её даже, так, удержал просто на месте, чтобы ничего более идиотского не вытворила… или, может, это он так голову порывался ей открутить… Барти почти мученически вздохнул: — Ты, — выдохнул, — сдурела что ли. Окончательно. Сектанты, может, её об дерево приложили? Отбили с концами мозг? А он? Он что делал? Ответа, разумеется, не последовало. Девчонка вцепилась ещё крепче, как в какого-нибудь защитничка, хотя он — к её сведению! — буквально только что вспоминал, с каким упоением кромсал магла, такого же, как она. Тот же вид. То же абсолютное ничтожество. Чем она лучше? Что за чушь. Что за… Ладонь так и не убирал. Наоборот, провел задумчиво большим пальцем, шурша кожей перчатки по мягким прядям. Так и не дождавшись реакции, Барти опустил ниже голову, чуть склонившись к уху: — Ты же в курсе, что, когда найду маньяка, я тебя всё равно выпотрошу? Её макушка под его рукой шевельнулась — девчонка кивнула. Чудно. Просто — черт побери — великолепно. Его бесило примерно всё в этот момент. Но больше всего раздражало, что это дрожащее тело, жмущееся к нему, не раздражало, как должно. Только скрипело чем-то внутри, давило на что-то давно зацементированное, и оно издавало сигнал тревоги, мол, одумайся, кретин, ты что делаешь-то вообще… А она всё не отлипала, долбаная пиявка. К его же сожалению, не настолько отвратительная для подобного сравнения. Хрупкая, теплая, и от волос пахло… ну, очевидно. Ладаном. Мысль о сегодняшнем магазинчике и нелепых зельях, источавших такой же запах, — наконец — стеганула по нему пощечиной. — Ну всё, хватит, я не мать Тереза. Или кого там её сородичи почитают. Отстранился, и её пальцы невольно расцепились. — Сколько их ещё было? — Он кивнул на труп. — Кроме этого. — Ещё четверо. Пять сектантов, значит. Магла в детстве Жидкой удачи наглоталась или какого черта она жива-то все еще? Пока она поднимала с земли пистолет, Барти пустил в окровавленное тело несколько заклинаний, на всякий случай. Убрал в три движения и труп, и маску, и кровь, и спросил заодно: — Сможешь показать, где напали? Если напали не где-то рядом, а вдалеке, то Ревелио мог просто не захватить их в свой радиус. Мало ли бродят ещё здесь где-нибудь… Девчонка неуверенно оглянулась в попытке сориентироваться. Наползающая мгла могла сбивать с толку, меняя всю лесную палитру, но в конечном счете магла всё-таки кивнула. И побрела. Барти следом. Шли, хрустя ветками и листьями под ногами. То вверх по оврагу, то через какие-то дебри. Она — впереди, он — на расстоянии нескольких ярдов, не упуская из виду молча плетущуюся фигуру, и Мерлин упаси узнать, что там сейчас творилось в её голове. Время от времени он прогонял округу чарами обнаружения, но те всё так ничего и не цепляли. Лес глухой. И вечерел всё больше, смыкая над ними непроглядную темень. Это магле мешало, иногда тормозила, на развилках стояла и размышляла, куда дальше, и учитывая, сколько они уже плетутся, счесть бы, что эта гениальная попросту заблудилась. Но выбирала она в конечном счете путь относительно уверенно. Шла и шла. Они что тут, марафон целый пробежали? Время тянулось дольше, чем было, скорее из-за скуки и, может, настороженности, с какой он ждал признаков жизни от секты, а на деле заняло это всё где-то не больше минут двадцати. Сумерки все равно поглощались шустро, поэтому под конец стало совсем ни черта не видно: Барти зажег Люмос. Изначально не хотел, чтобы не спугнуть потенциальный зверинец, но всё равно Ревелио так никого и не показало. Даже когда уже пришли: — Здесь, — заявила магла, останавливаясь у тропы, выбеленной его Люмосом. По-прежнему ни души — только потерпевший крушение жалкий велосипед. Ясно. Зря потраченное время. Учитывая альтернативу — тратить это же время и деньги за игральным столом, — не велика потеря. Зато проверил. Бестолково было бы просто уйти из леса, не убедившись, что не осталось никого из несостоявшихся похитителей. Магла уже подняла с земли велосипед, не уселась на него, а просто попыталась хоть покатить его по тропе — не поддался. Сдутое колесо упрямилось, скрежетало, шина сплющилась и совсем вминалась под весом руля в землю. До дома его так волочить собирается? Если и собиралась, то передумала уже на втором шаге. Обернулась к Барти. Не сразу, но — через усилие над собой — неохотно решилась: — Ты можешь починить?.. — смущенно, неловко переминаясь с ноги на ногу, сама понимая, насколько нелепая это просьба. Ещё смотрела виновато, робко, как будто сама же колесо и продырявила. Бледная, на щеке расцветали полоски царапин — от веток, скорее всего. Разлохмаченная и потерянная. Сама на себя не похожа. Барти со вздохом отвел взгляд и покачал головой — не отказываясь, а попросту не веря. Вот что ему с ней делать? Может. И велосипед починить, и кишки ублюдку со всей его сворой фриков выпустить, когда найдет. А он — такими темпами, возможно, не прям уж скоро, но — рано или поздно найдет.