Глава XXIV. Нет мира в костях моих от грехов моих…

Господи! не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоём наказывай меня, ибо стрелы Твои вонзились в меня, и рука Твоя тяготеет на мне. Нет целого места в плоти моей от гнева Твоего; нет мира в костях моих от грехов моих…

(Пс. 37:2-4)

Ещё не рассвело. Не различишь по окнам, утро или вечер: одинаковая знакомая полутьма, потесненная свечами. Фитили потрескивали, и это единственный звук, в остальном — тишина. Никто пока больше не пришел, София и отец в церкви одни. Нужно было подготовить всё к крещению мальчика, родившегося недавно у одной из молодых семей в общине. София, как делала всегда, уже заранее вышила на ткани, в которую его будут кутать по окончании, имя новорожденного. Сложила аккуратно у купели. Теперь украшала крестильный уголок белыми цветами, которые передала собравшая их в оранжерее матушка. Всё теми же руками, которыми ещё вчера застрелила человека. Две грани её жизни уже не первый месяц. Держать то оружие, то цветы и священные предметы, к которым прикасаться уже и права никакого не имела. Как и быть здесь. Однако если ей и в церкви места больше нет, то где тогда?.. Блуждать неприкаянной, испорченной душой вокруг Господнего дома, не смея ступать на освященную землю? До тех пор, пока не раскается? Так и не ступит никогда. Потому что за содеянное с мистером Кроуфордом и миссис Шарп всё ещё не жаль, а убить лиса — не убила. Это вне её понимания, для чего было колдуну забирать у неё этот грех, но что бы им ни движило… спасибо. Господи Боже. Спасибо за появление колдуна и за его немыслимое милосердие. За его существование. Не будь он творением Дьявола, помолилась бы за его здравие. Смешно звучит, но София почти серьезна. У неё была целая ночь, чтобы об этом поразмыслить за молитвами: она не вставала с колен перед крестом едва ли не до будильника. Объясняя самой себе, что нашло на неё там, в лесу… Колдун — кошмарное существо. И поступками сам по себе монстр, и характером ужасен. Столько ничем не оправданной жестокости, столько насилия, столько погубленных жизней в угоду его забавам. Однако для неё он стал всё равно что стеной между ней и Адом, за которой можно спрятаться. Стеной и проводником в одном лице, но София же и без него приблизилась к Адским вратам, разве нет? Своими поисками убийцы Кристофера. И карой над миссис Шарп. Только в таком случае все тяжкие прегрешения ложились бы на неё, на неё одну. Возможно, это не имело никакого значения, и все её увиливания от греха перечеркивались самим фактом связи с колдуном. Это уже по тяжести сравнимо с убийствами, а то и хуже. Но, в отличие от однозначных заповедей — вроде «не убей» — в Священном Писании не прописано, как следует поступать в случаях, подобных её. Оставалось место неопределенности, двойственности. Поэтому, может, в Судный день, однажды, Господь — знавший, слышавший и видевший все её метания — сжалится над запутавшейся дочерью. Знать бы ещё, когда тот грянет. — Как ты думаешь, — тихо начала София, нарушая безмолвие церкви, — Антихрист уже ходит по земле? Отец был немного поодаль, перечитывал нужные для обряда главы Евангелия, которое и так знал столь дотошно, что мог бы пересказать, даже если разбудить среди ночи. Не убирая руки с раскрытой книги, повернул к ней голову. Ей давно хотелось с ним это обсудить. Узнать его мнение. Ещё с момента, как выяснилось, кому служит колдун, и как поднялась тема нависшей над её миром угрозы. Момента подходящего не находила. И не набиралась смелости. После вчерашнего уже как-то… запасы страха растратились и пока не восполнились. Да и обычной эсхатологической беседы с отцом, всегда готовым ответить на её вопросы, бояться уж точно глупо. — Уже четвертый год столько необъяснимого, — добавила она, вставляя в получавшуюся композицию ещё один цветок хризантемы. — Столько смертей. Не значит ли это, что близится что-то ещё более глобальное? Закрыв всё же Библию, отец — в белом облачении, служившем в его образе символом чистоты — подошел ближе. Его мягкие шаги, звучавшие в пустом нефе тихим эхом, аккомпанировали поясняющим словам: — Необъяснимое ведь было всегда. Как и смерти. Исчезновения, войны, голод. Катаклизмы, намного большие, чем сейчас. И каждый раз находятся люди, считающие это знамением, но человечество всё ещё держится. Это же могло быть только началом. Колдун сказал, что его повелитель готовит для их — магловского — мира нечто масштабное. И если даже его подданные вершат отвратительные вещи, в полной мере используя всю свою извращенную фантазию, то что мог придумать тот, кто ими правит? — Предвестие — не только сами катастрофы, — напомнил отец, сложив руки за спиной. — Антихрист уродует красивыми речами сознания людей: свет выставляет за тьму и тьму за свет. — Голос по обыкновению бесстрастен, как и взгляд — которым наблюдал за руками дочери, поправлявшими бутоны. — Когда зло совсем перестанет быть отличимо от добра, тогда и можно будет говорить о близости конца. — Но если это уже где-то происходит? — настояла она, едва не переломав тонкий стебелек дрогнувшими пальцами. — Вдруг мы просто об этом не знаем? Его глаза поднялись от цветов к ней — к её лицу. Мгновение-другое рассматривали её, прежде чем заметить: — Ты будто бы уже ждешь того с нетерпением. Что за вздор… Нет, София помнила свои нетрезвые слова колдуну — о том, чтобы его Антихрист завоевывал уже наконец мир побыстрее, — но что за вздор? Завоюет этот повелитель над колдунами мир, и её одну из первых же отправят на убой, потому что она не просто магла, а ещё и примелькавшаяся в их колдовском мире магла. Знающая о них. Хоть и мало, но в то же время слишком много. А где казнь, там и Страшный суд. Там и расплата за свои поступки. Нет, София пока умирать всё ещё не готова. — Просто хотелось бы знать, когда ожидать Его суд. — Мы не можем знать. Нам остается только жить праведно и не оставлять на душе грехов, чтобы всегда быть готовыми предстать перед Ним. Сам того не ведая — или наоборот, нарочно?.. — прошелся по главной её тревоге. Неторопливо ступая за её спину, будто чтобы уйти. Не ушел. Задержался вопросом позади неё: — Тебе ведь на Суде нечего опасаться? Могло быть её паранойей, но этот тон прозвучал не обычным безобидным уточнением. Не какой-нибудь уверенностью в том, что его дочь, разумеется, живет благочестиво и сейчас кротко ответит «конечно, отец». А самым настоящим вопросом, либо и вовсе… намеком. Ей стоило бы ответить, как полагается. Конечно, отец. Конечно. — Мне мерещится, отец, или ты на что-то намекаешь? — Ты мне скажи. София прикрыла глаза. Руки опустились — от цветов на изящный обод крестильной купели рядом. Ей так это надоело. Всё, всё надоело просто до тошноты. По-прежнему саднило тело после вчерашнего: бедро, плечо, мышцы ног. Голова от недосыпа. И щека. Снаружи от царапин, изнутри от собственных зубов, надорвавших слизистую из-за удара по лицу. Родителям сказала, что упала с велосипеда — по сути и не солгала. Гладь освященной воды, окаймленная камнем, посмотрела на Софию уставшими голубыми глазами. Её зеркальным двойником, немного искаженным. Языки пламени от свечей, в яви тянущиеся ввысь, в зеркальном отражении уходили вглубь омута, расплываясь, создавали пламенный фон. Этот адский огонь, дышащий ей в спину уже так долго. — Возможно, стоит перестать уже ходить вокруг да около? — не выдержала она, так и не поворачиваясь. — У меня умерла собака, на моих руках, но всё, что я получаю за этот месяц, это постоянные подозрения. Двусмысленные проповеди, наостренные взгляды из-под очков, копошащиеся у неё в нутре, намеки между строк, намеки, намеки, намеки… — Разве без оснований? Он так свободно это сказал. Так прямо. Вопросом в затылок, ощущающимся как штык, прошедший через череп насквозь. Не стал уводить тему или псевдосочувственным замечанием упрекать в том, что она, неисправимая тревожница, себе это выдумала. Пальцы стиснули холодные бортики чашевидного верха, как для опоры. Чтобы найти в себе силы обернуться через плечо, заглянуть снизу-вверх в отцовские глаза и открыто спросить: — Почему тогда не обратишься в полицию, если полагаешь, что основания есть? Отнюдь не то место, где стоило бы это всё обсуждать, и не тот день. Но как можно подобрать для этого удобное место и время? Уже положить бы просто конец этому невыносимому подвешенному состоянию. Полиция всё равно ничего не найдет. Даже если откроют заново дело, что у них есть? Что есть у отца, кроме его собственных, ничем не подтвержденных домыслов? Впервые она подходила к этому так близко, вслух, без недомолвок. Всё равно что приблизиться к краю пропасти и стоять, насмешливо уставившись в пустоту, ждать, когда великодушно пнут в спину — и вниз. Решайся, отец. Спустить пинком дочь в бездну или нет. Его глаза всё ещё были пугающе непоколебимы — как если бы не об убийстве говорили, а о маленьком грешке вроде забыть помолиться за едой или пропустить воскресную мессу. — Мне по-прежнему не хотелось бы верить, что моя дочь могла бы сотворить подобное. Уголки её губ дрогнули. Боже, да она едва не рассмеялась. Стиснула зубы, удерживая смех в скрученной колючей проволокой глотке. Её так это злило. Гнев гнездится в сердце глупых, и София старалась этому чувству никогда не потакать, жить с холодным умом, укрощать свой дух, но сейчас это настолько абсурдно. Отец не знал ничего. Ничего из того, что ей приходилось пережить. Сколько раз ей случалось быть на волоске от смерти? Это не давало ей права распоряжаться чужими жизнями, но как её мог судить тот, кто не был на её месте? Насколько бы проницателен отец ни был, он не мог знать, что происходит втайне от него. Что он вообще знал о своей дочери? — Тебе не кажется, — пошла она ещё дальше, пытаясь сохранить притом голос таким же ровным, как у него, — что стоило бы для начала спрашивать с себя? Отец слегка повел головой, не вполне понимая, к чему она, и София добавила: — Задаться вопросом, мог ли ты, отец, воспитать дочь, которая на подобное способна? — Ты думаешь, я не задаюсь? — Он вдруг шагнул к ней. — Не спрашиваю себя постоянно? Сердце дало осечку, и даже злость не помогла. София не ожидала. Глядела в его глаза и видела трещину в безукоризненном льде, которой прежде не бывало, он никогда не пускал в свои мысли, в это таинственное и недостижимое место. Потому что она и не пыталась никогда прежде нарочно вывести из равновесия, расколоть его оболочку. Не смела дерзить ему. Ему дерзить — всё равно что дерзить Богу, и уж ссориться с ним тем более. Ни о каких «ссорах» и речи быть не могло, даже вообразить нельзя, что-то настолько это мелочное, глупое, бренное. Хотя порой и хотелось бы всё же, пожалуй, вдоволь поругаться с Господом… Не тот случай сейчас. Совсем не тот. София переступала черту и видела это по тому, как пугающе углубился, понизился всегда мягкий отцовский тон: — Но я делал всё возможное, София, всё, что было в моих силах, чтобы воспитать тебя правильным образом. — Да? Откусить бы себе уже этот своевольный язык, несговорчивый с голосом разума. Столько лет держала всю едкость замурованной, и понадобилось всего два месяца общения с колдуном, чтобы всё рассыпалось. Всё впустую. Голубые глаза, их обоих, такие похожие друг на друга, сцепились в застывшем на долгую секунду воздухе церкви. Тот и охолодел, и накалился в равной степени, но даже это не уберегло её разошедшуюся душу от того, чтобы выплеснуть то, что давно в ней жгло: — Благодаря тебе же я знаю Священное Писание наизусть, но я не помню в нем строк, которые предписывали бы ставить своих детей на камни. — Наглое упоминание из её уст огранило линии его скул: он сжал челюсть. — Зато помню совсем иные строки. «Отцы, не раздражайте детей ваших, дабы они не унывали» — не вполне сходится с нашим домашним укладом… Всё то, что она испытывала, будучи ребенком, даже унынием не назвать, нечто большее, намного-намного большее. То отчаяние, непонимание, неужели правда заслужила? Тысяча вопросов, утыкающихся стрелами в виски, пока сидела взаперти кладовки без света и человеческих лиц, только голые стены да молитвы ради покаяния Богу. Неожиданно отец улыбнулся. Снисходительно. Покачал головой, как бывало всегда обычно, и уже от этого хотелось беспомощно завопить. Или по-детски пнуть что-нибудь ногой, ведь именно такой — ничего не понимающим дитем — он её и видел. — Как удобно ты выбираешь строки. Не припомнишь, в таком случае, что идет строкой ранее? — И прежде чем она успела бы открыть рот, напомнил сам: — «Дети, будьте послушны родителям вашим во всем, ибо это благоугодно Господу». — Непослушных же, выходит, можно морить голодом? — Тебе неведомо, что такое настоящий мор. Пусть он и пальцем не пошевелил, не сдвинул ни на дюйм взгляд, а ощущалось, словно небрежно отмахнулся от её слов, если вовсе не фыркнул. И продолжал — твердым голосом, от которого мурашки по коже: — Все те временные испытания, через которые я тебя проводил, всегда были тебе по силам. Всегда не более чем способ подтвердить, что ты всё ещё верна Богу. — А Богу оно нужно? Глупо, до чего глупо пререкаться со священником, знавшим куда больше неё. София всегда принимала его слова как должное. Даже если не находила подтверждения в текстах — куда ей, ничего не сведущей девочке, разбираться в них больше, чем человек, отдавший служению Богу так много лет? И всё же прекратить сейчас было выше её сил: в иной раз, она уверена, духу уже не хватит. — «Ибо Я милости хочу, а не жертвы, и боговедения — более, нежели всесожжений», — озвучила она слова ветхозаветного пророка. — Всё, чего требует Бог, любви к Нему и ближнему. Человеколюбия. — Я говорил тебе. Не раз. В том и выражается любовь, чтобы уберечь близкого человека от пороков. — Почему такими методами? Где о них сказано? Отцовский взгляд почему-то вдруг хлестнул, подобно кнуту, — впервые на её памяти. Хотя это, ей показалось, звучало ведь не сильно наглее, чем всё ранее сказанное, но почему-то только сейчас… София внутри содрогнулась. И это, вопреки здравомыслию, наоборот только подстегнуло: — Где тебя этому обучили, отец? В семинарии? Учителя, духовные наставники? Или твоя семья? О которой София не знает совсем ничего. Её родственники ей знакомы только по материнской линии. И виделась с ними, и гостила у них неоднократно. По отцовской она не застала ни бабушку, ни дедушку, ни кого бы то ни было ещё из его семьи. Их не стало ещё до её рождения, и ей никогда не рассказывали, отчего или хотя бы насколько давно. Только о том, что отец религиозен с самых ранних лет, а значит и его родители были воцерковлены. Это уже было совершенно лишним. София не должна была поднимать эту тему. Неизвестно, в каких отношениях её отец был с собственными родителями, неизвестно, что чувствовал по поводу их смерти, и прямо сейчас она могла, по легкомысленной жестокости, бередить чужие раны. Злость взамен сейчас была бы заслуженной. Его взгляд, наоборот, изменился. Стал похожим на прежний — невозмутимый. Отец… смягчился? Благодушие во плоти. Господь ведь учил терпению. Особенно по отношению к заблудшим детям, не ведающим, что творят. Тогда почему ей не полегчало?.. Почему похолодело в груди? Ей почудилась в его глазах даже какая-то приглушенная нежность, теплая, размешанная искренней печалью. Отцовская рука поднялась: коснуться. Бережно убрать одну выбившуюся из косички прядь от её лица. Жест участия, а захотелось одернуться, как если бы ударил её или замахнулся, и даже словно была готова к этому, хотя он никогда себе этого не позволял. София заставила себя не двигаться. Стоять на месте. Даже когда его ладонь легла ей на затылок. По-отечески. Рука пастыря — всё равно что благословение. Миропомазание, наложение печати Господа. Чтобы углубить связь христианина с Христом. Через очищение, судя по всему. Потому что затем его рука с силой рванула вниз. Над её насильно опущенной головой сомкнулась вода, объяла лицо, глаза, и от испуга София рефлекторно сделала вздох — напрасный. Вода ворвалась в рот, в нос, в горло. Не глоток будто, а удар, и от него дернулась всем телом. Руки уперлись в края купели, пытаясь оттолкнуться. Выпрямиться, подняться, хоть немного, хоть на секунду, не получалось. Отцовская ладонь давила на затылок — надежно держала лицо под водой. У неё никакого резерва воздуха, не успела вобрать в себя запасом хоть немного, и в груди вспыхнуло уже через пару секунд. Тело зашлось в панике, испуганно задергалось, а отец всё не отпускал. Глухой звон в ушах. Сердце — как церковный колокол, бьющий прямо в ней и просящийся наружу. Ей хотелось кричать, но рот был полон святой воды. Не вымывала из неё всё темное, что жило внутри, а наоборот, поднимала из глубин. Либо у неё уже попросту отнималось зрение. Сознание терялось. Проваливалось в темноту, уплывало вглубь, и на последних секундах — воздух. Воздух врезался в легкие: давление исчезло. Дало ей вынырнуть с надорванным всхлипом. Руки всё ещё цеплялись за каменный обод, но ноги, ослабевшие, подогнуло. София сползла жалко на пол. Кашель мучил, раздирая ищущую воздух грудь, всё дергал ослабшее, едва ли воспринимающее что-нибудь тело, прижавшееся лопатками к ближайшей стене. Святая вода стекала с волос, капала с ресниц и подбородка. И нос, и горло горели, не иначе как сам огонь побывал внутри. — Я что… должна была… воспламениться?.. Её усмешка получилась очень хриплой — и адресована куда-то в мутные разводы церкви, где всё ещё стояла перед ней высокая, светлая фигура отца. Неужели матушка склонила его всё-таки к версии с одержимостью их дочери демоном… — Не говори глупостей, — спокойно ответил он, вытирая тканью мокрую ладонь. — Попросту не нашлось под рукой мыла. София издала ещё один сиплый звук, средний между кашлем и фырканьем, натягивая на кисти рукава кофты. Вода была теплой, в ней ведь ребенка крестить должны были, а она всё равно почему-то словно бы продрогла до костей. Церковные своды казались промороженными, пламя свечей не грело, и вдохи-выдохи кололи грудь ледяной крошкой. Не нашлось мыла, чтобы промыть ей рот… Как в далеком славном детстве. За подобной процедурой всегда неукоснительно ждало одно и то же, и София это прекрасно помнила, но всё же должна была, как после Розария, удостовериться: — Получается, обет молчания? — Ты и сама всё знаешь. И вот она опять всё та же маленькая девочка, не умеющая различать, что можно и нельзя говорить. Неразрывный цикл. Сколько бы ни пыталась в этой несчастной жизни крепко встать на ноги — в своей вере, в своих убеждениях, в своем понимании мира — всё равно раз за разом поскальзывалась. Молчать в этот раз придется долго. И пусть София только что упрекала отца в необоснованности подобных мер — воспротивиться не могла, не умела, дух наточен уже выполнять всё, что велит отец. Даже сейчас. Не могла его винить. Сама ведь нарывалась. Не следила за языком, дала волю яду. Чего она ожидала? — И поменяй в купели воду, если тебя не затруднит, — вежливо попросил он, направляясь вдоль скамеек прочь. Разумеется. Эта ведь для крещения ни в чем неповинного младенца теперь не годится. Теоретически, наказание должно вступить в силу после того, как София сперва помолится, а потому осмелилась пока всё ещё использовать голосовые связки, чтобы уточнить: — Вылить в сакристии или в раковину? Могло показаться бессмысленным вопросом, но даже в том, как избавляться от уже использованной святой воды, — свои нюансы. Обращаться же к ней нужно с благоговением. И утилизирована она, соответственно, должна быть с уважением, а не в канализации, где могла смешаться с нечистотами. В сакристии был специальный литургический слив, ведущий в землю на территории церкви. Туда вода и уходила. Неоскверненная, по сути, вода. Да, очистившая грех того, над кем совершено омовение, но уж вряд ли так легко смывается убийство, в котором отец её подозревал. Иной случай. Что, если в глазах отца соприкосновение дочери, вероятной человекоубийцей, со святой водой — мерзость? И ею теперь… нельзя окроплять священную землю. Вопрос заставил его остановиться. Помедлить, стоя к ней спиной. София ещё не пришла в себя, поэтому его безупречный силуэт — в белой сутане среди всего этого церковного полумрака — немного двоился. Ждала, так и сидя на холодном полу, не поднималась на ноги. Только обнимала себя одной рукой. Рукавом другой вытирала лицо. — В сакристии. И ушел, оставляя одно это слово звенеть в тишине. Хорошо. Ещё не всё, похоже, потеряно. Ещё балансировала. Не могла с уверенностью назвать свою душу ни чистой, ни грязной, оставался шанс на спасение. Отсрочка приговора, где отец — и обвинитель, и судья, и палач в одном лице. Но, по правде… соблюдение именно молчания, этого обета, казалось такой уже бессмыслицей. Отцовскую волю она исполнит, да, нужно. Умом она с этим соглашалась. А душой? Ощущалось сродни тому, что пластырь приложить к гноящейся ране. Не пластыри уже нужны, а скальпель. Резать поглубже, чтобы выкорчевать всю скверну. Столько грехов. Прямых или косвенных, расплодившихся целым роем, засевших корнями внутри. Море лжи, злости, общение с убийцей, собственные почти-убийства… И где-то во всей этой червоточине шевелился совсем мелкий, но омерзительный паразит, что завелся внутри из безысходности. Подстрекающий на иное. Уже прекратить все эти тщетные метания — не рубить головы гидре, всё равно вырастут новые, — а дать язве разрастись. Бросить это всё. Окончательно сдаться и сорваться в грязь. *** У Барти сегодня выходной. Ну, он так решил. Прелесть работы на Темного Лорда — гибкий график. Возможность засесть дома, потому что видеть уже эти пожирательские рожи не мог. Четыре дня бегал, пытаясь найти что-нибудь на Причарда. Всё попусту. Делает много, а результата ноль. Ещё же и праздник. Отмечать с этими придурками он не хотел, просто опять напьются, и в чем разница тогда с его обычными буднями? Лучше у себя посидит. За книжками, за закорючками — чем не веселье, да? Барти всё смотрел на исписанный оленем-философом листок с древнегреческими речами, которые тот бормотал во время ритуала. На его перевод уже, вернее. Приблизительный. Пафосная околесица. Я забираю твой глаз, пью свет жизни Пусть льется кровь, пусть растворится душа, пусть угаснет (угасает) сила Тьма во плоти, мрак/безумие в сердце Врата открыты, я принимаю дар погибели/разрушения Вот какие ещё, к черту, Врата? Ту чушь бубнили маглы, а не ублюдок, значит оно могло иметь мало общего с магией или не иметь вообще. Оказаться обычной красивой выдумкой. Но Барти всё равно на всякий случай откопал несколько темномагических книжонок греческого авторства. Тоже ничего полезного. Ничего связанного с лунными днями, примелькавшимися символами или — прости, Мерлин — Вратами в них пока не нашел. Правда, оно всё в переводе. Загадочный мудак, не исключено, использовал источники в оригинале, а Барти лингвистическими знаниями особо не похвастается. Это могло немного сужать круг подозреваемых. Ему смутно представлялось, чтобы древними языками баловался Трэверс. Лестрейндж… сомнительно, но род у него старинный, мало ли что хранилось в их фамильной библиотеке и чему их учили в детстве. Селвин туда же. Боул — не аристократ, но амбициозно-претенциозный умник, ходячий когтевранский стереотип. А Причард куда угодно мог бы сунуть свой длинный нос, если очень надо. Да и куда он там планирует рвануть? На материк? Не на Балканы ли случаем? Насколько это будет по-идиотски, если Барти заявится к Темному Лорду и полюбопытствует у него, кто из его подопечных мог бы знать древнегреческий? Хотя Лорд и сам мог это уже учесть, Барти же приносил ему писанину Кроуфорда. А были бы у него уже на этот счет догадки, он ведь дал бы наводку? Или это как с Черной Меткой? То, что воспринималось Лордом как само собой разумеющееся, до чего додуматься может даже какая-то магла… Магла. Барти недовольно поморщился, как будто сама мысль о ней вызывала мигрень. Взгляд сам собой сдвинулся к дивану, где эта сидела тут больше недели назад. Чай попивала, раскидывалась предположениями. Удобно было бы, на самом деле. Держать её всегда под рукой, чтобы выдавала время от времени свои гениальности. Был бы в этом доме подвал — можно бы туда её, пусть чахнет в тишине и покое, думает. Увы, тогда она лишилась бы функции приманки, а это первостепенное. Надо бы просто заглядывать к ней раз в несколько дней, проверять, не созрело ли у неё в голове ещё что-нибудь. Но уже не сегодня, конечно. Барти вернулся глазами к книге, от скуки крутя в пальцах карандаш, которым помечал время от времени строчки. Читал, но едва вчитывался. Ну не сегодня же? «Тело жертвы принимает спираль…», «…чтобы через кровь накопилась и проникла…». Не то. Всё не то и не о том. Сколько ни читай, одна вата. Барти вздохнул, потер висок. Ещё несколько секунд посидел. В конце концов, захлопнул очередной том, кинул его на столик и поднялся с кресла. Направившись за курткой. *** У себя в норе её не оказалось. Там — только её мать да братья. Белобрысые щенки согнулись над учебниками в гостиной, их мать стряпала что-то на кухне, спальня девчонки пустовала. Отец семейства нашелся — какая неожиданность — в церкви. Его Барти, кажется, видел прежде только в чужих воспоминаниях, но уж не узнать его трудно. Для начала, выделялся. Руководитель этой их церковной психушки как-никак. Одетый в черное одеяние, с белой ерундой на воротнике, болтал с кем-то из серой массы других маглов ближе к алтарю. И, что ещё более очевидно, — одно лицо со своим чадом. Буквально мужская её версия, только ещё и немало выше, и в очечках. Не скрытый невидимыми чарами — незачем, — Барти ушел не сразу, хоть маглу здесь и не обнаружил. Задержался убедиться, что не отошла куда-нибудь. В его прошлый приход сюда тоже не сразу явилась, где-то бродила. Поэтому, оперевшись плечом о колонну, он решил пока просто немного понаблюдать за этим религиозным ульем со стороны. Пытался представить, как вот это благонравное магловское нечто — вежливо что-то разъясняющее другим фанатикам — ставит дочь коленями на осколки камней, чтобы молилась. По ней и самой не скажешь, что она как ни в чем не бывало носит в платочке вырванные глазные яблоки или прячет за пазухой огнестрел. Не семейка, а олицетворение поговорки про тихий омут. Разговор с благодарными поклонниками подходил к концу, те распрощались, и Хоторн мимолетно скользнул глазами по помещению. Как всякий пастырь, знающий всё свое стадо овец в лицо, зацепился, остановился на незнакомом. Озадачился слегка. Жуть какая, у них с девчонкой даже взгляды одинаковые. Вспомнилась их с ней первая встреча в этом дурдоме. Его цирк и небрежный отыгрыш в ярого праведника. Можно бы попробовать снова. Перекинуться парой словечек, исповедаться её отцу, как и предлагала тогда. Служитель Божий же внимательно выслушает покаяние? Отпустит ему грехи? Благословите, преподобный… Ибо я дважды возжелал Вашу дочь прямо в храме и едва не причастился к ней на вот этом алтаре, у которого Вы сейчас стоите. Аминь? Соблазн был велик, очень, сделал бы сам себе неплохой подарок, но пришел Барти всё же не за этим. За девчонкой, которая всё так и не появилась. Её здесь, кажется, всё-таки не было. Среди лавок — лишь щепотка других маглов, сидели к нему спиной, молились себе о чем-то. Непрошеного гостя видел сейчас только Хоторн. Поэтому утруждать себя тем, чтобы выйти через дверь, Барти не стал. Отклеился от колонны, расслабленно шагнул за неё в тень, чтобы хоть так скрыться для приличия, и трансгрессировал. Есть ещё два варианта, где девчонка может быть. Либо в этом её злосчастном магазине, что был настоящим проходным двором — уже и таинственный ублюдок, и сектанты побывали, — либо… Ну, конечно. Только Барти переместился к фургону, притаившемуся в чаще лесной глуши, сходу заприметил у него приставленный к дереву велосипед. — Знаешь, магла, уже столько с тобой знакомы, я всё не перестаю удивляться. У тебя правда вообще инстинкта самосохранения нет? Недели ещё не прошло с её марафона по кустам, а уже опять тут как тут. Острых ощущений в серых буднях не хватает? Или, по её мнению, молния дважды в одно место не бьет? Мелькнувший в перебитом временем оконце силуэт его услышал, заметил и почему-то засуетился. К тому моменту, как Барти приблизился к двери фургона, прислонившись плечом к ржавому металлу, девчонка уже успела накинуть на плечо рюкзак. Куртку взяла. — Куда собралась? Рукой уперся в противоположную стенку дверного проема. Отрезать ей путь отступления. Порог, на котором она стояла, был в дюйме двадцати над землей, поэтому преграда оказалась примерно на уровне её талии. Девчонка посмотрела на это неуверенно, не зная, как миновать. Ну, давай, перепрыгивай. Акробатничать ей не захотелось. И отвечать — тоже. Ни слова. То ли подходящей колкости не подобрала, то ли ещё что, но упрямо молчала. Барти оценил её взглядом. После происшествия с незадачливым лисом ожидал увидеть её в любом состоянии: зареванную, истощенную, с синяками под глазами от бессонных из-за молитв ночей, что-нибудь в этом роде. В итоге нет. Бледноватая, но не хуже привычного. Копну перевязала резинкой в хвост, пуговицы блузки педантично застегнуты до самого горла. Обычная магла. Необычно притихшая. Просто стояла и как-то скомканно, непонятно смотрела на него, сжимая лямку рюкзака на плече. Язык что ли проглотила… Бредовая, но хоть какая-то версия: — Ты что, обиделась? Так и чини маглам велосипеды. Нет, правда, всплыли давние обиды за убитого дядюшку? Или за посиделки на скале, за превращенное в змею ружье и что там ещё у них было? Ему-то казалось, что всё уже забыто и отпущено, иначе не липла бы к нему сама. Девчонка страдальчески вздохнула, переложила куртку в другую руку и полезла в рюкзак, чтобы что-то достать. Тетрадку. И ручку. Уже в этот момент до него начало размыто доходить, в чем загвоздка, а бегло нацарапанная и повернутая к нему фраза «я не могу говорить» подтвердила. Барти с усмешкой опустил руку, убирая с проема, и отвел не верящий взгляд в сторону. Маразм крепчал. Сама додумалась — как акт раскаяния после недоубийства — или отец постарался? Тонкостей их религиозных заскоков Барти не знал, но их разговор в её комнатке помнил. Хотела бы покарать себя сама, выбрала бы голодовку или вроде того. А «обет молчания» накладывался у них там, по её же словам, за «прямолинейность». — Магла, тебе сколько лет-то уже, чтобы тебя всё ещё родители наказывали? Двадцать? Свободной от куртки рукой она показала сначала два пальца, затем сразу один. Барти нахмурил лоб. Чего… а, всё. Понял. — Двадцать один, — озвучил он за неё, и девчонка кивком подтвердила. Ладно. Барти расслабленно скрестил руки на груди. — И сколько уже молчишь? Четыре дня, судя по последовавшим четырем пальцам. — Так и будем шарадами развлекаться? Пусть пришел Барти не поболтать, а проверить, не родилось ли у неё никаких новых идей, которые она и в тетрадке могла бы расписать… что-то ему такой расклад вещей не нравился. Идею сбежать она так и не бросила, всё стояла с рюкзаком и курткой на пороге, из-за чего была на голову его сейчас выше. Но и не спускалась. Из фургона не выходила, хотя путь он уже не преграждал. — Скажи-ка вот что… — Каламбур получился случайно. — Ты когда в детстве эти свои обеты сворачивала, серьезно раскаивалась в итоге за то, что ляпнула, или просто себя в этом убеждала, потому что молчать надоедало? Брови у неё непонимающе дрогнули, и тем не менее — не отмахнулась сразу. Вдумалась. Ушла в свои мысли, как в его гостиной, когда он — в общем-то, очевидно, невсерьез — спросил, не ревнует ли она. Раскапывала теперь, видимо, свои детские воспоминания, чтобы взглянуть под другим углом. Это заняло немного времени, прежде чем магла вернула к нему взгляд. Переменившийся. — Как всё просто-то оказывается, да? — ухмыльнулся он насмешливо. Её плечи обреченно, устало опустились. — Ненавижу тебя, — на выдохе, едва ли вкладывая хоть унцию злости. Развернулась и пошла обратно внутрь. До чего лестно, что он первый, с кем магла заговорила спустя четверо суток молчанки, так еще и такими умилительными заявлениями. Отдельная ирония, услышать это не в первые недели знакомства, когда о «ненависти» и вслух говорить было не надо, глазами ему это в лицо кричала, а сейчас. Когда всего-навсего чуточку испортил ей идиотский мазохистский обычай. Никакой благодарности в этих существах. Барти со смехом поднялся в фургон следом. Уже и забыл, что накладывал сюда когда-то согревающие чары. Тепло, как в доме. Поэтому кожанку он снял, перчатки на всякий случай оставил и расселся на диванчике напротив этой её детективной доски. Громкие заголовки магловских газетенок. Туго натянутые красные нитки, перекрещивающиеся хаотичной сетью. Ведущие где к фазам луны, где к схематичным картинкам человеческих органов, вырезанным из какого-то пострадавшего от руки девчонки биологического учебника. Магле только дай повод порукодельничать. — В прошлый раз, между нападением в магазине и убийством, прошла где-то неделя, — рассуждала она, тоже разглядывая свой шедевр, к Барти спиной. — Уже двадцать пятое октября. Значит, ритуал может быть завтра, если по календарю. Или тридцатого. Или вообще в следующем месяце. — Наклонила голову вбок. — Но это было бы странно. Что он, держал бы меня где-то живой до этого времени?.. Или вовсе не планирует уже использовать меня для ритуала? Как разговорилась-то. А стоило всего лишь слегка вправить мозг. — Или наоборот, — докинул Барти к скупому набору вариантов, — могло быть запланировано всего пять убийств. И сделать именно тебя пятой жертвой у него уже дело принципа. Ублюдок — и так ведь больной на голову — мог войти в азарт. Чтобы закончить уж начатое или просто для символизма. Тогда он не будет устраивать ритуалы, пока не поймает девчонку, и это было бы неплохо. Но только в том случае, если правда хочет конкретно её себе в жертвы. Если нет, то всего пять ритуалов — так себе новость. Уже следующим закроет тогда свою цепочку жертвоприношений, а значит получит желаемое. И Темный Лорд с Барти шкуру спустит. Девчонка его вариант почему-то не оценила. Обернулась боком, чтобы посмотреть на него. — Успокоил. Всегда пожалуйста. Было бы даже почетно, в какой-то мере. Кто ещё бы мог похвастаться тем, что целая секта откладывает ритуал, только чтобы на заклание привести именно тебя? Не особо воодушевившаяся, магла с опаской взглянула обратно на приколотый к доске список оставшихся органов. — Удивительное ты, Руби, всё-таки существо, — подумал Барти. — Так печешься о своей жизни. Чтобы потом сама же то голодом себя морить, то камнями себе колени калечить. Будь он на её месте, сам бы и удавился уже давным-давно. А эта всё барахтается. За жизнь цепляется, хотя жизнью это один хер не назвать. Его слова её не покоробили. — Я лучше поограничиваю себя в чем-нибудь при жизни, зато вечность после смерти проведу не в котле. Про то, что после смерти её, как и всех, максимум ждут гроб, черви и разложение, явно можно даже не начинать. Чем бы дитя ни тешилось. В лоб Барти это заявлять не стал, зато обогнул тему с другой стороны: — У вас маглов и так жизнь ограниченная, так вы еще больше её себе усложняете. Ни драконов не видели, ни прочих диковинных тварей, не говоря уж о самой магии, которая открывает дорогу буквально куда угодно. Даже Барти частенько скучно, потому что с рождения видел, привык и уже не впечатляет. А маглы что? Остается только зарываться головой в фантастические книжки, чтобы убежать от безвкусной реальности. — Меня правда в ограниченности упрекает существо, чей смысл жизни — убивать людей? Ещё и по указке Антихриста? — Ну, во-первых, убиваю я для своего удовольствия, — отмахнулся он, кладя руку на спинку дивана, чтобы устроиться удобнее: разговор становился интереснее. — Во-вторых, к твоему сведению, служба Антихристу руки мне не сильно связывает, и я по-прежнему могу делать всё, что душе угодно. А ты, на своей службе Богу? Магла открыла было рот, чтобы сходу что-нибудь ответить. Уже через секунду закрыла. Да-да? Что такое? Взгляд на доску, на крест, висящий на одной из стен. Нигде ответа не отыскала. И промолчала. Стоять посреди фургона ей — прямо перед Барти, на его обозрение — надоело, она решила, видимо, переключить на что-то внимание. Взялась снова за тетрадку. Но не стоя же ей сочинительством заниматься. А сесть некуда, кроме как на диван рядом с Барти. Куда она и опустилась. Прогресс. В сентябре в другой конец фургона убежала, предпочтя компании дьявольского отродья старый дырявый матрас. На диванчике места мало, так что его разложенная на спинке рука оказалась ровно позади неё. Её это не сильно смутило, всё равно не опиралась назад, уткнулась в тетрадь, которую разворачивала, и Барти уже было подумал, что тема закрыта. Всё-таки прозвучало между шорохом страниц, просто чтобы не оставлять его слова финальной точкой: — Моя вера мне тоже не запрещает ничего из того, чего мне так уж прям хотелось бы. — Ой, да брось. Либо у неё очень скудный диапазон потребностей, настолько, что режима «проснуться в самую рань — помолиться — поработать — помолиться — уснуть» ей достаточно, то ли сама себя же пыталась обмануть. На него и не смотрела даже. — Ни разу не хотелось сбежать из своей дыры, хоть мир повидать? — Ну, пресно-магловскую его часть. — Вместо того чтобы торчать сутками за молитвами. — Веры это никак не касается. У меня даже средств нет, чтобы путешествовать. — Ты пашешь на семью и церковь за бесплатно, а в другое время за гроши обслуживаешь маглов, впаривая им нитки с иголками. Удивительно, чего это у тебя денег нет? — О, и что ты предлагаешь? Побросать всё и отправиться в никуда непонятно зачем? Ради иллюзии свободы? — Я ничего не предлагаю, — фыркнул он. — Да и поздно уже. Тебе жить-то осталось… При лучшем раскладе — ещё где-нибудь месяц, пока не найдется ублюдок, и тогда уже магле можно будет наконец с почти-чистой совестью помирать. Ляжет в могилу, так и не попробовавшая вкуса жизни. Не сказать, что его это должно волновать. Магла тем временем поправляла свои записи: Барти скосил мельком глаза — выцепил что-то про «позвоночник» и «ось», «сердце» и «венец». Такая ответственная, продолжала рассуждать, по какой логике выбран порядок органов. Барти же продолжил рассуждать о тяжкой магловской жизни: — Уехать уже не можешь, но хоть развлеклась бы напоследок. — Дай угадаю, под развлечениями ты подразумеваешь напиться и пойти убить кого-нибудь. — Ауч. Какого ты обо мне мнения. Но в общем-то да. Угадала. Могла бы и поблагодарнее быть, за очередной внеплановый и безвозмездный сеанс терапии. Уже во второй раз Барти записывается зачем-то к магле в слушатели, разбирая на кусочки её ничтожную, мало чем полезную для него жизнь, а она еще и брюзжит. Ладно, ему просто интересно. Возможно ли это вообще, вытащить эту законсервированную в принципах фанатичку из своего панциря. — Убийства это ты уже высоко замахнулась. Как мы выяснили, с ними у тебя пока не ладится. — Магла бросила на него короткий недовольный взгляд. Барти улыбнулся. — Нет, я о каких-нибудь мелких удовольствиях. Пожить для себя. Не быть удобной для всех пай-девочкой. Грубить вдоволь, язвить не только со мной, посылать в дальнее пешее всех, кто раздражает. Расслабиться, переспать с каким-нибудь смазливым ровесником… Ещё один взгляд на него, теперь уже более долгий. Вопросительный. Барти легкой провокацией приподнял брови. Что? — Уж в последнем я точно не нуждаюсь. — В чем? — невинно уточнил он. — В переспать или в смазливых ровесниках? Снова глаза в тетрадку. Пальцы крепче сжали ручку. — Ни в том, ни в другом. — А в церкви подо мной Святой Дух разлегся, если я правильно помню. Девчонка окаменела, чудом инеем не покрылась. Щепетильная тема. Какой ужас. Забыла даже, похоже, что хотела написать, потому что медленно водила ручкой по одной и той же линии, всё никак не вырисовывающейся в слово. Дыру в листке вот-вот прочертит. Еле заметно повела плечами, ещё больше выпрямляя спину, сгоняя — и только лишний раз демонстрируя — напряжение в теле. — Мне было просто интересно. — Оправдывайся. — Единожды попробовать. Не более. — И что, не понравилось? — Нет. Настолько не понравилось, что еле тогда дышала. От отвращения, безусловно. И с одеялом развлекалась после поцелуя с ним исключительно из соображений… чего? Научных исследований? Вместо того, чтобы ткнуть её этим, он просто немного ближе, невзначай, придвинулся. Ткань её юбки теперь только едва-едва не соприкасалась с тканью его штанов. Дюйм между её и его бедром. Плечи тоже в изрядной близости. Нарочно её смущал — и получалось, судя по тому, как зависла над листком ручка. — И ни разу не думала о том, чтобы «попробовать» что-нибудь ещё? — Ни разу. Голову к нему не поворачивала, зато глаза, он видел, забегали. По короткой амплитуде: желанием улизнуть. Куда угодно сбежать, как на скамье в церкви, но не шелохнулась, даже немного не отодвинулась, хотя уж несколько лишних дюймов места на диване точно были. Только эта каменная неподвижность и чересчур прямая осанка. Благодаря хвосту, убравшему от лица все пряди кроме челки, ему ничто не закрывало обзор на её профиль. На сжатую челюсть, сжатые губы. Барти немного понизил тон: — И прямо сейчас тебя нисколько не волнует, как близко мы сидим… — Нисколько. Ответы отлетали, как бладжеры. Мгновенно, не давая себе ни секунды поразмыслить. Барти сам не знал, что и зачем хотел доказать, ему просто нравилось, как упрямо она пытается сохранять невозмутимость и как всё равно ломается понемногу этот маскарад. Освещение в фургоне ни к черту, уже вечерело, но нужно очень постараться, чтобы не рассмотреть в этой серости оттенок её кожи. Легкий румянец, облепивший ей шею и лицо. На тон побелевшие костяшки пальцев, которыми всё ещё держалась за ручку, как за спасательный круг. Если так всё это претит, почему не сбежишь? Целый фургон в твоем распоряжении, отсаживайся. Никто насильно не держит. Барти знал, почему. И приблизился ещё больше, стараясь игнорировать, как повеяло этим тошнотворным, дымно-терпким запахом ладана от её волос, когда он наклонился прямо к её уху. — Лгунья, — шепотом-насмешкой. Подразнить, и не более. Поиздеваться. Он бы после этого, наигравшись, отодвинулся. Отшутился бы, её всласть уязвивший. Если бы девчонка вдруг не повернула к нему голову и не взметнула руку. Барти мог бы этого ожидать. Мог ожидать, что она, совсем оборзев, решит его ударить. Но не что её рука ляжет ему на затылок и ударит она его своим ртом. Сразу горячим импульсом вниз по позвоночнику. Оттого, как смазанно, неумело, но настойчиво она к нему приникла. Оцепенел. Будто впрыснули под кожу какую-то дрянь, парализующий яд, глушащий под чистую работу мозга. Только через секунду опомнился: — Магла, не то чтобы это был призыв к сиюминутным действиям… — Замолчи уже, — процедила она в отчаянии, затыкая его злым поцелуем, прижимаясь губами к его губам. Растянувшимся усмешкой. И Барти хотел бы сказать, что это уже нервное, хотел бы послушаться этот щебет здравомыслия, заверещавший писком в висках, хотел бы отшвырнуть… Его рука потянулась вслепую, чтобы отодвинуть её от себя. Но мозг и тело оказались совсем в разладе, и вместо маглы с дивана полетела её тетрадка — Барти забрал её из чужой руки, одним коротким небрежным движением скинул на пол. Та грохнулась с громким шелестом, туда же покатилась и ручка. Избавившись от лишнего, Барти нашел ладонью шею, придерживая за неё маглу, пока языком размыкал ей рот. Этот её шумный выдох, опаливший губы, встретил беспардонным скольжением внутрь, чтобы тут же столкнуться с её языком, неуверенно, осторожно коснувшимся его в ответ. Черт побери, магла… Все часы, проведенные за попытками убедить себя в том, что нахер ему это не надо, сминались каждым движением губ, набирающим оборот. Глубже, развязнее, злее. Тело как током свело, подалось само вперед, загоняя девчонку в импровизированный капкан: её затылок из-за его натиска лег на ту его руку, что осталась на спинке. Всё равно что окружена его руками. Раздавить, задушить — что угодно. Поймана ему на растерзание. Скрипнула кожа перчатки, потому что пальцы стиснули крепче её горло. Чувствуя хрупкие кости гортани, выжимая сдавленный хрип. Жажда то ли ей, то ли себе переломить хребет. Или своей гордости, от которой уже одни ошметки. Её рот распахнулся ещё шире, хватая воздух. Где-то там на затылке сжалась её рука, натягивая до боли в корнях его волосы — какой-никакой самозащитой. Барти усмехнулся ей в губы. Не отстранился, но, возвращая доступ к кислороду, немного ослабил хватку. Был уверен, что уж после этого она включит свой бестолковой мозг. Сдастся и отпихнет его. Давай, магла. Хоть кто-то из нас. Хоть кто-то должен думать головой и свернуть это всё. Себе он уже не доверял. Вместо этого обожгло ещё одной болью, кроме той, что в скальпе. Девчонка укусила его. Зубами прихватила нижнюю губу, с силой, резью, от которой ещё больше полыхнул жар внизу. Вот же блядство. Одежда уже стала липнуть к телу второй, ненужной шкурой, и стремительно возрастающее возбуждение призывало сбросить её уже, раздев перед этим девчонку, чтобы добраться до кожи и, может, уже… нет, Мерлин, уймись. Умерь пыл, извращенец. Пока между его тараканами разгоралась война, настоящая кровавая междоусобица, его рука двинулась с её шеи ниже. Трогая худое, чуть выгибающееся ему навстречу тело. По талии — и ещё ниже, к бедру. Сжал, притягивая ближе к себе. Завязывающийся внутри узел требовал большего, намного большего контакта, хоть какого-то. Утолить сдерживаемый давно голод, перебиться хоть чем-то, но главное — сыграть наконец на поводу у незатыкающейся похоти, чтобы отпустила. Всё это — не прекращая пытать губы маглы, как бы ни ныла от укуса своя, въедался в её рот. Её бедро под его ладонью поддалось давлению, нога скользнула чуть выше и вбок, переместившись через его колени. На другую сторону от него. Так, что девчонка оказалась вдруг не под, а над ним. Уловил эту смену позиций только каким-то единственным оставшимся в здравии клочком разума. Отрезвило в ту же секунду. Барти отцепился от её губ. — Так-так-так, нет, поигралась и хватит. — Ещё не до такой степени он ополоумел. — Давай слезай. Магла выпрямилась. Губы всё ещё приоткрытые от тяжелого дыхания. Истерзанные, покрасневшие, совершенно развратно припухшие, и он был не прочь выколоть себе глаза прямо сейчас. Её глаза, замутненные, посмотрели недоуменно на него сверху-вниз. И вот как не сравнивать её вечно с животными, если даже сейчас смотрит на него, как набедокуривший котенок, не понимающий, за что стукнули по лапе? Серьезно, магла? Надо пояснять? — Опять ведь первая лезешь, потом опять внезапно образумишься и дашь заднюю. А ему потом то ли в Трещину, выискивать кого-нибудь вроде Венди, то ли одному справляться с насущной проблемой. Уже сейчас дискомфортно теснящейся напряжением в штанах, и благо магла скорее нависала над ним, чем взаправду сидела на его коленях. Иначе совсем травмировало бы не опошленную ещё душонку. Особо травмированной она и не выглядела. Или хоть сколько-нибудь ошарашенной очередным коротким инцидентом. Скорее задумчивой, и Барти нутром чуял здесь что-то неладное. Не прогадал. Потому что прозвучало вдруг — выстрелом Непростительного ему в лоб. Невинный вопрос. — А если не образумлюсь?