Глава XXV. …ибо беззакония мои превысили голову мою

…ибо беззакония мои превысили голову мою, как тяжёлое бремя отяготели на мне, смердят, гноятся раны мои от безумия моего.

(Пс. 37:5-6)

— А если не образумлюсь? Может, Барти совсем уже пропил мозг. Мерещилось теперь всякое. Или по пути к фургону кирпич на голову прилетел, а он и не заметил. Или это девчонка в край тронулась умом. Пьянствовала тут, пока он не пришел? Накурилась? Стоило бы порыскать взглядом по фургону в поисках спрятанных бутылок или чего потяжелее, но вместо этого он, так и зависший — непонятно ещё теперь, когда отвиснет, — вглядывался в её лицо. Искал признаки религиозного психоза. Да нет, сама невозмутимость. Спокойненько так смотрела на него, как если бы очередную мысль по порядку убийств вбросила и ждала теперь вердикт. Это точно та магла, что у алтаря чуть в обморок не грохнулась после одного небольшого поцелуя? Он и сам, конечно, только что провоцировал её на потакание сумасбродным идеям, чтобы доживала свою короткую жизнь, как хочется, но, твою-то мать… — Ты бредишь. Слезай. И иди-ищи себе какого-нибудь магловского придурка по возрасту, если невтерпеж. Мог бы и сам её скинуть. Руками, магией — да чем-нибудь уже, Мерлин Всемогущий, что ты сидишь, — оборвать уже всю эту занесенную не туда блажь. Только что-то как-то слишком удобно его ладоням лежалось на её бедрах. Всё ещё не отлепил. Хуже того, еле себя останавливал от желания вцепиться ещё крепче, из-за своей же мерзостной мысли, чтобы она пошла и нашла себе какого-нибудь щенка, которому позволила бы себя лапать вместо него. Упаси Салазар, он же даже не собственник. Не из тех скряг, что загребут себе клешнями всё, что плохо лежит, и сидят потом чахнут над своим драгоценным имуществом, трясутся, как бы это имущество не осмелилось посмотреть на кого-то, кроме них. Эта магла и не посмотрит. «Не нуждалась» же в этом, да? Его одного почему-то выбрала себе в объекты интереса, чтобы узнавать и пробовать, и крайне лестно, да, спасибо, но он не собирается иметь к этому никакого… Пуговицу расстегнула. На воротнике своей блузки. Тонкими, даже ничуть не дрожащими пальцами, без спешки. Серьезность намерений доказывала? Осторожно расстегнула сначала первую, самую верхнюю, затем, секунду поколебавшись, вторую. И дальше. Уводя за своей рукой ниже и его взгляд, пригвожденный к её неторопливым движениям. Оголились сперва острые ключицы. Крестик. На нем и остановилась бы лучше, ради всего святого… Всегда думал, что уж до чего-чего, а до изнасилований — в длинном списке всей аморальщины, что творил — точно никогда не опустится. Чтобы в итоге изнасиловали, видимо, его. Хотелось бы пошутить и про это, и про неумелый стриптиз, и про что угодно, но все шутки застряли под гортанью вместе с языком. Молчал. Пыталась его заткнуть — заткнула. Да и уж соблазнять, справедливости ради, нарочно она всем этим спектаклем даже не старалась. Спокойно, почти механически, как если бы раздевалась у себя в комнате одна, а не перед маньяком, перебившим её дальних родственничков. Было бы ещё чем соблазнять… Все эти её вечные голодовки не оставляли шанса на какую-нибудь особенно выдающуюся фигуру. Но и совсем бесформенной не была. К его же сожалению, чтобы хоть за это зацепиться и остыть. Небольшую грудь теперь прикрывал один только слой простого белого лифчика, пока магла разделывалась с нижними пуговицами, для которых вытащила низ блузки из-за пояса. Широкая полоска оголенной кожи — между краями расстегнутой ткани — слепила безупречно чистым полотном. Для зубов, для отметин, как он и хотел тогда, вгрызаясь в её плечо, запятнать её повсюду. Ожившая фантазия — только руку протяни. Бери, пока дают. Свои руки он, наоборот, убрал. Всё-таки. От греха подальше. От искушения усадить её за бедра плотнее на себя для хоть какого-то давления. Чуть сдвинулся под ней, чтобы устроиться поудобнее, сбавить дискомфорт. Один локоть положил на спинку, видимостью расслабленности, равнодушно потер челюсть, пока внутри уже что-то трещало. И всё не отрывал взгляд от скупо обнажившегося участка. Плечи у неё немного опущены. Явно мечтала всё же прикрыться, зажаться посильнее, чтобы не видел, не смотрел, не ощупывал глазами. Только когда закончила с последней пуговицей, заставила себя их расправить. Деланная, насквозь фальшивая уверенность. Читалась и в напряженном теле, и во взгляде, которым смотрела на него почти что холодно. То ли надменно, то ли вызывающе. Ожидая насмешки. Готовая к любой его желчи и всё равно же не пошла на попятную. Ради чего, главное? У неё на фоне последних событий уже совсем поехала крыша — уже не предположение. Факт. Девчонка не в себе, и пользоваться этим… как-то нехорошо. Но ведь и Барти не святой? Никогда не был, так зачем начинать сейчас. Воздерживаться. От того, чтобы идти на поводу у всех своих прихотей. От того, чтобы делать абсолютно всё, что захочется, даже если хочется малолетку-маглу. От того, чтобы снять, например, всё же перчатку. Нарочито медленно. И вторую. Всё под её внимательным, чуть переменившимся взглядом. Отправил обе к тетрадке на полу. Пока ещё не белым флагом, знаменующим поражение перед соблазном — дожили, а ведь в их дуэте ему положено быть искусителем, — скорее всего-навсего ничтожной уступкой. Чтобы хоть немного подотпустило в висках этот отвратный гнет мыслей, борющихся каждая за своё. Кончиками пальцев, лениво, сдвинул ткань ещё немного в сторону. Даже не прикасаясь к коже, а магла уже затаила дыхание. Вот может же найти себе любую женщину. Не мелкотню, не девственницу, не маглу. Почему от неё так… ломает? От этих её реакций. Мельчайших. От того, как еле ощутимо дрогнул её живот, стоило бегло задеть костяшками её шрам. Диагональной линией шел этот рубец, с которого и началось всё это его скудоумие. Не нужно было тогда её спасать. Не нужно было сейчас вести руку выше. Вдоль шрама — и к хрупким косточкам ребер, что натягивали бледную, полупрозрачную кожу с просветами голубоватых вен. Кукла из хрусталя. Ему даже не понадобилась бы магия, чтобы эти кости выломать, разделаться всё равно что с птичьими хрящами. Голыми руками мог бы, если постараться, проломить грудную клетку. Надавить на нижние дуги костей, до легкого поскрипывания, пока не захрустит, не треснет и не прорвет кожу изнутри. Подлезть под неё пальцами, запустить руку в горячую мякоть внутренностей, поглубже, раздавить органы, чувствуя, как лопаются сосуды и обволакивает ладонь кровавым варевом. Это — то, чем магловское тело для него должно быть. Мешок костей и безмозглой плоти. А он касается так, будто она взаправду рассыплется стеклянной крошкой, если только не так тронуть. Огладил большим пальцем грудь сквозь ткань, плавным круговым движением, чувствуя, как твердеет под подушечкой пальца. Магла сжала губы в полоску, упрямой попыткой держать под контролем дыхание — о, какие мы гордые, — и отвела глаза в сторону. Всё-таки надломила этим свою маску невозмутимости под грузом стыда. Точь-в-точь почти, как всё то, что намалевало ему воображение, стоило мудаку-Стивенсу тогда заикнуться про осквернение дочери священника. Не будь тот при смерти таким болтливым, привело бы к этому вообще? К зажиманию у алтаря, к укусам на скамье, и сейчас… чем дальше, тем хуже. Если оборвать уже этот спуск на дно? Пока не усугубилось ещё больше. Если просто дать этому засевшему в голове червю то, что ему надо, тот, может, подохнет уже от передоза и перестанет выедать ему мозг. И Барти вернется в колею. И всё вернется на круги своя. Не велика проблема. Всего лишь переспать. Всего лишь с маглой. Ни черта это не «всего лишь», и он прекрасно это знал, всю сотню причин, почему нельзя, почему руки бы самому себе сейчас оторвать. Её сердцебиение трепыхалось под его пальцами, неспешно перебирающимися выше по грудной клетке. А дебаты в голове всё не прекращались. Ему и так конец, если Темный Лорд однажды всё же заглянет ему в память, — за всё предыдущее. Смертник с самого первого дня, как решил всего лишь отложить её убийство на потом. Указательный палец подцепил крестик на её груди. Что уже терять? Дернул рывком на себя, вынуждая маглу резко наклониться. За цепочку притянули её, а с цепи сорвало его — прочертил языком линию от ключицы и до мягкого изгиба шеи. Закрепил укусом. Там, где исступленно бился пульс, впился зубами. Магла шумно выдохнула, хватаясь для опоры за его плечи, пока он вбирал кожу в рот посильнее, нарочно, с силой, чтобы оставить след поярче. Отстранился — убедиться: насыщенный бордовый цвет отпечатался недвусмысленным пятном. Праведница с клеймом дьявольского отродья на шее. В прошлый раз жалующаяся, не останется ли след, в этот даже не пыталась ему помешать. Не брыкалась, ни слова, ни звука протеста. Ни когда оставлял засос, ни когда пробрался под ткань на её плечах, чтобы сдернуть с них, рвануть блузку вниз по рукам. Сама же помогла ему, вытаскивая кисти из рукавов, наскоро и суетливо, отнимая у себя шанс одуматься. Освобожденные ладони положила ему на скулы, заключила лицо. До чего охамела всё-таки… Барти упустил, кто был первый — она к нему снова наклонилась или он потянулся к ней. Сталкиваясь губами, зубами, языками. Переплетая мигом сорвавшееся у обоих дыхание. Его руки не глядя заскользили по голой спине, по выступающим позвонкам, между лопаток. Захватить широко разведенными пальцами как можно больше кожи. Без слоев преграды, без ткани, без перчаток. То, что неделями себе запрещал. Выдрало все мысленные запреты с корнем, оставляя только эту сволочную жажду. Натрогаться, надышаться, насытиться, так, чтобы затошнило, чтобы мутило потом от одной только мысли повторить. Дорвался наконец-то. И где? Посреди леса, в заброшенном фургоне, который магла делила когда-то с подружкой-сатанисткой; где на одной стене висит крест, а на другой, прямо перед Барти, — доска с вырезками о сектантских убийствах. Занятное местечко для грехопадения. Ему и не в таких местах доводилось, поэтому если маглу всё устраивает… Опустил её всё же на себя всем её весом, обхватывая миниатюрное тело обеими руками, притянул как можно плотнее. Выдохнул в её рот от давления, наконец-то, на уже почти болящий от возбуждения пах и сам непроизвольно толкнулся бедрами навстречу. Её пальцы, сместившиеся ему обратно на плечи, напряженно сжались. Вся ощутимо напряглась. Барти едва не фыркнул. Издевкой ей на ухо: — Уже засомневалась? Ещё не поздно, если передумала, но потом он на эти грабли ни ногой. Ему своего бардака в голове хватает, чтобы ещё и каждый раз подстраиваться под чужой. Комментарий ей не пришелся по душе. Уколола его всё тем же забавным холодным взглядом. Её стиснутые на черной ткани пальцы дернули на себя, ничего не дало, и тогда она подцепила низ его кофты, чтобы раздраженно потянуть наверх. Тоже мало пользы. Уловив намек, Барти посмеялся — и подсобил. Сам снял с себя. Её глаза тут же упали ниже. Приковались, немигающие, к открывшемуся торсу. Зрелище не глянцевое, без пресловутой пачки кубиков, но вечная беготня на рейдах вылепила на жилистом теле какое-то подобие рельефа. Ещё и сплошь покоцанное. Осыпанное то тут, то там шрамами. К одному из них она и потянула руку. Нерешительно. Как к змее или любой другой твари, что ей эту руку по локоть откусит, проглотит, не жуя. Замерла, поколебавшись, бросила ещё один короткий взгляд на его лицо и всё же притронулась: едва весомо. Кончиками пальцев прикоснулась к тусклой линии на боку. По отсутствию едких замечаний убедившись, что можно, на том не остановилась и повела свое легкое касание дальше, смелее, по прессу, по груди, по ключицам, и это всё казалось таким бредовым сном. Зыбкая, пьяная иллюзия, а он сегодня даже не пил. И просыпаться не хотел. Сдирать всю эту пленку ненормальщины, в которой оказалось удивительно комфортно. Как будто всё так, как и должно быть, встала наконец деталь пазла на место. К которому изначально, в общем-то, не подходила, но пара-тройка ударов, и легла, как влитая. — Что значат эти руны? — достигли её пальцы его шеи, и теперь уже Барти неосознанно напрягся. Ещё тогда, в церквушке, — внезапно даже для него — прошибло в тот раз ознобом, стоило ей их затронуть. Мозг сразу подкидывал, как шипела и обдавала паленым собственная кожа, когда чернила забивали раскаленной печатью поглубже. И воспоминания из самого Азкабана заодно. Отец вытащил же его не сразу, так что у девятнадцатилетки-Барти было время насладиться курортом. Море за окошком, заколоченным решеткой, какое-никакое питание регулярное, что ещё надо? Свист ветра в сырых промороженных стенах, где вечно что-то капало и давило на мозг. И прожорливые слепые твари, смаковавшие его воспоминания и запихивавшие взамен в череп всякую гниль. Для него загадка, как Лестрейнджи и другие, кому повезло меньше и кого отец не обменял на родную мать, не стали за это время там овощами. — Тюремный номер, — выдал он небрежно, чуть поведя вбок головой; то ли руку её отбросить, то ли мысли. Не то, о чем сейчас хотел бы думать. — Ты был в тюрьме? — Вот ведь шок. А выглядит добропорядочным гражданином. — И как долго… ты?.. Пускаться в душещипательные подробности Барти явно был не в настроении, поэтому немного обобщил: — Да плюс-минус… лет двенадцать. Магла замолчала, обрабатывая, помедлила и всё же — вовремя она — спросила: — А сейчас тебе сколько? — Как думаешь? — Не знаю. — Замялась. — Тридцать… с чем-то. — Тридцать пять. Сегодня. Её брови вскинуло от растерянности. Ещё большей. Один за другим в неё швырялись эти факты, так что неудивительно, что она тормозила — начала: — Что значит?.. — Но осеклась. Ещё секунду подумала и, конечно, сообразила. Тоном ниже: — У тебя… день рождения? Барти развел слегка руки в стороны, напоминая, как они сидят. — Не похоже? Утром торт от Винки, вечером — полуголая магла у него на коленях. Не так разве отмечают дни рождения после тридцати? По её лицу не поймешь, о чем она теперь думала, могли ли новые пункты его биографии сбить ей настрой больше, чем весь предыдущий его послужной список. Похоже, всё-таки нет. Очень медленно — будто проверяя, остановит ли её — она снова к нему наклонилась. Не к его лицу. Ещё ниже — к шее. Прямо к рунам. Губами прильнула чуть выше них, и Барти прикрыл глаза. Не просто поцеловала, а захватывая кожу зубами, несильно, только чтобы втянуть в рот. Как он недавно. Оставляла след. Его пробрало на смех. Вот же зараза. Факт, что его пятнала магла, мог бы садануть прямо в шестеренки и повключать всё, что навыключалось. Мог бы. Но от ощущения горячего рта на шее, ровно над рунами, только взвело ещё острее возбуждение, тугой пружиной натянутых мышц и нервов. Скольжение её языка по оставленной ею же метке добило. — Ну-ну, куда увлеклась-то… — хриплым шепотом. А сам тем временем нашарил рукой её макушку, резинку, перевязанную в несколько оборотов. Потянул. Светлая копна рассыпалась мелкими волнами по её плечам, и он сразу же запустил в их гущу пальцы. Впервые без перчаток. Осязал эту мягкую текстуру, сжимая на затылке, но не отстраняя. Позволял. Поощрял. Чтобы продолжала. Следы всегда можно потом свести, а сейчас от её губ на его коже слишком хорошо, чтобы прекращать. Что он там говорил, девственниц раскрепощать нужно? Гребаный тихий омут. Пока он, её же стараниями, не дошел до той стадии, когда ему будет уже не до прелюдий, он положил руки на её ноги — не на бедра, как прежде, а сперва на щиколотки, над шнуровкой её ботинок, на икры, вел вдоль, чтобы пробраться под юбку. Под колени, заставляя немного приподняться. Девчонка дрогнула, осознавая, к чему это, но послушалась. Позволяя одной из рук скользнуть на внутреннюю сторону её бедер. Уже здесь шпарило теплом. Чем выше, тем горячее, и добравшись до эпицентра жара, Барти на этот раз не стал размениваться на игры через ткань. Сдвинул белье, и сразу — без преграды — коснулся пальцами. Вздох девчонки — практически ему под ухо. Побудил не задерживаться на уже пройденном в церкви этапе, а, только единожды скользнув пальцами вдоль, чтобы собрать влагу, плавно ввести средний внутрь. И едва сам же не застонал. Рехнуться можно. Настолько горячо внутри, что самого бросило в жар. Магла сжалась, рефлекторно подалась назад, отстраниться. Барти положил вторую руку ей на поясницу. Удержал на месте, чтобы не увиливала, пока пальцем проникал глубже. Если уже от такой мелочи сбегает, как планировала дальше справляться? Непонятно, почему его вообще заботит, больно или не больно ей будет. Устраивал тут благотворительность, вместо того чтобы просто взять, что хочет, и оставить одну убиваться по своему целомудрию. А она, уткнувшись ему в шею лицом, сбивалась дыханием на рваные вдохи-выдохи, не стоны, даже не полустоны, но почти, и от этого кожу на загривке стягивало мурашками. И Барти — безнадежный кретин — продолжал осторожничать. Неторопливо, внутрь и наружу, давал привыкнуть к самому чувству проникновения, к этому движению внутри. Когда немного расслабилась, добавил к первому пальцу второй, и тогда уже магла тихо зашипела. Барти замер на секунду. Что уж теперь… Терпи. Кто виноват, что в свои двадцать-один даже сама рукоблудить не пробовала? Расплата за не-грехи. Если для неё это чересчур, всё ещё можно слезть с него, одеться и свалить на все четыре стороны. Не слезала, не одевалась и вслух не жаловалась, сколько бы Барти ни растягивал постепенно неразработанные мышцы, туго обхватывающие его фаланги, и очень старался пока не думать, каково будет её чувствовать не всего-навсего пальцами. От одной мысли пересыхало в глотке, как у малолетки, будто это у него тут первый раз. По правде, и сам даже не был уверен, что подготавливал правильно, со школьных лет с девственницами дела не имел, но сам факт, что она доверяла ему, делать с её телом всё, что ему заблагорассудится… согнул внутри неё слегка пальцы, надавливая, поглаживая с нажимом стенку, и у неё вырвался наконец звук, уже больше похожий на стон. Уже лучше. До ломоты в собственных костях лучше, гадство, от одного только её задушенного звука. Вот и оправдание себе, чего он с ней возится. Хотел, чтобы она хотела его. Чтобы тоже получала удовольствие, может быть, проклинала потом себя, чтобы молилась часами за то, что ей понравилось. Сам чуть сместился под ней, опять, потому что невозможно уже от этого отсутствия трения внизу. Девчонка из-за этого подняла голову. Выпрямилась, чтобы заглянуть в его глаза. У неё уже потемневшие. Расширенные от возбуждения зрачки почти целиком вытеснили всю голубизну. Её ладони — на его плечах. Секунда неподвижности, а после повела их ниже. По его груди. Ниже. По ребрам. Ещё ниже. Остановилась прямо над поясом штанов, в самом низу его живота, где мышцы уже каменные от напряжения, и Барти скоро, Мерлин, взвоет. — Ты либо уж ниже руки веди, либо убери. Или нарочно пытала, недо-святоша? Свою убрать пришлось, вытащить из-под её юбки, потому что вся сосредоточенность улетучилась как не бывало. Кровь шумела в ушах, этот рев пульса оглушал, требуя хоть какого-нибудь уже движения. Девчонка не торопилась. Задумчиво прикусила губу, всерьез рассуждая, и прежде чем Барти успел бы отвесить ещё одну насмешку, её пальцы — о, да ладно… — всё-таки коснулись пряжки. Он убьет себя. Честное слово. Или уже помер и застрял где-то на полпути между Адом и Раем. Иначе не скажешь, у него эта картинка намертво в подкорке выгравируется: магла, сидящая на нем и расстегивающая ремень его штанов. Распущенные, встрепанные его же пальцами волосы лежали на плечах, вздымающихся тяжело, как и полуобнаженная грудь. Лицо от смущения раскрасневшееся, и это смущение никак не вязалось с тем, как спокойно её руки расправлялись с его ширинкой. Барти даже думал не встревать. Гадал, как далеко она зайдет. Хватило её не на многое. Всё-таки застопорилась, когда дело дошло до белья, сквозь ткань которой проступали очертания. Девчонке повезло, что темнело быстро. Что ещё недавно было сероватым освещением, сгущалось уже до плотного мрака, ложащегося прослойкой на оба тела и хоть немного притушевывающего непристойности, тяжкие для этого её больно невинного восприятия. До сегодняшнего дня и не видела же наверняка? Негде было видеть мужское тело, если только не в книжках по биологии. Её пальцы подцепили ткань на поясе. Но всё медлила. Не решалась. Да Мерлин правый. Барти слегка приподнялся, и сам приспустил штаны вместе с бельем. Ничего больше не теснило, и можно бы прикрыть веки в секундном блаженстве, но Барти ни за что бы не упустил такую исключительную возможность, как понаблюдать в этот момент за лицом маглы. За её застывшими на нём глазами. Её горло чуть заметно дернулось — коротким нервным глотком. Ему уже бегло подумалось, что она теперь не отомрет ещё примерно час, а потом пойдет промывать глаза святой водой, но магла — не переставляя удивлять — сама к нему притронулась. Не умелой женской лаской, а изучающе. Опять всего лишь кончиками пальцев, по уровню невесомости — всё равно что мягким, шелковистым пером по мучительно чувствительной коже. Вся насмешливость тут же в пекло провалилась. Дернулся непроизвольно кадык, челюсть сжало до желваков, когда её пальцы очертили выступающую венку, вдоль по всей длине, преувеличенно неторопливо, — какая-то кровожадная пытка. Даже он не настолько садист. А большой палец этой негрешницы лег на уздечку, вряд ли хоть немного осознавая, сколько там нервных окончаний, и Барти втянул шумно воздух сквозь стиснутые зубы. Девчонка метнула к его лицу озадаченный взгляд. И он не выдержал. Раз уж у нас тут образовательный процесс… Своими пальцами, всё ещё влажными из-за неё же, Барти провел по всей длине, чтобы распределить смазку, прежде чем взял руку девчонки и заставил обхватить пальцами полностью. Сжал ладонь поверх её, и даже не столько ощущение скрутило вмиг внутренности, сколько сам факт происходящего. Заводило до дикости. Осознание её пальцев вокруг него. Направляя, повел её руку вниз, задержал у основания, и обратно, вверх, показывая, как нужно. На том её смелость закончилась — даже в темноте разглядел, как вспыхнуло её лицо. Руку не отдернула, но повернула голову, пряча опять взгляд. Ага, ещё чего хочет?.. Выдумщица. Второй рукой Барти поймал её за подбородок, всю челюсть в капкан пальцев, и вернул насильно её глаза к его лицу. Въедался в них своим взглядом, вычерпывая оттуда беснующихся чертей, которых даже этот душащий её стыд не прикрывал. Два мутных колодца, переполненных похотью, и в сочетании с миловидными чертами и этим румянцем на щеках… его драло двумя желаниями, не прекращать смотреть в эти глаза, либо рвануть вперед и слизать этот розоватый оттенок с щек, впиться зубами в мягкость ангельского личика, чтобы разодрать до крови уже всю её маску благочестия. Дыхание у него распалялось, всё больше, от каждого их общего движения, отдающего всё новым зарядом по позвоночнику, и магла опустила взгляд на его приоткрытые губы. Не приникла к ним, но облизала свои, пересохшие, в дюйме от него, и он неосознанно подался вверх бедрами, толкаясь в её руку сам. Мышцы живота дернулись. Уже не контролировал себя, тело, до одурения перевозбужденное, работало на рефлексах. Ещё чуть-чуть, и совсем голову снесет. Знак, что пора бы заканчивать уже с затянувшимся вступлением. Убрав её руку, он подтянул её за талию ближе, расставляя пошире ей ноги, устроил ровно над собой. Юбка всё ещё на ней, скрывала их обоих ниже пояса всё равно что занавесом, карикатурой на скромность. На ощупь подстроился между её ног и вернул ладони ей на бедра. Надавил на них, совсем немного. Подталкивая, но не принуждая. Если он насадит её на себя, щадяще не получится, поэтому пусть сама контролирует, больно ей там, небольно… Разве что если только опять замнется и не решится, тогда уж он, может, и… блядство. Из горла вырвался сдавленный звук, а это только дюйм. Буквально на дюйм опустилась, а то и меньше. Опираясь на его плечи обеими руками, впуская в такие тиски, что у самого потемнело на секунду в глазах. Как будто и не трогал её пальцами минутами ранее. Тесно, на грани боли. Острой, выворачивающей нутро спазмом. Магла замерла, прислушиваясь к ощущениям, и Барти впился ногтями в гладкую кожу её бедер под юбкой, еле удерживая себя оттого, чтобы не рвануть её всё же силой ниже. Видел, как трепещет её живот, как сжимаются, немного кривятся губы, ломано хмурятся брови, и мысленно взывал к Мерлину, да хоть к Господу, к кому угодно, только бы не сорваться. Не животное же, в конце концов, хотя в этот момент — Салазар свидетель — очень хотелось уподобиться. Чудовищная медлительность. Дюйм за дюймом. Горячие стенки расходились, охватывали жаром, от которого скоро поплавится. Начинали ныть собственные мышцы: требовало немалых усилий сохранять неподвижность, а не втолкнуться до конца. Какой-то немыслимой выдержки, существование которой он у себя даже не подозревал. Её бедра неожиданно задрожали, челюсть стиснулась, и вдруг — надрывом, резко, сама же опустилась полностью. У неё — болезненный полувсхлип, у него — низкий стон в голос. Сука. Его голова запрокинулась на спинку, её лоб уткнулся ему в плечо. Оба дышали тяжело, едва не в такт, давясь ощущением. Взбурлившей лавой по всему телу, от ног до затылка. Этой заполненностью. Целиком. Теснящей до тупой, давящей, тошнотворно-сладостной боли. Барти и так планировал дать ей попривыкнуть, прежде чем начинать двигаться, но теперь в любом случае придется, если не хотел закончить за пару секунд. Да что уж там, мог бы вечность просидеть вот так. Пришить её к себе, срастись. Пустить корни. Ни о чем больше — никогда — не думать. Отвлечь от наверняка малоприятных впечатлений девчонку, жмущуюся к нему, едва не трясущуюся, всё же не помешало бы, и он повернул голову, провел кончиком носа по её виску, зарылся лицом в спутанные пряди. Нашел мочку уха, по которой пробежался языком. Ухмыльнулся в её волосы, видя, как покрылась мурашками её шея. Ладонь тем временем скользнула по её спине. По позвоночнику — к застежке лифчика, которую подцепил пальцами. Расстегнул. Опомнившаяся, ещё находящая, чего стыдиться — да здесь и так нихера не видно, чтобы прятаться, — она попыталась придержать заскользившие вниз с плеч бретельки. Барти не дал. Сорвал упавшую вниз по рукам ткань белья, сами руки увел ей за спину. Отклоняя её немного, чтобы самому податься вперед и впиться ртом сначала в шею, с другой стороны от предыдущего клейма, а затем и ниже, оставлял отметины над ключицей, под ключицей, один, второй, третий след. Усеивал бледную кожу, эту скрипящую на зубах чистотой святость, пока не добрался до груди, которую обхватил губами. Обвел языком, прикусил. Магла дернулась, и застонали оба: ещё плотнее стянуло внутри. Её спина изогнулась, подставляясь, пальцы зарылись в волосы на его затылке, ещё одной горячей волной мурашек уже по его спине. На её шее всё так и болтался крестик — Барти поймал его губами. Теплый от жара её тела, а всё равно будто бы ужалил призрачным холодом неприкосновенности. Оттого ещё упоительнее коснуться его языком. Магла посмотрела на него уже едва хоть что-то сознающими, пьяными глазами. И идею не оценила. Попыталась отвернуть лицо. Да кто её спрашивает… Удерживая рукой за заднюю сторону её шеи, прижался ртом ко рту со священным атрибутом между ними. Она промычала что-то в протест, упираясь, но поломалась недолго — раскрылась ему всё же, впуская. Твердые углы креста контрастировали с податливой мягкостью языка, и Барти сам не заметил, как толкнулся всё-таки бедрами. Совсем немного, толком и не выходя из неё. Осознал это только по её выдоху ему в рот. На который ответил усмешкой — потому что от жара переплетенных с крестиком языков зажегся протеевыми чарами тот, другой, что на его запястье. Кто бы знал, когда он их только-только накладывал в сентябре, до чего дойдет. Барти подождал немного, прежде чем сделал ещё один небольшой толчок. Крестик, сверкнувший влажным блеском, выпал, губы больше не соприкасались, но оставались близко, грели дыханием. Вздох. Толчок. Хриплый, прерывистый выдох. Магла попробовала сама. Неуверенно, слабо двинуться, и Барти придерживал её, терпеливым, легким давлением направляя, пока она подстраивалась. И ещё раз. Медленный, плавный темп. Вообще не то, как он любил, но сейчас привычному накалу предпочитал следить за каждой деталью на её лице. Дрожащие ресницы, тихие, судорожные глотки воздуха. Всё ещё скованная, напряженная, как струна. Его рука под юбкой скользнула между её ног, настойчивой лаской большим пальцем. Очередной её сорванный выдох ударил ему в скулу. Зажмурившись, запустив ногти в кожу его плеч, она всё приспосабливалась, находила постепенно нужный ей угол, пробовала, узнавала, как ей нравится. Движения, поначалу стесненные, неловкие, наконец выстраивались в более ровный ритм. Барти расставил и её, и свои ноги пошире, удобнее, откинувшись обратно на спинку, чтобы можно было встречать её толчки своими. Потому что, видит Мерлин, сдерживаться всё сложнее. Общий, слитый в единые движения темп нарастал. Закипал воздух. Стены фургона заполняли грязно-развратные звуки вперемешку со сбитым дыханием. Долбаная идиллия. Удовольствие, прошивающее низ живота от каждого толчка, сцепило ещё крепче его руки на её теле, уже не придерживая, а впиваясь мертвым хватом пальцев, насаживая сильнее на себя. Резче. Быстрее. Туже закручивалась уже раскаленная внутри пружина, виток за витком, отдачей тепла в поясницу, в бедра, натяжением мышц, этой упоительной тяжестью подступающей… Замедлилась. Внезапно — сбила всё. Да твою ж… магла. Если только её саму каким-то чудом не подбило вдруг оргазмом — что уж вряд ли, не похоже, — оправданий этому издевательству, очередному, нет. — Что опять? — выдохнул он, кладя снова затылок на спинку. — Бедро болит. Его плечи чуть затряслись от тихого смеха. Сама вселенная, кажется, что-то имела против и всё вставляла палки в колеса, даже сейчас почему-то всё не могло пройти нормально. Да, и правда. Почему. Барти провел ладонью по лицу. Ладно. Придется всё-таки поджентльменничать. Обхватив её рукой поперек талии, запросто поднял её, переворачивая их обоих. Уложил вдоль дивана, и если её поместить не проблема, то самому пришлось потесниться. Надо было, пока ещё не разделись, трансгрессировать отсюда к чертям подальше, но кто предвидел бы, что магла начнет раздеваться раньше, чем он примет хоть какое-то решение. Да и, будь они сейчас не в убогом фургоне, а где-нибудь в просторной и удобной кровати, вряд ли он маглу из неё потом выпустил бы вообще. Голова у неё расположилась на подлокотнике, и Барти просунул под её шеей руку, чтобы упереться в сидение локтем, держать себя навесу. Теоретически, можно её и в другую позу поставить, места развернуться будет сильно больше, но ей явно за один раз впечатлений уже хватает. Пусть лежит. Всё так же лицом к лицу, только теперь под ним, обвивая его талию ногами. Теперь у Барти было больше свободы в действиях. Добрать всё, что не дала ему магла сверху. Первый толчок, так уж и быть, осторожный. Плавно, до упора. Подался размеренно назад — и обратно, внутрь, рывком. Её губы распахнулись шире, и он зацепил зубами нижнюю, оттягивая. Отпустил, очертил языком укус, скользнул носом по её щеке, губами нашел жилку на виске, где лихорадочно бился пульс, и толкнулся ещё раз. Глубоко, срываясь на куда более грубый темп. Надрывнее с каждым толчком. И всё не мог перестать её трогать. Шею, ключицы, грудь, которую смял с силой пальцами, заставляя девчонку прогнуться. Его заносило. Куда-то за ту грань, где всё петлей сузилось до простых импульсов: хватать, сжимать, целовать, кусать, двигаться в ней, вбиваться до жалобного скрипа престарелого дивана под ними, поглощать малейшие ощущения. Её вздохи, что даже стонами не назвать, скорее выскуливала полухнычащие звуки под ним, но сама же прижималась, теснее стискивала коленками, пальцами полосовала беспорядочно по спине, где перекатывались мышцы. Костяшки на сжатом кулаке под её головой уже побелели. Жилы проявились отчетливее — заметным напряжением под слоем её белобрысых прядей, разметавшихся по его предплечью, где обмотан вокруг запястья крестик. Всё тело повязало напряжением. Дьявольскими, мать его, силками. Выкручивало, гнуло кости, тянуло разожженные пеклом нервы в необходимости выплеснуть уже, эмоции, возбуждение, выдохнуться, до пустоты в черепе. Перед глазами пленка, но даже через неё он отловил размытую мысль, что кульминация этого буйства снесет, отключит ему мозг напрочь, и он просто раздавит девчонку под собой. Поэтому в последний момент, на изломе, он махнул их снова местами. Спиной на диван, затылком на подлокотник, одной рукой прижал её голову к своему плечу, другая — вокруг талии, вплотную, телом к телу. Втолкнулся ещё несколько раз, ещё несколько сбитых, порывистых движений бедрами вверх, внутрь, вглубь, и вот оно. Как распороли изнутри — оглушающей, отнимающей и слух, и зрение, и ум разрядкой, выжимающей нутро мощными спазмами. Дрожь по позвоночнику. Горячая пульсация. Заглушенный виском девчонки громкий хриплый стон. Её бедра подрагивали вокруг него, всем телом размякла, растеклась по нему: грудь прижималась к его груди, и её сердце барабанило ему в ребра. Барти посмотрел в потолок и тяжело, медленно выдохнул, вернуть в норму дыхание. Голова стала весить на тысячу фунтов меньше. Блаженное забвение. Мышцы приятно тянуло, внутри маглы всё ещё сжималось, остаточно, непроизвольно, откликаясь на его собственные сокращения, и он предпочел бы не двигаться больше примерно никогда. Чего не скажешь о девчонке. Попыталась встать. Её ноги тут же свело мелкой судорогой, от перенапряжения, и она просто завалилась на Барти обратно. Да. Побег не задался. Ещё и крестик на его запястье запутался в её волосах. Устало усмехнувшись, он отлепил вторую руку от её талии, чтобы распутать. Пальцы малость онемевшие, как и всё тело, поэтому пришлось повозиться — всё равно пока оба остывали. Сместил после этого всю её копну с одного плеча на другое, чтобы взглянуть на эту разноцветную живопись, оставленную на её шее его губами. Огладил большим пальцем одно из цветастых пятен. Уже совсем раздобревший, не вполне вменяемый, невзначай сообщил, просто к её сведению: — Их можно убрать. Не хотелось бы, походила бы лучше с этим ошейником из засосов, но свои он уберет, придется, так что, наверное, честнее, если… — Не нужно, — глухо отозвалась она ему в плечо. — Ух ты… Бунт против родителей? Ради этого всё затевалось? Акт протеста, поиграть на отцовских нервах. Ц-ц. — Чувствую себя использованным, — не удержался. Не то чтобы он жалуется… Вторая попытка встать. Упираясь рукой в его грудь, поднялась корпусом. Вздохом, полным бессилия: — Серьезно, ты когда-нибудь замолкаешь? Барти рассмеялся, позволяя ей слезть с него. Немного подвинулся, чтобы она смогла сесть на краю дивана. Одной рукой — такая скромница — прикрывала обнаженную грудь. Он тем временем отыскал палочку, применил очищающее заклинание, натянул и застегнул штаны. Попутно ответил: — Ну на какой-то промежуток времени ты меня заткнула. Вряд ли она, конечно, даже из этой благородной цели согласится сейчас на второй раунд. Непослушными руками тщилась застегнуть за спиной уже найденный в темноте лифчик. Барти понаблюдал за её стараниями пару секунд. Фыркнул и отвел небрежно её руки, закрепил сам застежку. Магла от его прикосновения вздрогнула. Как будто и не было сейчас ничего. Трогательно смущалась, ощутимо пыталась отстраниться, если не телом, так мыслями. Явно хотела закрыться, захлопнуться от него обратно на все замки. Ещё чего. Думает, всё? Свободна? Из обычного ядовитого желания испортить ей план по скорой починке душевного равновесия — не дать ей так легко отделаться — он схватил рукой её подбородок, повернул к себе её голову и снова поцеловал. Девчонка застыла. Чуть напряглась, но не отпрянула. Ответила на движение его губ, уже не жгучее. Неторопливое, смакующее. И только когда её дыхание, немалым трудом восстановленное, снова начало постепенно углубляться — отстранился. — Всё, ладно. Тебе пора идти доводить семейку до инфаркта. Не сразу отошедшая, она часто заморгала. Рассеянным, коротким кивком отвернула голову, облизнула нервно губы и заторможенно поправила волосы, пока Барти вставал с дивана, чтобы до конца одеться. Посидеть здесь ещё в фургончике он не сказать, что против… но ему ещё искать теперь противозачаточное зелье. Всё-таки заделать ребенка магле — да кому угодно, но уж магле особенно — было бы апогеем кретинизма. Он и так уже наворотил. Узнал бы ещё месяц назад, до чего докатится, врезал бы сам себе по лицу. *** Узнала бы София ещё месяц назад, до чего опустится, дала бы сама себе пощечину. Разрывалась теперь между тем, чтобы оказаться уже как можно скорее в душе, и тем, чтобы отсрочить посильнее возвращение домой. Поэтому она попросила выбросить её не у дома, а где-нибудь в черте города. На весь маршрут её бы не хватило, но хоть часть пути пройти пешком. Подумать. Осознать. По-прежнему не было полноценного понимания, что она натворила, хотя, даже если бы попыталась абстрагироваться и притвориться, что ничего не произошло, тело бы ей забыть не дало. Волоча рядом с собой велосипед, еле волокла собственные конечности. Едва не заплетающиеся. Чудом не спотыкалась. Ноги ватные. Низ живота отдавал незнакомой, чужеродной тупой болью растянутых изнутри мышц. На бедрах, вероятно, отпечатались синяки. Как облепленная грязью с ног до головы: по ощущениям, не было ни одного дюйма, ни внутри, ни снаружи, что не было бы истрогано его руками. Пробрался под кожу, перемешал там все внутренности, всю душу. Практически разваливалась, разобранная и собранная на части. Уже погасший, подсвечиваемый фонарями городок воспринимался через дымку. Господи, ещё и в трейлере… Если усопшие могут наблюдать за живыми с того света — Лисса, ради Бога, прости. Когда они с ней только это место нашли, та пошутила, что оно, уединённое и окружённое со всех сторон лесом, идеально для свиданий. Да уж. София надеялась, что будет больнее. Чтобы было агонически плохо, потому что это то, как должно быть. Расшибиться с высоты своих принципов о такую, по сути, мерзость. Но оказалось… оказалось сносно. Местами неприятно, иногда чересчур, особенно в начале и в конце, когда уже едва не проступали слезы, которые тут же смаргивала, но в какой-то момент разум попросту затуманился, провалился в эту трясину, отдавая тело на пытку неведомыми прежде ощущениями. Настолько ужасно и непростительно с точки зрения морали, что удивительно хорошо. Это ведь самое в этом всем пьянящее. Достигнуть наконец дна. Не барахтаться, пытаясь выплыть на поверхность, а просто уже принять. Совершить нечто, за что и отмолиться-то вряд ли получится, ведь не просто отдала кому-то свое тело, а колдуну. Убийце. Маньяку, социопату, дьявольскому порождению. И эта тяжесть — тяжесть греха — парадоксально ложилась на плечи даже не бременем. Освобождением. София чувствовала себя наконец живой, обычным живым человеком, а не безупречной картинкой, с которой нужно ревностно, тщательно сдувать пылинки, только бы душой не запачкалась. Возможно, она ещё не до конца отошла и утром отнесётся к этому иначе. Всё возможно. А пока её ждала другая, более насущная проблема. София прикрепила замком велосипед у дома и встала перед крыльцом. Не торопилась ступать внутрь. Отец уже вернулся из церкви: машина стояла на парковочном месте. Оно и к лучшему. Её пальцы скользнули под растрепанные пряди, тронули шею, неспособные ощутить, разумеется, никакой другой текстуры, кровоподтеки ведь не снаружи, а под кожей, но она помнила, в красках, куда приникали чужие губы, куда он впивался зубами. Всегда казалось такой глупостью. Бессмысленная пошлость, непонятно зачем выставленный напоказ крик о том, чем ты занимался с другим человеком. То, что должно оставаться секретом между двумя, на то это и близость, интимность, которую нет смысла выносить из постели. Но учитывая обстоятельства… Легкомысленной прихотью оно не ощущалось. Чем-то другим. Глубже, намного весомее. Как если бы не на теле наоставлял свои метки, а прямо на душе, которую вывернули всем на обозрение. Смотри, отец. Пожинай плоды воспитания. Перед глазами невольно повсплывали недавние картинки в церкви. Купель, святая вода. Огонь в легких. Отец едва не утопил её посреди Господнего дома всего лишь за пару неосторожных фраз. Пусть за эти четыре дня ни одним намеком не напомнил о случившемся, не выказывал никакой затаенной на дочь злости… его бы, пожалуй, всё равно лишний раз уж больше не провоцировать вовсе. Не стоит. Это нерационально. Безрассудно и попросту бессмысленно. И всё же. Колдун же сказал ей развлекаться? София нашла в кармане куртки резинку. Собрала прилежно волосы. Отрешенно смотря перед собой в одну точку, неспешно и основательно, чтобы убрать все пряди. Открыла шею. И пошла в дом.