Глава XXVI. Дом, разделившийся сам в себе

Тогда привели к Нему бесноватого слепого и немого; и исцелил его, так что слепой и немой стал и говорить и видеть. И дивился весь народ и говорил: не это ли Христос, сын Давидов? Фарисеи же, услышав сие, сказали: Он изгоняет бесов не иначе, как силою веельзевула, князя бесовского. Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его?

(Мф. 12:22-26)

На кухне гремела посуда: семья заканчивала ужинать. Софию обычно не дожидались, если где-то гуляла — она и сама всегда твердила, чтобы не ждали. Всегда можно уже потом, в тишине и покое, поужинать самой. Хотелось пить. Горло сушило, вдовесок ко всем остальным стенаниям тела. Мальчики побросали свои тарелки в раковину, и София, уже снявшая куртку, обогнула их, чтобы пройти к кувшину с водой. Налила себе стакан, прислонилась поясницей к кухонной тумбе. В её сторону — ни взгляда, ни слова приветствия. Все равно что призрак. Умерла ещё летом вместе с Тернерами и мучила теперь отчий дом своими паранормальными появлениями. А может быть, и вправду? Почило в ней что-то летом? Может быть, там, в том средоточии локального зла, когда случилось так много смертей и зверств за раз, в её уязвленную, приоткрытую ужасом душу заполз какой-то гад. И теперь подтачивал изнутри. Это бы многое объяснило. Домочадцы, на самом деле, попросту осведомлены, что София под обетом. Говорить с ней, пока не может говорить она, в таком случае было бы, вероятно, каким-то глумлением. В детстве, конечно, казалось наоборот. Лишь укреплялось чувство собственной от семьи отчужденности: её ведь в такие периоды словно бы не существует. Часть наказания, в какой-то мере. На третьем глотке, смачивающем горло, что всё ныло из-за всех тех её — Господи Боже — стонов, к ней наконец повернулась матушка. К раковине, вернее. Чтобы убрать туда салатницу. Софии всего лишь посчастливилось быть рядом. А салатнице не посчастливилось упасть к ногам матери, разлететься неприятным звоном и разноразмерными осколками, пока сама матушка встала в оцепенении. Отметины на шее как заново откликнулись жаром. Если бы они, распаляемые чужим сейчас вниманием, поплавили ей кожу, София бы и не удивилась. Её глаза всё ещё безучастно опущены к стакану, но трудно не почувствовать, да и не заметить боковым зрением, как повтыкались в неё следом ещё три взгляда. С оговоркой. Потому что двое из этих взглядов были отловлены на полпути, переключены вниманием до того, как те успели понять причину материнского ступора: — Эдвин, Феликс, поужинали? — развернул их поочередно отец — к Софии спиной, лицом к лестнице. — Идите теперь в комнату. — Так ещё рано… — В комнату. Неохотно плетясь к ступеням, Феликс попытался обернуться через плечо — Эдди одернул его за рукав. Зашептались о чем-то. И лишь когда их шепот стих за пределами досягаемости, матушка ожила. Прямиком по осколкам — к дочери. Метнулась сама и взметнула свою руку, сразу к воротнику Софии, чтобы расстегнуть, потому что выглядывающие из-за него пятна были, очевидно, лишь верхушкой целой колдунской росписи. Отец на всякий случай отвернул вбок голову, ведь неизвестно, как далеко уходили пятна и как сильно матушка, чтобы увидеть всё, разденет дочь. Стакан пришлось отставить, пока терпела досмотр. Держалась по обе стороны от себя за края кухонной тумбы. — Господи, София… что это? — уставившись на всю палитру оттенков на её ключицах и груди, ужаснулась мать. — Ты?.. Тебя… тебя изнасиловали? Испуганный, цепкий взгляд прошелся по всему остальному телу — выискивая что-нибудь ещё, другие признаки самого страшного. Юбка чуть мятая, но не рваная; блузка за пояс заправлена аккуратно. Да и сама София, кажется, отнюдь не выглядела жертвой надругательства. Во всяком случае, в общепринятом понимании слова. Всё с тем же безразличием застегнула обратно пуговицы. И посмотрела на отца. Обет ведь никто не отменял. Понимая, к чему она, отец прикрыл на секунду глаза, выдохнул: — Ты можешь говорить. Ответь матери. Прав был колдун. Действительно просто, в самом деле, избавляться от обетов. А если… Если солгать, выдумать иную версию событий? О том, что да, изнасиловали, но София и на помощь не сумела позвать, лишенная голоса, скованная обязательством перед отцом и Господом. Насколько тяжелым это было бы по нему ударом? И чересчур для Софии всё же жестоким. Это не она. Врать сверх необходимого, ещё и из изуверских целей… — Нет, — ответила она, делая шаг к выходу из кухни. Стекло хрустело под ботинками. — Не изнасиловали. — И куда ты пошла? Спать. Ей рано вставать. Им всем. Завтра воскресенье, а значит воскресная месса. Как-то… грешно пропустить. Матушка не унималась — схватила её за руку, останавливая. — Объяснись. Объяснись сейчас же, что всё это… — Ты ведь хотела, чтобы я завела друзей на философии? Завела вот себе. Друга. Анти-философа. Живая издевка над самим концептом морали, этики и что ещё там преподавал олений поклонник вырезания из людей органов… Настолько беспардонный ответ выхлестнул из матери весь атакующий настрой. Лазейка, чтобы беспрепятственно высвободить локоть из материнских оков и, скользнув ещё раз взглядом по отцу — удивительно молчаливому, — направиться к лестнице. — София! — ожила всё же матушка. — Джози, оставь её. Ох, не к добру это. В прошлый, подобный этому раз, когда мать выстраивала между Софией и долгожданным покоем — после раны в животе, после суток гостеприимства у колдуна — целую стену из вопросов, отец ровно так же пощадил дочь, великодушно проделал в этой преграде брешь. Дорожку. Прямиком к Розарию. Не думай, велела она себе. Не сейчас. Отпускают — и хорошо. О том, что будет потом, София подумает потом. Ей нужен сперва отдых, что восстановил бы — хоть немного — исчерпанные до самого дна силы. Душ, сон и немного всё же помолиться. Желательно не на камнях. *** Как и ожидалось, на бедрах у неё расцвели узоры гематом. Отпечатки его рук. Стигматы, самой сутью вывернутые наизнанку и смещенные чересчур уж далековато от истинных ран Божьего Сына, но ведь и она не Спасительница. Падшая. София надавила на одно из пятен, с каким-то приглушенным, мазохистским удовлетворением принимая боль от нажатия. Не получалось вникнуть, что всего час назад её там же касались пальцы колдуна. Да и в целом. Вникнуть во всё, что произошло. И даже никакого желания выдраить мочалкой всё тело до раздражения, до того, чтобы слезла распаренная горячим душем кожа. Как было после Стивенса, всего лишь тронувшего тогда её руку. Ничего подобного в этот раз. Никакого даже мельчайшего отвращения — ни к своему телу, ни к воспоминаниям. Быть может, София просто осознавала, что в этом мало смысла. Теперь уже только если целиком себя распороть и вычерпывать из сосудов эту скверну ведрами. Выжать органы, как половую тряпку. Хотя она бы, не исключено, посидела бы потом над этим морем грязи, призадумалась бы и искупалась бы в ней ещё раз, потому что закутываться в неё изрядно приятнее, чем затравленно счищать мельчайшую каплю. Как метафорически, так и, отчасти, физически. Уж неизвестно, корректно ли всё же называть всю эту совокупность разномастных существ «демонами»… но колдуну роль инкуба точно подходит. Кто бы предугадал, что чудище, выученное калечить людские тела, настолько сведущ в принесении магловскому телу не боли, а чего-то тому противоположного. Проклятый змей-искуситель. Ещё бы ему не знать всё об удовольствиях. Покинув ванную, наконец чистая хотя бы телом, если не считать пятна, которые сотрет теперь уже только время, София села на край своей постели. Стянула полотенце с влажных волос, потянулась к прикроватной тумбочке и включила ночник. А под ночником — неожиданная деталь интерьера, оставленная не её рукой. Пузырек с непонятным содержимым. Содержимое объяснялось услужливо подложенной рядом запиской. Знакомым ей почерком. «Выпей в течение суток» Немногословно, и Софии, уставшей от всего, потребовалось время, чтобы понять, к чему это и зачем. Целыми дебрями путаных мыслей… пробраться к осознанию. О, Боже. Пусть она, благодаря чертенку, уже была осведомлена, что биологически обычные люди и колдуны могут… скрещиваться… в трейлере это было последним, что её заботило. Несмотря на желание выжить во что бы то ни стало, уже посеяно это зерно сомнения в том, что София доживет до конца этого года. А следовательно, такой внушительный срок, как девять месяцев, был уже слишком туманным будущим, чтобы всерьез думать о последствиях своих поступков в настоящем. Да и… если колдун и так собирается её убить по окончании расследования, ему-то для чего утруждать себя чем-то подобным? Или на беременных женщин даже у него рука не поднимется? Интересный у социопатов кодекс чести. У инкубов, к слову, разве нет никакого плана, наоборот, по как-можно-большему заселению дьявольских отродий среди человечества? София взяла склянку в руку и забралась с ногами в постель, сворачиваясь клубком: так меньше болело внизу живота. И в целом — всё тело. Бескостное, неповоротливое, как при опьянении, наконец могло расслабиться. Заснуть бы уже, а она всё лежала и смотрела на тягучие колдовские переливы жидкости внутри стекла, которое отрешенно поглаживала большим пальцем. В сентябре, когда он влил в неё какое-то снадобье, убравшее ей простуду, — за что она его ещё и укусила тогда, — обещала ведь самой себе никогда больше ничего не пить из его рук, не пускать в организм никакую демоническую заразу. Какой бы чудодейственной та ни была. С другой стороны, после всех событий с тех пор, выпить очередное зелье — это уже совсем ничтожная щепотка в гигантской свалке её прегрешений. Или это был бы грех тяжести сродни аборту? Который допускался лишь в случае изнасилования либо угрозы жизни женщины. И тем не менее всё равно воспринимался как трагедия, потому что мало того, что это нарушение Божьего замысла, так ещё и заблаговременное пресечение возможной жизни, убийство только-только формирующейся души. Трагедия ли это, если речь о колдуне? «Моральным злом» тогда скорее уж было бы не предотвращение, а допущение зарождения в себе подобного паразита. Как ни посмотри, сама по себе близость со слугой Дьявола — уже непростительно, и что уж тогда говорить о перекрещивании с ним. София утомленно, тихо усмехнулась. Ещё только недавно и представить не могла у себя в голове подобное русло суждений, даже в контексте обычных, человеческих мужчин, а теперь… Во что, Господи, превратилась её жизнь? *** Ей много что снилось той ночью. И лес, из которого подсознание почему-то исключило трейлер, возводя плотское, звериное начало в абсолют: отвратительно порочные звуки уже не ютились в тесных стенах, а размывались эхом по темноте, змеящейся меж деревьев. И церковь. Но не картинками случившегося, а пугающими абстракциями. Купель, размером почему-то аж в половину нефа. Заполненная святой водой, маслянистой, блестящей разводами бензина. Чиркнуть спичкой — и пламя поднимется до неестественно высоких, уходящих в черноту арочных сводов. Залитое кровью распятие с обезглавленным Христом: сущее милосердие, ведь ему всегда больно видеть грехи праведников. Хочется молить о прощении, а в горле — воск. Забил легкие. Облеплял подтеками тело. София — просто восковая фигурка в коллекции Дьявола. Очередной трофей, которому пылиться на полке длиной в тысячелетия. Её трясло, когда она просыпалась. Трясло, когда засыпала. И в какой-то момент не выдержала — выбралась из уз постели, отправилась босиком, в ночнушке, вниз. Старалась не думать о легком налете дежавю и дурном предчувствии. Конечно же. До кувшина с водой София не добрела. Остановил свет в гостиной: не большой искусственный свет с люстры, а приглушенный, теплый, льющийся от разожженного камина. Кроме треска горящих поленьев доносились ещё и всхлипы. София вздохнула. И гадать уже было не нужно, кто не спит. Да только, Боже, сколько можно плакать? С лета — один непрекращающийся поток, и её не должно это раздражать, все справляются по-разному, но у неё попросту в голове не укладывалось, как можно хранить в железах столько слез. Взгляд метался — скорее перекатывался тяжело, на особо беглые перемещения глаз её не хватило бы — от кухни до гостиной и обратно. Иди выпей воды и спать. Спать, София. Никаких новых событий на эти сутки. Не уместится уже ничего в этот кладезь проблем. А взгляд перевешивал всё же в сторону гостиной. Обрубленные с семьей связи саднили на концах. Тлели порушенные мосты, наивной и бесполезной надеждой на восстановление. Ей проще было думать, что ей всё равно, но на самом деле? На самом деле София ступила в гостиную. Осторожно, медленно, как к испуганному зверьку, ведь знала: матушка её боится. Не как то самое привидение, лишенное обетом голоса, а как нечто, по мнению матери, намного более жуткое. Возможно, как раз и удастся выяснить наконец, что там творилось в этой истекающей слезами голове… К удивлению, она на появление дочери отреагировала спокойно. Не дернулась, только коснулась краем глаз и вернулась к вышивке, немного мокрой от влаги, капающей с щек. Темно-рыжие волосы распущены, что редкость. Худой силуэт тонул в кресле, длинном халате и мягком свете камина. Казалась ещё мельче обычного. Тишина. София опустилась в соседнее кресло. Как и не было ничего, и не зрели между ней и матерью целые недели напряжения. Что-то даже успокаивающее было в том, чтобы наблюдать, как рука матери работает над тканью. Возвращало в детство. Не то, что омрачено периодами наказаний за попытки Софии найти себя, а светлое, греющее совместными вечерами, сказками на ночь и вкусом любимых пирогов. — Ты знаешь, — начала матушка неожиданно, — что я люблю твоего отца. Очень. Вышивку она с тяжелым вздохом опустила, как и плечи — под гнетом каких-то неведомых Софии мыслей. Та замерла, не понимая. Да, знала, а к чему сейчас?.. — Но иногда это такое мучение. Одно непрекращающееся семейное проклятье. — Её рука попыталась снова воткнуть иглу в полотно, но всё никак не могла попасть. — Порой думаю, что, появись возможность вернуться в юность, я предпочла бы никогда не иметь дела с Хоторнами. Ничего себе… откровения. София и дышать перестала — словно малейшим звуком могла спугнуть этот лад, настроившийся вдруг на неожиданную волну. Ждала продолжения, а его не было. Дверь в родительское прошлое приоткрылась, но не распахивалась. И Боже, как заманчива была эта крошечная щель… — Вы, получается… были знакомы с подростковых лет? Предельно осторожный вопрос. Молясь, только бы эта дверь не захлопнулась с грохотом обратно. А то размечталась тут, узнать что-то о своих же родителях. Неслыханная дерзость с её стороны. Ей всегда казалось почему-то, что их жизнь свела уже в более взрослом возрасте. Осознанное решение. Не какая-нибудь юношеская влюбленность, а взвешенный, рациональный подход к заведению семьи. Матушка кивнула. Управилась всё же с иглой, проводя очередной петлей нить. — Мы учились в одной школе. Твой отец, — она вдруг усмехнулась, — был тем самым тихим мальчиком, который ни с кем дружбы не заводил. Никто и не рвался. Все знали, что с ним, в его семье, что-то не в порядке. У Софии зарождался в груди всё больший трепет, настоящее волнение — от понимания, как она близко. Откопать истоки. Хоть что-то понять. Её пальцы нервно сжимали подол ночнушки, что едва прикрывала шрамы на коленках. — Но я… — Она мотнула головой. — Мне он нравился. Милый отличник, крайне умный, всегда очень вежливый. Такой обходительный, что всем остальным бы поучиться. — Слова, пронизанные ностальгией, далее почему-то резко сменили тон — едва ли не сквозь зубы процеженные: — И что бы ни происходило, я всегда — всегда — была рядом. Помогала со всем. Объяснить темы пропущенных уроков. Или обработать раны. Или поделиться едой, хоть он и отнекивался, слишком гордый… — Раны? — Ты думаешь, у тебя было сложное детство? Взгляд матушки загнал вдруг щепку под ребра. Прямой, уже не украдкой, а оторванный от вышивки и смотрящий ровно на Софию. Чуточку не по себе. София смотрела взамен, не стушевавшись, рассматривала лицо матери. Уже подсохшие, но всё ещё красные от плача глаза. Черты… изнуренные, изношенные, хотя она еще весьма молода, на год младше отца — ей сорок пять. Морщины не столько возрастные, сколько проложенные неисчерпаемым горем. — Если ты считаешь своего отца строгим, то мне даже почти жаль, что тебе не довелось познакомиться с Джонатаном. Со своим, видимо… дедушкой? София же даже имен не знала. — Бес, а не человек, я хуже людей не встречала, — фыркнула она, покачав головой и продолжив работу. — И по нему ведь не скажешь, очень… очень учтивый, интеллигентный на вид. Но то на улице, а дома… А дома?.. — Премудрости Соломона воспринимал буквально. Память Софии — порой всё равно что сама Библия, и не составило труда понять, вспомнить строки из Книги Притчей Соломоновых, о которых, видно, шла речь. Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына. А кто любит, тот с детства наказывает его. — Он… розгами?.. — И розгами, и ремнем с тяжелой пряжкой, и всем, что бы ни попалось под руку, лишь бы рассекло кожу, чтобы можно было присыпать солью, ведь она очищает. Что ни деталь, то новый сгущающий краски оттенок. Некоторые средневековые монахи верили, что Бог — по Книге Левит — повелел осолять всякую жертву, истребляя в ней дурные помыслы, прогоняя любую закравшуюся в ней лукавость. Но Джонатан же должен был понимать… что это метафора? И что под жертвой подразумевался возлагаемый на алтарь хлеб, а не, Господи, открытые раны родного сына… — Хотя не всегда ему нужно были подручные средства. Можно же и просто грешную руку сломать, и с лестницы спустить. Голос матери по мере рассказа накаливался злостью, как если бы не было уже нескольких десятков лет «спустя», и они снова там — в подернутом слоем пыли прошлом, где есть только это бессилие наблюдения со стороны. Как же долго в матери это копилось, раз уж выплеснуть решилась на дочь. От которой скрывали это всё годами. Два десятка лет. Но фундамент привычной жизни и так уже расшатан в крайность, так зачем теперь терпеть? Чувствуя, что вряд ли этот поток теперь перекроется так просто, плотина прорвана, София спрашивала смелее: — Почему было не обратиться в опеку? — Бен не хотел. Значит, матушка ему предлагала. Как Софии предлагала Лисса. На ум пришла вдруг странная параллель… что, если матушка так невзлюбила Лиссу не только из-за вызывающего поведения и внешнего вида? А предположила, что, если уж та из явно неблагополучной семьи, то София, как матушка в юности, из искреннего желания помочь впутается во что не надо. А оказалось наоборот. Лисса пыталась вытащить Софию из этой трясины. Тщетно, правда. Потому что София — как и отец — не хотела. — Несмотря ни на что, он, Господь Всемогущий… он любил отца. Какая-то больная привязанность к своему истязателю, — сетовала матушка раздраженной заботой. — Он и от врачей отказывался, ведь тогда бы пришлось объяснять, откуда это всё. Лежал сутками в лихорадке от воспалений, только бы никто не вмешивался. — Еле заметно промелькнул намек на гордость, видно, из-за своей исключительности: — И принимал только мою помощь — я пробиралась к нему ночами, чтобы Джонатан не узнал. Залезала к нему на второй этаж через окно. Она? Вот та женщина, которую Софию знает всю жизнь? Запрещающая примерно всё и сама целиком увитая всевозможными правилами. — Родители бы меня не отпускали, конечно… — Её губы изогнулись щемяще печальной улыбкой: — Но я ускользала из дома, Эдди меня каждый раз прикрывал. Эдди. Дядя Эдвин. Чьим лицом колдун увенчал острый пик столбца на лестнице в июле. София поежилась. Коснулась шеи, потому что кровоподтеки словно бы зазудели, напоминанием, с кем она была сегодня вечером. Знала бы матушка, кто оставил её дочери эти пятна… Продолжая вышивать, матушка продолжила, нить за нитью, удивительно теперь меланхолично плести историю: — Так было до совершеннолетия Бена. Джонатан осознавал, наверное, что сын теперь в любой момент может покинуть дом, и совсем с ума посходил. Всё усугубилось, просто отвратительно, и Бен не выдержал. В одну из распрей — высказал всё, что держал в себе. Обернул все отцовские проповеднические речи против него. И ушел. Секундная передышка. Нарочитая, но не для драматизма, а чтобы всё сказанное до этого улеглось основательнее в голове. Утрамбовалось, освободилось место для последней, ключевой фразы. — А когда вернулся, снял тело отца из петли. То ли камин уже остывал, то ли холод от её слов загустел и лег пластом на плечи. Обнимал мерзлотой. Матушка тоже это ощутила — встала, чтобы перемешать поленья в камине. — Единственный раз, когда я была рада чьей-то смерти, и я понимаю, что это неправильно, конечно, понимаю, столько раз просила у Господа прощение, но Боже мой… это было такое облегчение. Движения её руки, ворошившей бревна и душу, как выметающей из сердца всё затаённое, — неприкрыто нервные. Пускали в разные стороны искры, и София смотрела отчужденно за их плавным перемещением: вспархивали и гасли в воздухе, исчезая вслед за прозвучавшей исповедью. Историю можно считать логически завершенной, но Софии всё ещё мало. Всё ещё — крупица из всего, что ей нужно было наконец разведать. Опасаясь, как бы не перекрылась скоропостижно арка в родительское прошлое, она выдала первый попавшийся, случайно пришедший на ум вопрос: — А бабушка?.. Мать отца. Что-нибудь о ней?.. — Я её не знала. Ни я, ни Бен. То ли умерла, то ли ушла, и если второе, то судить её можно разве что за то, что оставила сына. От такого мужа кто бы не сбежал? То есть у него был только отец. А после самоубийства… остался один, если не считать матушку. И так варившийся всё детство в религиозном помешательстве Джонатана, подался в церковь не просто прихожанином, а пошел дальше, чтобы обучиться Богословию, пройти теологическую подготовку и наконец — рукоположение сперва в диаконы, затем в священники. Уже не мог жить без веры? Хотел сам наставлять людей? Или попросту самому разобраться, что к чему, понять, что из фанатичных слов отца-тирана было правдой, а что нет? Рассуждая, она поднялась с кресла, обняла себя руками, прошлась по гостиной. Столько ещё отсутствующих частей в мозаике… — Джонатан тоже веровал с рождения? — Нет, — ответила матушка. — Уже после тюрьмы. Да Господи. София метнула к отвернутой от неё фигуре матери взгляд — цепляясь за шанс, что могла бы ослышаться. Но какие ещё слова могли бы состоять из тех же букв, складывающих вполне себе простое, уже слышанное ею совсем недавно слово? Ещё и сообщила об этом так непринужденно. Нечто само собой разумеющееся, мелкий факт в копилку к прочим, хотя уж с него, кажется, стоило бы начинать. — Почему вы никогда не рассказывали… — Как ты себе это представляешь? — обернулась матушка порывисто. Развела руками в стороны, примеряя на себя совсем не свойственный ей иронический тон: — София, помоешь, пожалуйста, посуду? А, и, кстати, твой дедушка в молодости забил ножом своего близнеца. Не забудь только вытереть хрусталь, чтобы не оставлять разводы. Ну не так, но… Что? София отвела глаза в сторону, прокручивая выцепленные слова в голове заново, чтобы расщепить их по кусочку, убедиться, что это не какая-то жуткая шутка. Дедушка. В молодости. Забил ножом. Своего близнеца. Не кого бы то ни было, а свою плоть и кровь. Это даже не просто брат, это тот, кто был рядом всю жизнь, каждую секунду, с первого же вздоха, буквально делил с тобой утробу… — За что? — Мне откуда знать? Официально, говорят, аффект, хотя уж мне кажется, что у него и с холодным умом не дрогнула бы рука. — Решением суда матушка была явно недовольна: — Его поэтому и приговорили не к смертной казни, да даже не к пожизненному. К десяти годам, из которых он просидел всего семь. А не смягчили бы приговор… не вышел бы Джонатан на свободу, не решил бы завести ребенка — никакого Бенедикта Хоторна бы вовсе не существовало. Ни его, ни Софии. Одни плюсы для матери. Кутаясь в халат — трещащий камин за её спиной не грел, — она продолжила: — Мать Джонатана говорила, что он с братом не ладил с детства. — Моя… прабабушка? — Бен нашел её уже во взрослом возрасте. Я уже была в положении, носила тебя под сердцем. Он хотел во всем разобраться, не хотел оставлять дыр в прошлом, прежде чем принять духовный сан. И не хотел, чтобы я ехала, но я настояла. Быть рядом. Твоя прабабушка еще тогда посмотрела на меня и спросила… ядовито так… не близнецами ли я беременна. Её губы скривились, от неприязни к бабушке мужа или, может, от горечи. И то, и другое объяснимо. Хоторны, оказалось, весьма… занятная родословная… — По мужской линии расположенность к близнецам, вроде бы, не передается, говорят, это всё только совпадения, я не знаю, но я так испугалась тогда… — Пальцы матери затеребили цепочку на шее. — Так испугалась, что после твоего рождения ещё десять лет не хотела рисковать, вдруг взаправду будут близнецы? Взаправду история повторится? Но решила… глупости это всё. Тревога на ровном месте. И что в итоге? — Матушка всплеснула руками. — В итоге — Феликс и Эдвин. Ещё и дочь, невинно спрашивавшая в десять лет, не хочет ли мать избавиться от еще не родившихся близнецов. Очередное предзнаменование для впечатлительных людей. А для матери так и вовсе сплошной фильм ужасов. До чего, надо же, доводят школьные влюбленности. Иронично, что и внешне дети оказались так похожи именно на отца. Значит, вероятно, и на дедушку. Удивительно сильные гены, перебить насыщенно-темную рыжизну по материнской линии светлым оттенком по отцовской. А где внешность, там и… характер? И отклонения? — Я так много молила Господа, — понизила матушка тон едва не до шепота, прикрыв устало глаза, — чтобы всё оказалось не так, как я думаю, чтобы близнецов это проклятье не коснулось. И Он мои молитвы услышал. — Глаза открылись. Дрогнули губы слабой, болезненно-утомленной улыбкой. — Мальчики души друг в друге не чают. Всегда рядом друг с другом. Один всегда тянет за собой второго, куда бы ни шли. Один плачет — второй утешает. Один обжигается — второй держится за него, как будто боль можно перетянуть себе. Никаких сходств с дедушками, где один зарезал второго. Вымоленное матушкой чудо. Но всё ведь не бывает так просто. — Стоило раньше предположить, — продолжила матушка вновь задрожавшим из-за слез в глазах голосом, — что живший в Джонатане бес мог переродиться отнюдь не в близнецах. Ей и рукой не нужно было указывать, кого она имела в виду. Прямо перед матушкой — олицетворение всех её застарелых тревог. Клякса на её идеальной семейной жизни. Выйти замуж за любимого мужчину, родить образцовых детей и жить по заповедям. Чтобы потом дочь, что должна была стать ей опорой, всё подкашивала необъяснимыми изречениями, реакциями и поступками всю идиллию. Но неужели этого достаточно, чтобы оклеймить её бесноватой? Чтобы высматривать в дочери убийцу? — Ты правда сочла, что я пошла в дедушку, только потому что не сохранила себя до брака или что? — Да причем тут это?! София едва не вздрогнула. Не ожидала такого резкого взлета в интонациях. А матушка ещё и подалась внезапно вперед, приблизилась почти вплотную, тыкая в лицо дочери пальцем: — Твои глаза, София. В них всё дело. Да будь ты хоть шлюхой последней, но если бы в глазах было хоть какое-то сожаление… хоть капля стыда! Хоть что-нибудь! Ты хоть когда-нибудь раскаиваешься? — А Феликс и Эдвин? Неожиданный вопрос остудил мигом материнский пыл. Матушка не поняла. Изменилась в лице и молчала теперь, ожидая пояснений. — Как ты можешь быть уверена, что они искренни в своих покаяниях? Если вспомнить все те разы, когда они сознательно шли на проступки, понимая, что всегда могут это потом всего-навсего отмолить. А весь тот мелочный шантаж? Годами? Обман учителей, родителей. София всё могла бы сейчас выложить, всю их подноготную. Но, в отличие от братьев, выискивающих постоянно любые её промахи, чтобы было чем торговать, она крысиной натурой не отличалась. — Я бы не стала зарекаться и списывать их со счетов раньше времени, — вместо этого произнесла она спокойно — Мальчикам всего десять, ещё много времени, чтобы наверстать… Щеку обожгло. Звон, от которого загудело в ушах, испугал будто больше саму матушку, тут же прикрывшую в ужасе, от своей же несдержанности, рот ладонью. София так и осталась стоять с чуть повернутой вбок головой. А это даже не было желанием подерзить. Искренняя попытка в беспокойство, потому что кому, кроме Бога, ведомо, какими вырастут близнецы с такими генами? Выпустить из вольера любимого питомца старшей сестры, поспособствовав смерти в мучениях беспомощного животного, — точно ли простая детская недальновильность? Или осознанная жестокость? Сперва косвенная причастность к убийству, а потом, кто знает, может быть и ляжет нож в руку одного из близнецов. Матушке стоило бы повнимательнее присмотреться к сыновьям, вместо этого же вглядывалась сейчас в ничуть не колыхнувшееся эмоциями лицо Софии: даже разозлиться не получалось. Да, скулу припекало, но что с того? По сравнению с ударом лиса в лесу — почти щекотка. Материнская нежность. Это, похоже, мать и перепугало, помимо собственной неконтролируемой вспышки злости. Отсутствие у Софии реакции, даже сейчас. Матушка стояла к камину спиной, её лицо в полутьме, но лицо Софии — как раз перед очагом, и рыжеватые тени от огня наверняка бегали по равнодушным чертам. А в материнских глазах плескалась целая сутолока чувств. Удивляло, как много всего можно испытывать за раз. Завораживало. И злость, и ужас, и отчаяние… — Что ты такое? — надломленным шепотом. — Где моя дочь? Вот сейчас, почему-то, уже немного зацепило. И задело, и, пожалуй, откровенно ранило. — О какой дочери речь? Разве не ты же говорила, что со мной и раньше было что-то не так? Когда обвиняла дочь в аутистских наклонностях, думая, что она в соседней комнате ничего не слышит за громкостью музыки в наушниках. Матушка уставилась на неё. Растерянно. Не задумывалась, что слух дочери выцепит? Или, может, это только убеждало теперь в том, что в дочери сидит демон, слышащий и знающий всё? Возможно, не стоило подливать масла в огонь. У матери и так, очевидно, нервный срыв. Очередной. Объясняющий и слезы, и всю эту тираду, и прямые — уже не за спиной — обвинения в прокаженности. А своими словами — и этим тоном заодно — София попросту обрезала последнюю держащуюся нить, после которой матушку окончательно сорвало. Не в переносном смысле. Буквально сорвало — рывком вперед, фурией, пальцами, сомкнувшимися на усеянной пятнами шее. Сердце взбрыкнулось в грудной клетке от внезапности, но из легких вырвался не испуганный вздох. Усмешка. Что за тяга такая у всех, её душить? То сектанты, то колдун, то топивший святой водой отец… — Джози. Помяни Дьявола. Ворвался в эту сочащуюся ужасным гротеском драму, расцепил их. Оттолкнул жену от дочери. Неизвестно когда спустившийся и как много услышавший — встал преградой. Спиной к Софии. Защищая. Её? Его лица она не видела, но слышала этот необыкновенно ледяной голос: — Иди наверх, — велел он матери. — Думаю, полуторачасовая молитва должна привести тебя в чувства. Полуторачасовая… та самая? София правильно поняла? Правильно, если судить по последовавшей реакции — после короткой заминки, отведенной на осознание. — Ты… — едва не задыхаясь от возмущения. — Ты наказываешь меня? Даже пришлось сделать небольшой шажок в сторону, чтобы выглянуть из-за отцовской спины. Внимать реакцию не только слухом. Ещё и видеть, как побледнело лицо матери, продолжающей: — Не свою дочь, что шляется не пойми где, делает всё, что ей вздумается, и перед кем попало раздвигает?.. — Джозефина! Обе дрогнули, так редко отец повышал голос. Всегда мягкий, сейчас рубил, как тесаком. Чуть поубавился в громкости, но не в твердости: — Я рекомендую тебе очень аккуратно выбирать выражения, если не хочешь, чтобы к Розарию добавился обет. Глаза матушки округлились. Задрожал слегка подбородок — от самой обыкновенной обиды. По меньшей мере вдвое старше Софии, сейчас сама выглядела не более чем потерянной, провинившейся девочкой. И это можно было понять. Эту её оторопь. Никогда прежде — при Софии, во всяком случае, — отец не посягал на голос матери. Был вправе — не как муж, но как главный в церковном приходе, активным членом которого она была. Как и на каждого мирянина, на неё вполне могли налагаться нравственно-исправительные меры, ведь никто не без греха — посты, эпитимии, добровольные лишения, всё за мелкие неизбежные грешки, — но чтобы так?.. А себя он, интересно… за тот его всплеск гнева в церкви — наказывал? София до этого момента даже не задумывалась. Но сейчас, видя, как он и жене не делает исключений, возникло устойчивое убеждение, что да. Определенно. Уж чем, но чрезмерным самолюбием, чтобы щадить себя, он не отличался. Особенно зная теперь детали его прошлого… Ей странно было стоять рядом и пытаться осознать, что он испытывал в детстве. Сколько шрамов под его рубашкой. Пытаться осознать, что этот человек ещё в юношестве непреднамеренно — или намеренно?.. — довел до самоубийства своего монстра-отца. Противиться ему — пустая трата сил, даже если ты знаешь его с детства, даже если штопала его раны и сбегала ради него из дома ночами. Матушке ничего не оставалось. Кроме как усмирить в себе всё возмущение и послушаться — отправиться по лестнице наверх. Чуя, что и ей пора, София тоже попыталась увильнуть. Наивная. Отловлена отцовской рукой на первом же робком шаге. За локоть — останавливая и сразу же, без ненужных вступлений, к делу: — С кем ты сегодня была? — Какая разница? Правда, какая разница? Что это, сотрет с её тела пятна? Вернет ей девственность? Для чего это обсуждать? Отец пропустил мимо ушей её жалкую попытку в отпор. — Тот мужчина, что был сегодня в церкви? В черной кожаной куртке. София опешила. Воззрилась на него в недоумении. Колдун… заходил? Пересекся с её отцом? Прямо перед тем, как они?.. — Искал тебя? — продолжал отец. И практически сквозь зубы процедил: — Перед тем, как исчезнуть прямо посреди нефа. Ой. Ой-ой-ой… София явно ожидала не такой развилки, не знала, чего именно, но уж точно не такого поворота событий. Господи, колдун! Что ему всё неймется? Совсем не мог не создавать ей проблем? Он часто неблагоразумен, но не столь простодушен, чтобы всего лишь не задуматься о том, что её отец может его увидеть — прежде ведь был осторожен в том, чтобы не колдовать лишний раз при свидетелях и для перемещений всегда выбирать укромные безлюдные места. Ему просто наплевать. Конкретно в этом случае. Или это он специально — поиздеваться над верующим маглом? А ей как теперь выкручиваться? — И что, по-твоему, он просто растворился в воздухе? И это была, ты думаешь… какая-то… магия? — Пока тянула слова и время, разум уже постепенно формировал, чем бы можно защититься. — А я, стало быть, отдала невинность потустороннему духу? Желваки на его скулах дали понять, что София одновременно и на верном, и на очень, очень скользком пути. Если отца и донимали какие-то смутные, фантастического рода подозрения, то вслух оно всегда звучит абсурднее, чем когда варятся в голове. София это проходила. Ещё летом, когда сама же пыталась достучаться своими рассказами об этой самой магии, убившей Иви, дядю Эдди и других. Тогда всё списывалось на её чрезмерный стресс. Но и сейчас же у отца не самый спокойный период? Уподобляя тон его же давнему сочувствию, беспардонно наигранному снисхождению, София припомнила его же слова, хорошо впечатанные ей в память: — Не всегда ведь зло творится демонами из Преисподней, отец? — Пауза, нарочно, чтобы, глядя ему в глаза, мягко завершить цитату: — Чаще всего это обычные люди. Секунда. Вторая. Три секунды непрерывного зрительного контакта, этого уже привычного состязания голубых глаз. И отец, резко дернув её за локоть, поволок её куда-то. Едва не споткнувшаяся, не готовая к такому внезапному сдвигу с места, София даже не сразу сообразила, куда. Уже лишь по приближении… — Нет! Только не в коморку, Господи Боже. Только не опять… Её пальцы вцепились в его собственные, пытаясь отцепить от себя, высвободиться, пока босые ноги пропахивали пол, стараясь хоть за что-то зацепиться, найти опору, и только безнадежно скользили по половицам. Никак не препятствовало знакомому маршруту по узкому коридору. — Я уже давно не ребенок! Ты не можешь… — Пока ты живешь под этой крышей, ты всё ещё под моей ответственностью. Не столько сам факт отбывания наказания её пугал — это такая мелочь, всего-то пересидеть часы в тишине, — сколько унижение. Беспомощность. Изворачиваясь, хватаясь свободной рукой за что ни попадя, лишь бы якорем закрепиться здесь, в доме, она, по ощущениям, переломала себе пару ногтей. Напрасная жертва — всё равно оказалась прямиком на пороге своей родной детской клетки. Упиралась всё ещё, упрямо не желала засовываться в темноту, поэтому отцу пришлось втолкнуть её. Так, что София не удержала равновесия. И, падая, влетела в противоположную стену, встретившую её гранью дерева. Которой прежде, когда Софию здесь запирали, не было, столько лет ведь уже прошло. Тогда коморка пустовала, сейчас уже обросла полками, о чем отец мог позабыть. И о том, как мало в дочери веса, как сравнительно много в нем силы и что от обычного толчка в спину она налетит со всего маху на полку, вспоровшую ей лоб. Даже если бы София и выключилась, без света этого и не поняла бы. Понимала всё же, что не отключилась, лишь по жгучей, режущей боли — как если бы вогнали в череп клин, — вместе с которой сползала на пол онемевшим на миг телом. Рука тронула лоб — тот самый шрам, где затянувшаяся за месяцы кожа оставалась особенно тонкой. Легчайшим образом разошлась, раскрылась и вымазала пальцы горячей влагой. Кровью, но красный цвет все равно не разглядишь. Темно и тихо, как в глубочайшем колодце, откуда, сколько ни кричи, — любой звук заглохнет. Потому и не размыкала губ. Не пыталась, как в детстве, стучать в дверь, которую запер за ней отец. Расфасовал отбившихся от рук женщин по разным уголкам дома. Матушке сейчас хуже. Ей ещё полтора часа молиться на осколках камней, и нет, София не испытывала злорадства. Но и жалости тоже. Никаких эмоций на её счёт. Софию это никак не касалось. Голова всё гудела свинцовой, глубинной болью, отдающей в виски и затылок. По брови ползла накрапывающая, набирающаяся целым слоем густая теплая жидкость. Можно ли это уже считать домашним насилием, если отец вряд ли вовсе заметил в темноте этот короткий удар? Настолько резко в тот момент захлопнулась пасть черноты: втолкнуть — и сразу щелкнуть замком, в ту же долю секунды, чтобы не передумать. Будет ли отец сожалеть, когда утром — хотелось бы верить, что утром — откроет дверь и увидит на лбу дочери запекшуюся корку крови? У него же это нечто вроде негласного принципа. Карать как угодно, но не увечьями, и теперь София отчетливо понимала, почему. Настоящее облегчение, по правде. Если опустить это мелкое дребезжание в груди от какой-то пародии на слабую форму клаустрофобии… Боже, ей намного легче. Знать теперь, что не она — бракованная, что она не единственный поломанный винтик в цельном механизме семьи. Знать, откуда эта пустота в ней. Не лучший повод для радости, обнаружить вдруг, что в тебе гены психопата, зарезавшего своего брата, но это всяко лучше абсолютного неведения. Всё прояснилось наиболее простым, почти примитивным образом. Ужасаться бы стоило, если бы в самом деле оказалось, что это безучастие к чужим страданиям, которое она так старательно из себя выскребала, взялось из ниоткуда. Будь здесь колдун, наверняка рассмеялся бы с такого занимательного витка магловской биографии. А он мог бы быть. Крестик всё ещё на ней. Если призвать… Придет? Вытащит её отсюда? Да, «ложный призыв», но неужели взаправду, после всего, он переломает ей пальцы… а с чего должен не переломать? Не наивна же она настолько, чтобы считать, будто это что-то для него меняло. Он взял, что хотел. Преходящее удовольствие, ради которого он мог бы использовать любую, а она просто сама очень удобно на него залезла. Незачем кого-то ещё искать, утруждать себя ухаживаниями за кем-то более стоящим, когда глупая малолетка сама дается в руки. София не стала трогать крестик. Вздохнула и просто улеглась на твердом полу, подложив под голову локоть вместо подушки. Ей полагалось, вообще-то, молиться и думать над своим поведением, но с кровоточащей прорехой во лбу думать сложно. Чем быстрее заснет, тем больше сократит себе попросту отбывание в этой одиночной камере. Не привыкать. *** Кофе горчил на языке, но это лучше, чем чай или сок, потому что в коморке, очевидно, она не особенно выспалась. Тело ломило от длительного неудобного положения, голова раскалывалась. Да и нужно было чем-то запивать сухой ломоть хлеба с сыром сверху, который София откусывала небольшими, медленно пережевываемыми кусочками, чтобы хоть чем-то заполнить пустой со вчерашнего вечера желудок. Два сломанных ногтя заклеены аккуратно пластырями. Затишье после бури. Обычная картина безмятежного, по-семейному мирного завтрака на кухне. За тем разве что уточнением, что отец, сидящий перед ней за столом и читающий газету, ничего не ел. Не завтракал и, вероятно, обедать и ужинать не станет тоже. Жест раскаяния. Он извинился перед ней. Но даже его слова — о том, что ему жаль — не принесли такого нездорового удовлетворения, как тот его взгляд и то его цепенение, когда она, только-только отпущенная из неволи, вышла на свет. София оказалась права. Это для него уже за гранью. За эту ночь он словно бы состарился на пару лет, ещё больше, чем за все последние события, за все происшествия лета и осени. Под глазами — глубокие, болезненно выглядящие тени. Спал ли он сегодня вовсе? Что творилось в голове Святого Отца? Не меньше вопросов к тому, что творилось в голове его жены. Челка Софии была убрана заколкой назад для удобства, чтобы пряди не лезли в рану, которую матушка, склонившись над завтракающей дочерью, обрабатывала мазью. Густая прохладная масса приятно усмиряла зуд, но пахла отвратительно, подбивая и так слабый аппетит. — Мы тут с твоим отцом подумали… Жуя бутерброд, София потянула чашку ко рту, но так и не отпила. Недоверчиво скосила глаза на мать. — Если уж ты у нас девушка теперь… взрослая… — говорила она, даже не смотря на Софию, пока закручивала мазь. — Пора бы уже задуматься и о замужестве. Кусок хлеба с сыром еле протолкнулся в горло, царапая стенки. Тяжелым глотком. Её глаза всё ещё не моргали. — За Маттиаса? — Почему нет? Хороший мальчик. Ты его давно знаешь. И ему сейчас тяжело, вы могли бы стать друг другу поддержкой. София задушит его подушкой во сне. Даже если родители и не прочь, видимо, переложить на кого-то ставшее непосильным бремя… им что, Маттиаса не жалко? — Я полагаю, ответ «нет» не подразумевается? Вопрос тактично проигнорировался. Матушка будто и не услышала: — После смерти матери он ведь совсем один, его дому не помешала бы женская рука. Кроме того, Мэгги же всегда хотела, чтобы наши дети были вместе. Мы могли бы этим… почтить её память. — Это было до осени. Не уверена, что теперь миссис Шарп была бы рада… — Ну что за глупости? Что значит одна несуразная ссора против стольких лет близкой дружбы? Жалобные глаза ничего не понимающей Фокли, поскуливания в судорожно сжимающихся боках и задубевшее тело на коленях. Истошные крики миссис Шарп, потекшая от рыданий тушь и цепляющие за юбку Софии дрожащие руки. Да… несуразная ссора. София посмотрела на отца. Он едва заметно приподнял брови, как бы вопрошая, не хочет ли она, по-видимому, что-то сказать. Чем-то с ними поделиться. Не хочет. Сказала, но иное: — А Маттиас знает? — Ещё нет, — неловко отозвалась матушка. — На днях все вместе к нему пойдем и всё обсудим. — И как это будет выглядеть? Я не уверена, но разве это не будет слегка неэтично, заявляться на порог потенциального жениха с засосами на шее? Мазь чуть не выпала из матушкиных рук. Отец и бровью не повел. — Походишь в водолазке, — ответил он безапелляционно и вернул взгляд в газету. А София, смотря отстраненно в одну точку, сделала всё же глоток кофе. Совсем утратил любой намек на сладость из-за собственной гадкой, въедливой горечи во рту. У неё как-то… не входило это в планы. Даже мысли не допускала. Это же никуда не вклинивалось. Ей что, разве мало? Мало преследований сумасшедшим культистом и столкновений с его последователями, беготни по магазину и лесу; крови, трупов, странных отношений с непредсказуемым маньяком-садистом, соучастия в жестоких преступлениях, отцовских подозрений по убийству соседки и крайне чреватых разногласий с Господом Богом. Теперь ещё и вот… Замуж выдают.