Глава XXVII. Горе тем, которые зло называют добром и добро — злом

Горе тем, которые зло называют добром и добро — злом, тьму почитают светом и свет — тьмою, горькое почитают сладким и сладкое — горьким!

(Ис. 5:20)

— Ты же тоже думаешь, что это всё бред? София спрашивала, устроившись на подоконнике в гостиной Шарпов. Сидела, как птенец, жалкий, ощипанный, с подрезанными крыльями — на жердочке чужой клетки, не своей. Чтобы прикинула, присмотрелась, хорошо ли будет здесь, за прутьями нового дома. Но глядела не на шарповское убранство, а наружу — на темную улочку, по которой шли обратно к себе родители. Встали посреди дорожки, о чем-то переругиваясь. Жаль, отсюда ничего не услышать. Её они пока оставили — наедине побеседовать с возможным будущим женихом. Сперва с ним с глазу на глаз переговорил отец, без дочери и жены. Затем — уже и при дочери, и при жене. Всё это длилось, наверное, битый час, высосавший все силы. Из них обоих. Маттиас улегся на диване вдоль, обнимая руками подушку и тупя в потолок, прокручивал наверняка весь тот абсурдный диалог, который впору бы назвать монологом, потому что сам он толком ничего не говорил всё это время. Теперь, вот, дали наконец слово. — Честно? — отозвался он. — Я думаю, это пиздец. Брань резанула ухо. София повела плечом, поворачивая к нему голову. Не слышала прежде, чтобы он матерился, да и подобные выражения никак не вязались с его невинно-миленьким лицом: когда он бывал в церковном облачении, а не в футболке и пижамных штанах, как сейчас, так и вовсе выглядел обычно кудрявым ангелочком. Что ж, София солидарна. Можно выдохнуть, получается? Маттиас тоже против. — Но если напрямоту… я и сам как-то тоже допускал мысль. О, нет. Нет, Маттиас. Не говори ничего. — Когда мама вечно полоскала мозг. Допускал. — Выпрямившись в сидячее положение, он взъерошил нервным движением кудри. — Я имею в виду… почему нет? — Почему да? — Потому что мама этого хотела. София всё понимает. Он скорбит. Ему тяжело, как матушка и сказала. Душа не на месте. Хочется исполнить прижизненную волю матери, чтобы хоть так, возможно, усмирить всё ещё кровоточащую душевную рану. Но это не значит… — То есть, я когда думал об этом, предполагал, что, может, года через три. Четыре. Если бы ты ещё никого себе не подыскала… то как вариант, вполне. Запасной вариант, очевидно. Очень удобный, ведь София взаправду бы себе никого лучше соседа-хориста не подыскала. А Маттиас нагулялся бы со своими девочками к двадцати пяти годам — и нырнул бы, остепенившись, в эту тихую гавань скучной брачной жизни. С дочерью священника, что всегда помогал Шарпам, ровно как и Шарпы всегда помогали Хоторнам. Идеальный для всех расклад, если так подумать. Маттиас, оно тебе не надо. — Но не в двадцать два года же, — вздохнул он мученически. Ещё не нагулялся. Как жаль. — Вот так и объясни моим родителям. Всего-то объяснить, что не хочет спешки, что хотел бы сперва крепко встать на ноги, а потом уже заводить семью. София бы за время выкраденной форы как-нибудь да разобралась бы… если вовсе до того доживет. А он как-то заметно замялся. Неохотно, виновато посмотрел на неё. София устало прикрыла глаза: — Маттиас. — Твой отец… — Ничего тебе не сделает. — Знаю, что не сделает. Но и ссориться с ним я не хочу. И за это не осудишь тоже, София же и сама не хотела. Два беспомощных ребенка, перекладывающих друг на друга ответственность за то, чтобы прямо сказать «нет» идиотской затее. Образ отца, пусть и стал несколько заземленнее благодаря выясненным деталям его биографии, всё равно на подкорке оставался для нее священен. Чересчур глубоко почитаем, чтобы так просто сорвать божественную призму, через которую на него смотрела. София не могла не делать то, что он велел. Прямо-таки то самое зеленоватое колдовство, каким колдун заставлял мистера Кроуфорда делать всё, что ему надо, дергал за невидимые ниточки, подавляя волю. — Слушай… без обид, но ты-то почему нос воротишь? — смущенно начал Маттиас. — В плане… я понимаю, что я могу не очень тебе нравиться… но у тебя разве много альтернатив? Что у людей за причуда такая, добавлять в начало «без обид» и выдавать то, за что обидеться как раз и можно бы? Умей София обижаться. Для сведения Маттиаса, она за эти три месяца не жалуется на дефицит мужского внимания. Даже как-то наоборот. Уже с избытком. То бородатый демон в июле, то Стивенс. То колдун. Не лучший набор, но он хотя бы подразумевал, что София всё же — в каком-то смысле — привлекала противоположный пол, даже если не самую завидную и благопристойную его часть. — Спасибо, Маттиас, но я не особенно нуждаюсь в твоей благотворительности. — Что, нашла уже кого-то? Вспомнился тот смешок из пустоты, когда миссис Шарп почти так же — незадолго до смерти — спросила, нет ли у Софии ещё мальчика. Сейчас рассмеяться уже впору бы ей. Вместо этого она только поправила неосознанно ворот водолазки, что не ускользнуло от внимания Маттиаса. Изначально спрашивал он, кажется, не вполне всерьез, но, заметив её реакцию, сел прямее. — Нашла? Поэтому такая срочность? Очень ей не нравилась такая формулировка. Никого она себе не находила. Сам на голову свалился, прицепился и не отпускает. И ровно так же внезапно может в любой момент бесследно куда-нибудь запропаститься. Либо заблаговременно прирезав её наконец, либо — в порядке благодарности за участие в его махинациях — оставив жить. Но так или иначе исчезнет. Это добавляло ей некоторые сомнения в своей нынешней категоричности. Допустим, она выживет. Всё закончится. Колдуна не будет. Она вернется к сравнительно адекватной жизни, останется снова одна, наедине со своей семьей, уже изрядно расколотой для полноценного возвращения к прежнему существованию. Тогда брак… может, и не худшая перспектива. София не обрубит корни со своими ближними, останется неподалеку от привычного родного гнезда, но и не будет мозолить им глаза под одной крышей. Есть даже шанс, что в таком случае былые отношения если и не восстановятся, то хотя бы частично наладятся. Вопрос лишь в том, нужно ли оно Софии. Так было бы правильнее, да только границы этого правильного — сплошь туман, у которого не видно конца. Маттиас совсем неверно интерпретировал её молчание. — Ты знаешь, можно же сделать это формальностью. И от тебя отстанут, и от меня, а на деле… будем продолжать жить, как нам удобно. Развлекаться с другими — это он имеет в виду? Жить, как удобно Маттиасу. Компромисс со своей совестью, чтобы уважить мертвую мать, одобрение церковной общины, расположение Преподобного, но по сути — фальшь, да и только. Будь он атеистом, такое предложение имело бы смысл, брак — штамп в документах. Но он верующий. И София верующая. Обручение во Христе — завет, клятва, обещание перед Господом быть единым целым. До самой смерти. Как можно?.. Вот так просто к этому относиться? Сшивать воедино душу с тем, кого не любишь? Может, София и могла бы в этом отношении — любви-нелюбви — пойти на уступку и выйти за нелюбимого, ведь не знает, способна ли вовсе, любить кого-то всецело, а так и до конца жизни тогда можно остаться одной в этом незнании… но ещё и врать при этом? Другим, себе, Господу? Осознанно идти на прелюбодеяния. Сперва клясться перед алтарем в верности, а потом сразу из церкви — в чужую постель. — Для тебя венчание вообще ничего не значит? Маттиас поднял руки, вздернутые её неожиданно холодным тоном, в капитуляции. — Я просто предложил. Нет так нет. София тяжело вздохнула. Из всего Даллхема единственная кандидатура — правда, вот он? Хороший мальчик, по мнению матери. Бабник, сын живодерки, племянник местного пьяницы. А для всех ведь — скромный, благочестивый певчий церковного хора. Не город, а маскарад. Пластмассовая глушь, преувеличенно идеальная, вычищенная до блеска, ни соринки лишней; где все вокруг — куклы, прячущие по шкафам целые груды скелетов. Дружелюбная женщина по соседству убивает собак за лай. Пастор топит дочь в святой воде, чтобы уберечь её от грехов собственного отца-убийцы. Его кроткая жена щедра то на пощечину, то на удушье в припадке истерии. Его сыновья, предаваясь лени, готовы обратить против сестры любую её мелкую оплошность, а затем её же без задней мысли оклеймить ведьмой. Его дочь — руками Дьявола — вырывает профессору глаза и травит беспомощную женщину крысиным ядом. Если это — самая праведная семья в городе, то, может, этому городу милосерднее было бы уже сгореть в ярком пламени? Как по Ветхому Завету. Известное троеградие. Содом, Гоморра и Даллхем. — Это сложно, ладно? — занял Маттиас оборонительную позицию. — Вы не можете вывалить на меня эту идею вот так внезапно и ждать, что я сразу сориентируюсь. — Он потер устало лоб. — Мне нужно время. Подумать. И кольцо ещё где-то искать… О, ради всего святого. Её терпение исчерпывалось — осушалась некогда бездонная чаша. Нервы уже воспалены, и пока они не полопались, как гнойники, София спустилась с подоконника, подхватила со спинки кресла свою куртку, чтобы двинуться к двери. — Но ты же не ждешь, что я на колено встану или что-то вроде?.. Уже ей в спину. София не ответила и не обернулась. Открыла дверь — и шагнула на улицу, выскользнула из соседской обители в темноту, прочь от местного дурдома. *** Барти шагнул в открытую дверь особняка — вскользнул в темноту укромного заднего входа, прямиком в местный дурдом. Парад тщеславия в лучших аристократических традициях. Юбилей у Селвина-старшего. До которого, по большому счету, всем плевать с высокой башни: богачи стекались, чтобы напомнить о своих богатствах, укрепить змеиные связи или подсунуть своих отпрысков кому-нибудь со статусом повыше. Бывшие азкабанские заключенные не приглашены, подпортило бы имидж паразитам, что Визенгамота избежали, но Барти туда попасть было надо. Отловить Лимуса, одного из тех, кто строчит для «Пророка». Покопаться в его памяти и, если повезет, нарыть наконец на его шрамированного коллегу хоть что-нибудь. Больше нигде Барти с Лимусом не пересекся бы, потому что журналисты эти несчастные — волшебники неуловимые. Сколько бы ни караулил у редакции, никого так и не выцепил. Загадочный режим работы. Плавающий график и всё такое. То ли дело круглая дата дряхлого сноба, на празднование которого можно было пробраться через его младшего сынка. Селвин сперва не горел желанием, но Барти припомнил ему, как тот сам предлагал когда-то помощь. Когда Барти ещё в сентябре у него спрашивал, кто работает в Департаменте транспорта. «Я, может, помогу чему-нибудь?». Вот пусть и помогает. — Только давай без выходок, ладно? — причитал минут пять назад недовольный Селвин, когда пропускал его через защитные чары поместья. — За кого ты меня принимаешь? Барти за эту осень уже приноровился гулять незамеченным. Брел вот аккуратненько под дезиллюминационным и даже под невидимостью лишний раз ни с кем не сталкивался. Тщательно выбирал повороты, почти не приближался к рассыпанным по особняку гостям. У многих из них очень соблазнительно поблескивали всякие разные спиртосодержащие жидкости в бокалах, и Барти морщился, разве что не вздыхал тоскливо, вынужденный держать себя в руках. Разбавить поиски было бы очень кстати, но, увы, нужны пока ясный ум и твердая рука. Блуждание в итоге привело его окольными путями к балкончику, понаблюдать за основным болотом высшего общества свысока. Жемчуга, мантии нарядные. Оркестр выл в уголке. Мелькали вспышки колдоаппарата. А рядом, конечно, — собственной персоной. Лимус. Уединяться, кажется, никуда не планировал, увлеченный работой, поэтому Барти пока понаблюдал за всем остальным вылощенным скопом. Вэйны, Гринграссы, Малфои, Фоули, Нотты, Розье… Старина Абрам презентовал свою попивающую шампанское дочь одному из Блишвиков. Тот чересчур разгалантничался — с улыбкой и низким поклоном поцеловал ей руку. Знал бы бедолага, кто мелкую Розье уже себе зарезервировал… Одним словом, скукотища. Неужели Барти тоже, когда Темный Лорд взойдет, придется таскаться по этим восхитительным светским тусовкам? Минут сорок этого праздничного уныния прошло, не меньше, прежде чем Лимус отправился наконец к дверям в коридор. Без напарника с колдоаппаратом, так что, скорее всего, в уборную. Ну вот и отлично. Уже изучивший особняк, Барти прикидывал расположение уборных. Из той боковой двери пойти логичнее всего в ближайшую за поворотом. Та окажется заперта. Барти её запер. Простите, уважаемые гости. Так надо. Чтобы Лимус постоял под дверью какое-то время, ожидая, когда та освободится от засидевшегося там внутри, несуществующего гостя, а Барти за это время успел бы добрести до следующей, куда Лимус — раздраженный и так и не дождавшийся освобождения первой — и пойдет. Время — честно говоря, случайно — рассчитано филигранно. Дверь за Лимусом только-только закрывалась, когда Барти уже оказался в шаге от неё и просунул вовремя руку. Убедился, что в коридоре никого нет, и рывком открыл дверь шире, чтобы зайти сам. Внутри просторно, вылизанно, и Барти скривил под маской губы: даже сортиры у снобов глаза мозолят блеском. Раковины из белого мрамора, зеркала с резьбой, в одном из отражений которых появилась его черная пожирательская фигура. Невидимость Барти снял. Лимус уставился на незнакомца в маске с тупым онемением. Даже не обязательно было накладывать Петрификус, и так парализовался, но на всякий случай Барти накинул всё-таки для надежности чары. Худой, сухой, узкие очки нацеплены на длинный нос. Зализанные волосы. Седоватые. Хорошо хоть сердце от испуга не остановилось… добавило бы Барти проблем. А так всё складывалось более чем прекрасно. Нацелить палочку на висок, один Легилименс и… ничего. Ни-че-го. Ни воспоминаний, ни образов. Темная, гладкая поверхность в голове — как стена без окон и дверей. Держала оборону. — Вот же сука, — донеслось глухо из-под маски, пока опускал палочку. Из всех, кому Барти вскрывал черепушку, надо было окклюментом оказаться именно тому, ради кого он потащился в этот балаган. Часами бессмыслицей страдал, выжидал. Справедливости ради, все те другие, в чью память он залезал свободно, тоже ему ничего не давали, но хоть не так обидно было… Ладно-ладно. Не такая уж катастрофа. Барти убрал с него паралич и направил снова палочку на голову. Узнать, что у него крепче, окклюменция или воля. — Империо. Вязкая, липкая волна тепла пошла по руке, пальцы сразу чуть заныли от напряжения. Уже зависимая от темной магии палочка жадно впитала импульс и преобразовала его в зеленоватое свечение, потянувшее щупальца к Лимусу. Страх в его глазах исчез, растворился в хмельном дурмане покорности. Тело расслабилось, легкое, податливое. Лепи, что хочешь. Слава Мерлину. — Расскажи мне о Причарде. Всё, что кажется странным или подозрительным. Очень неудобный подход. «Подозрительное» — лютая субъективщина. Нет размаха, возможности самому поворошить, поотсеивать всё, что не надо. Но выбирать не приходится. Лумис заговорил — плоским, механически-покладистым голосом: — Шрам у него странный, не говорит, откуда. — Ага, ещё бы он своим коллегам растрепал. — Добрый стал… Угостил меня и Брейтуэйта конфетами. Справлялся, искренне, как дела у моего хомяка. Барти прикрыл глаза. Гребаный цирк. — Другое. — Галстуки носит другие. По-моему, они ему не идут. — Придурок, дальше. — Раньше пил прямо на работе, теперь в редакции не пьет, уже как года четыре. И порядок на столе. Захламлял свой стол раньше, сейчас ни бумаги лишней на рабочем месте… Лимус, я тебя умоляю, хоть что-то толковое выдай. То ли его услышала вселенная, то ли подавленная воля, скрученная Империусом и лежащая в закутках мозга ничком: — Он забрал у меня серию статей. По убийствам. Обычно пишет тот, кто свободен, и был свободен я. Уже готовил материал. А он уговорил главного редактора, Каффа, передать ему. — Когда? — В феврале. Так-так… — Статьи про маглов с вырезанными органами? — Да. По сути, Причард-то и должен как раз перенимать на себя основную поклажу написания о пожирательских — или псевдо-пожирательских — выходках. Для этого в «Пророке» и сидит. Подкручивать издательский процесс изнутри так, как нужно Темному Лорду. Все убийства себе под перо грести не мог, больно подозрительно было бы, такая зацикленность только на Пожирателях Смерти, а ему подставляться тоже нежелательно. Но основную часть. Поэтому, наверное, всё ещё не вполне весомый аргумент. — Что-нибудь ещё? — Мы конфликтовали по этому поводу, потому что это подло. — Ой, ну, бедный Лимус. — Вот так нагло красть из-под носа. А он — он сказал «перетерпеть», полгода, и буду я писать, что хочу. Не могу уверенно заявлять. Но это тоже какая-то странность, да ведь? Как планирует освободить свою колонку, вот так это звучало. Уйти из редакции. — Насовсем? — Я не знаю. Намыливался на континент, как Барти уже известно, но ему-то думалось, что у него в планах какой-то отпуск. Кто ради отпуска стал бы отдавать свое насиженное в «Пророке» годами местечко? Ради которого его и вербовали. Надо бы уточнить у Темного Лорда, согласовывал ли у него Причард внезапное увольнение… Барти помучил Лимуса ещё немного, но чем дальше в дебри — тем глупее его «подозрительные» факты. Больше ничего по существу не скажет. Вставала дилемма. Чтобы чистить память, нужно к этой памяти как минимум иметь доступ. А этого как?.. Если через стенку окклюменции не проломишься. Можно приказать ему забыть, всё тем же Империусом, но Империус имел свойство размываться со временем, если не обновлять и не укреплять. Вспомнит в какой-то день, и всё. И что? Лицом Барти не светил, голос его вряд ли такой уж исключительный, чтобы запомниться. Правда, оскорбленный этим происшествием Лимус мог бы пойти прямиком к Причарду и спросить, что за дела. Тоже не очень заманчиво. Припугнуть его, что ли? Угрожать ему, или семье, или хомяку. Чтобы молчал. Из-за такой мелочи возиться, нервы себе трепать… Ой, черт с ним. Что стоять велосипед выдумывать? Старику всё равно недолго жить. Кровью эти вычищенные домовиками полы жаль пачкать, но и использовать два Непростительных подряд на чужой территории — не очень вежливо со стороны гостя, так еще и незваного. Поэтому из палочки вырвался не зеленый цвет. Не Авада Кедавра. Черная дымка вспорхнула и проникла под кожу Лимуса, мгновенно делая её матовой, пепельно-серой. Тонкой, как пергамент — усыхающий, морщащийся изюмом, вминающийся вовнутрь и прилегающий плотно к костям. Сперва впали щеки. За ними подтянулась к скелету остальная, стремительно мнущаяся плоть. Лимус глухо, с присвистыванием захрипел, потому что легкие комкались тоже. Кости крошились следом изнутри, уже не держали тело — и оно ломано повалилось на пол. Столкнулось с твердой поверхностью уже не трупом, а кучкой вздыбившегося праха. Барти убрал основное скопление магией и поводил ещё вдобавок лениво рукой, чтобы разогнать витающие песчинки и легкий дымок, оставшийся от пепла. Как если бы всего-навсего накурено. Ох уж эти аристократы, могли бы и на улицу бегать покурить… *** Ночная свежесть обволакивала росой ухоженные клумбы и кроны старых вязов, петляла блеклым туманом по саду. Вычурные фонари освещали дорожки, которые Барти обходил стороной — предпочитал залитые темнотой тропы, пока направлялся к выходу с территории. Не самая бесполезная вылазка. Даже если Причард не имел никакого отношения к культу, всяких недо-бунтарей тоже надо гнать к Темному Лорду. Да, донос на товарищей получается, некрасиво и нехорошо, но это ведь не чтобы выслужиться, не чтобы Лорд его по голове погладил. Чтобы этот повеса со шрамом не учудил ничего, что подкосило бы лордовские планы. Уж Повелитель для Барти явно приоритетнее, чем собутыльник. Всего на трети пути к забору Барти услышал вдруг звуки. Чересчур знакомые, чтобы обознаться. Свист проклятий. Удар лучей о Протего. Голоса. Не крики, а… смех? Приглушенная, но все равно различимая, вся эта какофония портила блаженную природную тишь, где до этого — только сверчки да отдаленный гул празднества из дома. Барти нахмурился, повслушивался ещё несколько секунд. И свернул с прежнего маршрута. Какая-то шумиха, и без него. Кто он, чтобы не проверить? Чем больше он приближался, тем больше видел в глубине сада отблески секундных вспышек — как брызги фейерверка, ложились на витиевато стриженные кусты, деревья и живую изгородь. До их источника Барти не добрел. Увидел первее беседку в стороне. Утопшая в тени и плюще, возвышалась слегка над садом, идеально спрятанный уголок обозрения. Не пустовала. Одиноко наблюдающий за чем-то силуэт. Русый затылок, праздничная мантия, его взгляду сегодня уже примелькавшаяся. — Что за шум-гам? — спросил Барти, ступая в беседку. Селвин не дернулся от внезапного вторжения в его уединение, просто глянул на подошедшего и снова оперся локтями на идущую полукругом ограду. — Ребятня перебрала с шампанским. Развлекаются. Барти прислонился плечом к столбцу, держащему крышу беседки, и недовольно дернул уголком губ — увидел, кого Селвин обозначил «ребятней». Если вспомнить, что младшая Розье где-то на год старше той, с кем Барти недавно на днях… В его оправдание — было бы куда страшнее, если бы магла была около-ровесницей не Розье, а того, с кем Розье сейчас дуэльничала. Сколько там щенку Малфоев? Лет семнадцать? Школу ещё не окончил точно. Вытащили из Хогвартса, наверное, чисто на пару дней, чтобы не пропускал семейные торжества. Либо же сам улизнул через Хогсмид, как Барти на седьмом курсе, чтобы выполнять лордовские поручения. Исконно-малфоевская платина на голове совсем не-по-малфоевски растрепалась, пока он отражал заклинания родственницы — не менее встрепанной и босой. Каблуки сняла, чтобы удобнее было носиться по влажной от росы траве. О чем они попутно болтали, не слышно, но да, взаправду… перебрали. Движения шаткие, лучи соскальзывали, половина из заклинаний не получалась из-за того, что формулы на конце съедал смех: Розье что-то очень развеселило устами племянничка. Запрокинула к звездному небу взгляд, отчего беспорядочно зазмеились по спине темные локоны, покачала с широкой улыбкой головой. Так и не сочтешь, что это та угрюмая девица-язва, что ошивается обычно с Темным Лордом. Почаще что ли её напаивать… Ему-то после маглы не привыкать. — Сделал, что хотел? — равнодушно поинтересовался Селвин, возвращая к себе отвлекшийся на ребятню взгляд. О, да. — Можно и так сказать. Возможно, из признательности за помощь, да и во избежание неприятных казусов, стоило бы всё же предупредить… — У Причарда минус один конкурент на работе. Так, между делом. Невзначай сообщил. Держа руки в карманах и поглядывая на воюющих Розье и Малфоя, очень старательно игнорировал Селвина, что подпаливал ему профиль взглядом. — Крауч. — Ну что? От трупа я избавился, если тебя это беспокоит. — Ты в курсе, что он не только статьи писал? Ещё книги, учебники для Хогвартса? — Понапишет твоей дочери книжки кто-нибудь еще. Не нуди. Одним писакой больше, одним меньше. Недостатка в них точно нет. — Ты!.. — восклик из уст Розье. — Ты, мелкий вредитель! Барти и Селвин одновременно повернули голову: оказалось, Малфой подпортил очередным проклятьем платюшко Розье. За что получил в отместку луч, от которого прокатился кубарем по клумбе, и белоснежную рубашку перепачкав, и цветочки изрядно примяв. Селвин выпрямился. Наверняка чтобы пойти вмешиваться в беспредел на правах хозяйского сына. Но — детский голосок: — Пап. Не одного Малфоя, значит, выдернули из школьных будней. Среди беседки стояла уже знакомая благодаря воспоминаниям Люсиль девочка: крошечная, не сильно больше домовика; две замысловатых косички и маленькие руки, в которых держала в руках что-то. На вид — кусок зелени, но ползал, извивался, ластился, лизал пальцы, как подобранный котенок. — Смотри, какую ящерицу нашла. Такой восторг, как у всякого ребенка, что тащит показать родителям свои сокровища, и чем хуже они выглядят, тем лучше. Оторвала свой восхищенный взгляд от новой игрушки только для того, чтобы сыскать одобрение у отца. И заодно, по касательной, — на Барти. Барти непринужденно крутанул голову, к саду, делая вид, что лицезрение цветочных рядков стало вдруг крайне увлекательным занятием. Скорее рефлекс, чем необходимость. Очень вряд ли мелюзга знала коллег своего отца в лицо и могла бы кому-нибудь потом о его появлении здесь донести. Селвин тоже на него посмотрел, не зная, как поступить. Разом почувствовал себя, должно быть, неуютно, когда в одной беседке встречаются дочь-двенадцатилетка и верный пёс Темного Лорда со скверным, по мнению некоторых, характером. Но явно счел всё же, что лучше просто никак не выдавать лишними реакциями девочке тот факт, с кем именно тут беседует её отец. Обычный гость. Убивший десять минут назад репортера в туалете. — Красивая, — согласился Селвин, подходя к ней и присаживаясь на корточки, чтобы получше разглядеть находку в руках девочки, очевидно несильно выдавшейся в росте. — Уверена, что не ядовитая? Судя по последовавшей неловкой тишине — не уверена. — Не ядовитая, — вбросил Барти, всё так и разглядывая пейзажи. — Плющевый геккон. Безобидный. Такую зеленую страхолюдину с другими ящерицами не спутаешь, жил в плюще, с которым сливался из-за цвета и закрученного лозой хвоста. Черт знает, как эта информация со школы не вымылась у него из головы галлонами огневиски за все годы. Всё ещё прислоняясь расслабленно к столбцу беседки, он глянул всё же на удивленно воззрившуюся на него девочку. Небрежно двинул плечом: — Главное в рот не тащи. — Я не маленькая уже, — насупилась она. Со смешком Барти просто кивнул. Девочка смерила его ещё одним по-детски надменным взглядом и посмотрела снова на отца — теперь уже с надеждой: — Можно мы его оставим? Селвин шумно выдохнул. Тяжкое отцовское бремя. Прежде чем найти слова, хорошенько подумал. И ничего не придумал. — Иди лучше спроси у мамы, хорошо? Полдела сделано: отцовский вердикт — нейтралитет — получен, поэтому девочка воодушевленно закивала и, прижимая драгоценного геккона к груди, поскакала к особняку на поиски матери. Горе-отец поднялся, выпрямился, и всё располагало к тому, чтобы замять просто сцену какой-нибудь шуткой. Селвиновский тон прозвучал неожиданно совсем не шутливым: — Как думаешь, — начал он отстраненно, всё ещё не поворачиваясь к Барти, — зачем Темный Лорд завербовал Розье? Не подводка к какой-то гениальности, не риторический, а искренний в своем интересе вопрос. Логичнее было бы спрашивать, смотря непосредственно на Розье, всё ещё бедокурящую на фоне, но смотрел Селвин только на удаляющуюся в саду детскую фигурку. Сложить два и два получилось само собой. — Переживаешь, как бы её не постигла та же участь? Барти мог бы, конечно, как всякий преданный слуга, завести сейчас песню о том, что, даже если постигнет, Селвин радоваться должен, такая честь, быть выбранной Темным Лордом, резать маглов во славу Повелителя… но не настолько он, всё-таки, кретин. Где-то даже, может быть, хранилась жалкая щепотка эмпатии, которую он мог выдавать по настроению. Прям уж переживать пока не о чем, Розье — не поддающееся ни одному здравому объяснению исключение. Намного более чудаковатое исключение, чем Беллатриса, потому что та хоть сама горела желанием, чего не скрывала, гордилась, всю блэковскую душу вкладывала в дело. А Розье? Местная загадка в пожирательских рядах. Но это сейчас. Сейчас в Пожиратели да, записывают мужчин, в основном, — предпочтительнее грубая сила. Война, в конце концов. Чем больше выносливых, живучих, не гнушающихся идти на мерзости бойцов, тем лучше. А как подомнет Темный Лорд под себя всю Магическую Британию, положение вещей наверняка сильно изменится. Метки, возможно, и впрямь начнут раздавать по любым другим поводам. Как раз к тому времени селвиновская мелочь подрастет. — Если и получит Метку, — не дождавшись ответа, продолжил Барти сам, — к её семнадцати годам вряд ли уже придется подставляться под обстрел. Селвин повернулся к нему, немного рассеянно, в своих мыслях, и кивнул — то ли им, то ли словам. Неприятно серьезную атмосферу разбавил сам, натянув привычную ироническую личину: — Что-то ты сам не свой, Крауч. Это ты так из-за убийства раздобрел или случилось что? Столько всего наслучалось, Селвин, не поверишь. Узнал бы — сдал бы в Мунго. Похоже, черёд Барти погружаться в думы. Хотя непонятно, о чем тут думать вообще, если ситуация попросту бестолковая до невозможности. Да, проштрафился везде где только можно, начудил, но кто без греха? Даже дочь священника вот. Грешит. Барти всё гадал, как там её отец отреагировал на её неожиданный перфоманс. Мог бы и сам подглядеть, но на тот вечер ему событий хватило. Всё равно всегда может потом через её память взглянуть на упущенное, да ещё и перематывать отдельные куски всласть, если там было что забавное. Наверное, сегодня этим и займется, остаток вечера у него свободный. Найдет только, что ответить Селвину… и пойдет. От этой необходимости его избавила более яркая, чем прежде, вспышка со стороны пьяных дуэлянтов. Два луча столкнулись, сгрызаясь, стачиваясь друг о друга сопротивлением. Розье и старше, и магически сильнее, несмотря на обманчиво хиленький вид, и малфоевское заклинание проминалось под её натиском. Не желая так просто сдаваться, чтобы не оказаться снова опрокинутым в клумбу, он, когда луч Розье подобрался опасно близко к его палочке, дернул резко рукой в сторону. Перенаправил поток магии от себя подальше. Прямиком в садовую скульптуру. Каменная мантикора от мощи сразу двух заклинаний покачнулась, но устояла. Как сперва показалось. Пока грузная человеческая голова — отколотая трещиной, не замеченной поначалу — не поползла вниз по львиному телу. Розье и Малфой растерянно уставились друг на друга. — Ну твою же мать, — измученно пробормотал Селвин и пошел всё же из беседки — давать пинка, пока не разгромили весь сад. Варвары-аристократы тем временем, ещё не подозревающие, что зорким хозяйским глазом уже пойманы на месте преступления, принялись быстро заметать следы. Розье попыталась присобачить Левиосой отломанный кусок обратно, но, чересчур пьяная для такой ювелирной работы, просто уронила голову еще раз. Тогда ей пришло на ум подобрать её руками. Взобралась всё теми же босыми ногами на постамент и уже удачнее прилепила к львиной шее. Издалека не видно, насколько аккуратно она там наколдовала склеивающие чары, но, судя по кислой мине Малфоя, когда возмущенный Селвин к ним уже приблизился, починка не слишком задалась. Посмеиваясь, Барти наблюдал с удовольствием за спектаклем. Отчитанные Селвином — Розье уже спустилась с каменного возвышения благодаря примирительно поданной ей малфоевской руке, — эти двое по итогу были спроважены обратно в особняк. Розье, правда, забыла туфли. Вернулась. Ещё раз что-то нащебетала Селвину — извинялась наверняка. И поспешила всё-таки ретироваться. Хорошо. Надо признать. Может быть, Барти был отчасти несправедлив к этим их снобским сборищам. *** София плутала по городу часами до устали в ногах. Преимущественно по тому маршруту, по которому гуляла обычно с Фоклей: тело само вело, всё ещё не избавившееся от привычки, хотя столько дней уже прошло. Ей так хотелось, чтобы Фокля сейчас была с ней. Облизала бы собачьей лаской руки, потыкалась бы носом в ладони, виляя хвостом, потерлась бы всем телом о юбку, улеглась бы спать под боком, всем видом показывая, что рядом. Единственное поистине невинное создание. София всё брела и брела, вглядываясь в лица прохожих. Представляя, кто из них какие мог бы хранить тайны, какие грехи прятать за вежливыми улыбками. Перебил бы кто-нибудь из них по тяжести фамильное проклятье Хоторнов? Дедушка — убийца, внучка — почти-убийца, и промежуточное звено — святой надзиратель-отец. Удивительно, что по возвращении родители не устроили очередной досмотр, чтобы убедиться, что блудная дочь не принесла в дом новые засосы. Или решили, что она всё это время была с потенциальным женихом? Что всё идёт нужным им чередом? Удивительно, что вовсе не посадили на привязь, не заперли до самой свадьбы. Или решили, что она никуда от них не сбежит? Не сбежит. Конечно, нет. Куда? Её предел — лес, трейлер, иллюзия побега. Ей так хотелось бы вернуться в сентябрь, Боже. Кажущийся ей тогда беспробудным ужасом, но сейчас — совсем беззаботным временем. Когда жива была Фокля, когда главной проблемой, главным злом в её жизни был колдун, а она искала способы его одолеть, выбиралась в другие города, была чем-то занята, охвачена какой-то целью, могла на что-то влиять. А в итоге зло всё то время сочилось, накрапывало незаметно не вне дома — изнутри. В ней самой. В её семье. Ей казалось теперь, что лишь если на дом упадет большой страшный метеорит и сотрет Хоторнов с лица земли, только тогда Софии хватит духу — и смысла — бросить всё и отправиться куда угодно подальше от Даллхема. А до тех пор связана, привязана, невидимыми путами, не зная, как и зачем жить вне семьи. У неё же ни целей в жизни, ни амбиций, ничего. Одно только служение Господу, а служить Ему закономернее под боком у отца-священника. В комнате она сбросила с ног ботинки и рухнула почти без сил на постель — в свои мысли. Есть ещё надежда, что Маттиас одумается. На него и впрямь немало навалилось, он мог быть не в себе. Поразмыслит в одиночестве, придет на порог Хоторнов и скажет, что не готов. Не хочет. Не нуждается в браке. Это всё пока лишь размытая идея. Зародыш будущего и никому, кроме родителей, не нужного безумия. Не сразу София за своими размышлениями заметила, что ночник в комнате почему-то включен, а она, вроде бы, не включала. И, вроде бы, не оставляла его, когда уходила несколько часов назад. Нахмурившись, она приподнялась. Смотрела на него, думая, не могли бы у неё быть снова пробелы в памяти, и на всякий случай, интуитивно чувствуя неладное, оглядела комнату. Настороженно поворачивала голову, плавным взглядом по всему периметру стен, пока не напоролась им на кресло. На сидящий в нем темный силуэт. — Господи! — подскочила она от неожиданности. — Не совсем, но за комплимент спасибо. София прижала руку к сердцу, запрыгавшему в груди. Как она могла не углядеть его в полумраке? Сама не своя уже во всей этой веренице сумасшествий. Никакой жизненно необходимой ей бдительности. Придет вот так по её душу колдун-номер-два — она и не заметит. — Что ты здесь делаешь? Как долго он вообще здесь сидит? Расслабленно так, по-хозяйски, занимал её кресло. Не в кожаной куртке, а в этом их колдунском черном облачении. Крутил от скуки в руках… маску. Жуткую, ту, что она видела в июле на других его приятелях. Сам он её обычно не носил, а в этот раз?.. Был на каком-то задании Антихриста? Снова убивал, пытал, резал людей? И сразу к ней после этого. Для чего? Её изучающий взгляд поднялся от его тела к лицу, и сковало вдруг иррациональное, неуместное смущение. София не готова была видеть его снова так скоро. Сущее недоумие. Не ужасаться его появлениям, не встречать его ненавистью, а всего лишь, Господи Боже, стесняться. Примитивно, как-то вот так, совсем по-девчачьи, очень глупо. Но как ещё ей быть, если при взгляде на его невозмутимое лицо вспоминалось тут же всё, что он с ней делал? Всё, что она делала? Как трогала его беспардонно. Как он трогал её. Его руки на ней, его блуждающий по её телу рот, ощущение его внутри себя. Как после этого спокойно смотреть ему в глаза? А он в её глаза и не смотрел вовсе. На дюйм выше. Там, где сквозь короткие светлые прядки проглядывался заново вскрывшийся недавно шрам. Спохватившись, София отвернулась к противоположной стене, поправила волосы, чтобы заныкать обратно следствие от удара. Умудрилась же забыть. Да если и не забыла бы — разве от него спрячешь… Буквально миг, и колдун уже не в кресле позади неё, а перед ней, появился из воздуха прямо перед кроватью. Уперся коленом в покрывало рядом с ней и поднял к её лицу руку. Всей ладонью в перчатке провел по её лбу, убирая челку назад, и София чуть поморщилась: засаднила не зажившая ещё рана. — И что это? — Упала. Даже не вранье. Упала же. Очень метко об полку. Колдуна её ответ почему-то не устроил — беглым недовольством закатились глаза. А на уровне её головы оказалась, конечно же, палочка. Ну вот опять. — Может, без этого?.. — наивно предложила она, отползая на кровати подальше от него, к изголовью. Не нужно ему смотреть. Не нужно ей это всё пересматривать. Уже хватило. Самонадеянный побег не случился: колдун легко поймал её за щиколотку, чтобы подтащить обратно к себе. И София, вместо того чтобы принять неизбежное и сдаться, совсем ополоумела. Даже не уверена, что на неё нашло. Усталость? Безысходность, эта загнанность со всех сторон? Не знала и ни о чем не думала, а просто пнула его. Ступней другой ноги — тщетно пытаясь отпихнуть. — Ага, подерись ещё со мной. — Да отцепись ты… Будь она в ботинках, это было бы хоть каким-то плюсом к весу, к силе, но, к сожалению, всего-то в носках. Её слабые пинки — по его руке, плечу, груди — были ему всё равно что потасовкой с малым дитем. Как бы ни отпинывалась, София оказалась всё же протащена за ногу по всей кровати — к краю, чтобы колдуну стало удобно снова над ней наклониться. Одна рука вмялась в постель рядом с её головой, вторая — палочкой к виску. Да Боже мой… София скривилась, взаправду не иначе как ребенок, вынужденный проходить нелюбимую процедуру. Лицо над лицом, глаза в глаза — и закрутилась заново пленка пережитого. Сразу к тому, что ныло в памяти больной точкой, привлекая его внимание. Начиная с рокового, переломного вопроса. «Ты думаешь, у тебя было тяжелое детство?». И весь этот разговор, тянул воспоминания нить за нитью, реплику за репликой. Твой дедушка… забил ножом… своего близнеца. У Софии даже нет возможности увидеть лицо колдуна, понять по нему что-нибудь, перед глазами — её же гостиная. Живший в Джонатане бес мог переродиться отнюдь не в близнецах. Истерика матери, пальцы на шее, собственная гнусная усмешка на губах. Отцовское вторжение, и снова — собственная наглость, за которую поплатилась. Глухая темнота коморки. На том бы колдуну и остановиться, узнал же причину её ран. Но он чуял, что это не всё, как хищник чуял, что что-то ещё прячется, там, в памяти, насильно загнанное в дальний угол. И полетели дни дальше, уже в обратном порядке кадров. София наяву дернулась попыткой оттолкнуть его от себя, но почувствовала только руку на горле, не сжимающую, просто держащую её пригвожденной к кровати. Сцена в трейлере была милосердно пропущена, не она его интересовала. Нет, другое. То, что было предпосылкой. Священная церковная тишина, колеблющаяся исключительно свечами и плеском святой воды, в которой захлебывалась дочь Его преподобия. Даже когда колдун наконец оставил её разум в покое, за его реакцией София понаблюдать уже не могла: он сразу же выпрямился, исчезнув тем из её поля зрения, а она так и осталась лежать. Опустошенная. Глаза — в потолок, и ни движения. Что же, давай, смейся. Ему же всё всегда смешно. Чем гадостнее история, тем веселее, да? А тут такое раздолье. И по дедушкиным генам можно пройтись, и по её попыткам в дерзость, и — особенно — по тому, что, оказывается, было причиной её отправления во все тяжкие в трейлере. Сил бояться его издевательств уже нет, поздно, пускай упивается, если ему хочется. София не слышала смеха. Или каких-нибудь безжалостных слов. Всё, что донеслось спустя затяжное мгновение безмолвия… Его шаги. Шаги — в сторону двери. София резко выпрямилась. — Куда ты? Странный вопрос, но мозг отказывался что-нибудь воспринимать, понимать и признавать. Ответ она не получила, вместо него — исчезнувшая за дверным проемом спина колдуна. Паника тут же победила и всю усталость, и этот секундный паралич: София быстро всунула ноги в ботинки и поспешила за колдуном в коридор. Там он безразлично, не глядя, бросил какое-то колдовство на дверь в детскую — что-нибудь заглушающее или запирающее?.. — и уже направлялся к лестнице. Чтобы спуститься вниз, а там ведь… Там ведь её родители. — Барти… Шепотом, вполголоса, а губы едва не онемели, от непривычности, как если бы жгло. В прошлый раз это имя из её уст его переключило, мигом переменило всю атмосферу. Сейчас и вовсе, кажется, мог не услышать, чересчур тихо оно прозвучало, а он где-то уже на нижних ступенях. София слетела по лестнице вслед за ним, наперегонки с собственным сердцем, стучавшим на каждый её торопливый шаг. Но ворвалась наконец в гостиную — и оцепенела. Готова была щипать себя за руку, чтобы проснуться, слишком это дико. Видеть это всё. Две параллели, что пересекаться не должны. Колдун и её дом. Уже бывал здесь, не единожды, но тогда гостиная была пуста. Сейчас — в одном пространстве, в поле её зрения: и колдун, и родители. Фигуры из разных наборов, друг с другом не сочетающиеся, намешанные волей судьбы. Волей колдуна. Отец убирал книгу на полку, когда заметил. Увидел первым, но матушка была ближе, хоть и спиной. Не успела она обернуться и посмотреть, на что обращен удивленный взгляд отца, на полуобороте её уже поразила короткая вспышка. Матушка обмякла, подломились колени, и даже не то чтобы рухнула — скорее сложилась бумажной фигуркой на полу, так беззвучно это было, либо же это пульс в ушах не давал расслышать грохота. Прорвалось до слуха только: — Джози… Отец в испуге за жену сделал к ней шаг — незнакомец посреди гостиной словно бы вовсе перестал для него существовать, — но София подорвалась к матери быстрее. Опустилась рядом, перевернула её, легкую, на спину, чтобы нащупать пульс на шее. Был. Бился. Колдун попросту… оглушил её. А отцу преградил дорогу, уже к нему изрядно приблизившийся. Зачем-то перекинувший палочку из одной руки в другую. Свободную же сжал в кулак. Которым саданул. С силой. Её отца по лицу. — Барти! — Что? — развел он руки в стороны, повернувшись обратно к ней, пока отец схватился за рассеченный ударом рот: ярко-красный цвет засочился сквозь его пальцы. Картина сродни обезглавленному Христу из недавнего сна. Настолько противоестественная. — Я даже не использовал магию. Мы на равных. София уставилась на него растерянно, онемевшая, ничего — совсем ничего — не понимающая. — Успокойся, — фыркнул он. — Я потом подчищу память. — Тогда для чего ты… — Для удовольствия. И вопреки своему же замечанию про неиспользование магии — на развороте хлестнул по пребывающему в ступоре отцу алой вспышкой. Его ноги подкосились, роняя его на колени, как в тысяче прежних молитв. Слух разорвал этот крик, по-звериному утробный. Носитель Божьего слова кричал от агонии, разрываемой его изнутри. Посланник Господень на земле, что терзаем сейчас рукой приспешника Дьявола. Её отец. София задрожала. Во все глаза смотрела, под слоями ужаса и будто гипноза, как завороженная, на это безумие. Сцена, являющая собой куда большее осквернение неприкосновенных святынь, чем всё, что она уже натворила за эти месяцы. Отцовское тело изламывалось судорогами, голос очень быстро сорвался, заменившись страшными хрипами. А в Софии две личности — та, кем она должна быть, и та, кем была, кем стала — драли друг другу глотку какой-то ожесточенной схваткой. Сцепились, как зверье, и кровь от этой внутренней борьбы залила уже всё нутро, пока одеревеневшие пальцы сжимались на ткани одежды лежащей рядом матери. Одна её часть сокрушила всё же вторую. Не с концами, не переломила хребет, а только отправила во временное забвение. София сама упустила, как оказалась уже на ногах. Между ними двумя. Толкая колдуна обеими ладонями в грудь. — Прекрати! Этот толчок совсем слабый, но колдун поддался, уступкой, беспечным шагом назад. Оборвал мучения её отца — резко обрезая нить, несущую боль. Но ещё не наигрался. — А что такое? Насмешливый тон. Как прежде. В темных глазах — знакомый жестокий блеск, и на губах тень этой его отвратительной ухмылки мерзавца, нахальной, вызывающей. Хранящей в себе сейчас что-то ещё, что София не могла различить. — Разве не ты же когда-то молила Бога, чтобы он забрал у тебя родителей? Внезапная слабость в коленях. София могла бы пошатнуться, но стояла, упрямо, вылепляя из себя непоколебимую статую, на которую его слова никак не повлияли. О, знал бы он, как на деле её уязвил. Не от того, что просто припомнил ей, швырнул ей в лицо уже обговариваемый ими факт. От того, в чьем присутствии. София осторожно, медленно обернулась через плечо, неуверенным взглядом на отца на полу. Он был в сознании и слышал, наверняка. Хотя едва держался. Если миссис Шарп после пыток была ещё в состоянии ползать, метаться по дому, вставать на колени и без конца болтать, то отец был слишком изнурен добровольным голоданием, чтобы стойко это всё вынести. Лежал, дыша лишь через усилие, грудная клетка еле-еле вздымалась. Светлые пряди падали на серовато-бледный, покрытый испариной лоб. На губах засыхала кровь. Хотел было подняться, встать из унизительного, беспомощного положения, но локоть ничтожно подогнулся обратно. А глаза — мутные, истощенные — на Софию. В них ни ненависти или злости, ни шока от прозвучавших слов. Что-то совсем иное, не поддающееся описанию, гадко щемящее в груди. Отдающее смирением. Пониманием. Господи, пожалуйста, пусть колдун взаправду потом всего лишь сотрет ему память. Обо всем. Если только не зайдет еще дальше. — Могу устроить это прямо сейчас. София вернула потерянный взгляд к нему. Уже не издевка или угроза. Предложение, вполне серьезное. Не об этом она разве сама думала? Ровно то же, о чем она думала в одиночестве, только вместо метеорита, что уничтожил бы Хоторнов подчистую, — колдун. Что мог бы помочь ей. Избавиться. Разомкнуть эту замкнутую цепочку, в которой, что бы ни происходило вечером или ночью, утром всё заканчивается обычным тихим завтраком, будто не было ничего. Маски любящей семьи всегда возвращаются на место — до той поры, пока София вновь не сделает что-либо, неугодное ближним. Освободиться. И освободить их. От этого бремени в виде нерадивой дочери и сестры. Отправились бы в Рай, ведь они же праведны? Более праведны, чем София, во всяком случае. Их — не её — после смерти ждет счастливая вечность под крылом Господа. По крайней мере сейчас, пока не наделали ещё больше безумств из-за этой глубокой трещины на семье, расходящейся всё дальше. Пока в близнецах не взыграли те же гены, что бушевали в их сестре. Но смерть от руки колдуна означала мучения. А София, несмотря на собственные ужасные мысли, их мучений не желала. Или колдун мог бы?.. Мог бы иначе… если бы она попросила… Попросила что? Убить их? Быстро и безболезненно, но убить? Её семью? Она в своем уме? — Ладно, — прервал колдун лихорадочное течение её мыслей. Молчание слишком затянулось. — С этим можно повременить. Обошел её, и София следила за его перемещениями, как за волком, пробравшимся ночью в загон овец, пока их опрокинутый наземь пастырь едва дышит. Что угодно от колдуна можно сейчас ожидать. А он ботинком перевернул этого пастыря с бока на спину. Настолько пренебрежительно, что София поежилась: как если бы пнули её. Одной рукой обнимала себя, пальцами второй прикрывала рот. Ей дурнело. Всё больше и больше с каждой секундой. — Надеюсь, глубокоуважаемый Преподобный, вы впечатлились этими небольшими дьявольскими забавами… — заговорил он, пока опускался рядом с её отцом. Кончик его палочки зажегся уже знакомым ей оттенком — благодаря которому он управлял тогда Кроуфордом. — Потому что теперь каждый раз, когда только задумаешься о том, чтобы наказать свою дочь, будешь во всех красках вспоминать все ощущения. И считать, что это Божья кара за насилие над ближним. София думала, что ещё больше оторопеть невозможно, но её оторопь возводилась в бесконечность. Каждый раз. Каждый раз, когда отец решит прибегнуть к своему положению настоятеля — даже ещё не накажет, а лишь о том подумает, — будет вспоминать дикие муки. Из-за наложения даже малейшего, безобидного поста, не говоря уж об обетах или Розарии. А учитывая силу этих мук, вбивающихся наверняка прямиком под череп, — это всё равно что наяву их испытать заново. — Так ведь и рассудка лишиться можно… — В том и прелесть. Колдовская дымка улеглась в голове отца, и это было последним, на что его хватило: глаза прикрылись. Сдался — отключился, и слава Богу, потому что больше София лицезреть его полуживым, но всё слышащим, видящим и осознающим, была не в силах. — Зачем ты это делаешь? — не выдержала она, отнимая дрогнувшую руку от лица, когда колдун поднялся на ноги. — Если всё из-за глупого шрама, то он случайно, и он извинился… Лучше бы молчала. Лучше бы он не смотрел на неё. Этим взглядом. Как на откровенно недалекую. — Магла, а тебя только шрам смущает? За все твои двадцать веселых лет? Нет, не только, но какая ему до того разница? Если маглы для него — грязь под ногами, чего он возится так много с ней? — Почему тебя это волнует? Секты это всё никак не касается. Моя семья не имеет к твоему расследованию никакого отношения. К тебе, читалось между строк. Читалось: зачем ты лезешь? Сказать подобное вслух София бы не посмела, да и спрашивала она, недоумевала искренне. Для чего всё это, для чего ему вовсе копаться так глубоко в её ущербной жизни… но сам тон звучал как претензия. Нападка. Не только тон. Но и глаза, должно быть. Потому что колдун смотрел в них, впитывал это обвинение, и оно преобразовывалось в его радужках в его собственную злость. А София не остановилась, наоборот, завершила цепочку вопросов. Главным. — Какое тебе до меня дело? Не ядовитое восклицание, а раскрытие души нараспашку. София едва не физически чувствовала эту кричащую уязвимость в своих же глазах, которыми цеплялась за колдуна в непонимании. Руку прижимала к груди, чувствуя, как там ноет, свербит, этим жутчайшим раздраем. София не понимала. Не понимала. Не понимала. Не понимала. Ничего. Ничего за эти месяцы, с самого же первого дня, как он вторгся в её жизнь, ей хотелось вопить уже от этого бессилия, незнания, чем он руководствуется, что в его голове, что он удумает завтра, через час, через минуту, да даже сейчас. Было бы это всё у него желанием помучить жалких маглов, он пытал бы и её. И даже частью её персональной пытки это быть не могло. Она просила, нет, требовала прекратить — он прекращал. Она не знала, чего хочет, — он дарил ей время подумать. Столько возможностей у него было её искалечить, разрушить, и душу, и тело, даже то недавнее в трейлере… ему ничто не мешало позаботиться только о своем удовольствии. Взять её, как животное, как насильник, как некоторые из его дружков, кому плевать на всё, кроме себя и своих изуверских игрищ. Откуда в нем это? Это небезразличие, эта… эта забота? Только вот и его терпение не вечно. Ещё одна его усмешка, злая, была уже больше похожей на его привычную. Увел взгляд, каким-то полуневерием, задумчиво обвел языком ряд зубов и прикусил самый кончик, что-то обдумывая. Всё — как не прозвучавшее вслух «как же ты меня достала, магла». София уже практически могла слышать, что могло бы прозвучать далее. Никакого. Никакого дела до тебя и твоей несчастной семьи. Хорошо. Как знаешь. Разбирайся со своими проблемами сама. И ушел бы, и оставил бы её взаправду справляться со всем самой. И это было бы, может, даже облегчением, потому что весь этот клубок и так слишком запутан, чтобы включать туда ещё одно звено. Это в лучшем случае. В худшем — в наказание за неблагодарность мог бы сделать прямо сейчас что-нибудь ещё. Своими вопросами она ведь могла и отрезвить его, вернуть ему изначальный, самый первый настрой, когда всё, что его интересовало, это помучить вдоволь подвернувшуюся ему под руку маглу. Наглую, зарвавшуюся, давно просящую, чтобы поставили на место. Из-за одной только этой мысли внутренности поджимались. Из-за него. Что бы между ними не происходило, её всё ещё — слишком часто — брала от него жуть. Никогда не знаешь, когда что-нибудь перещелкнет в голове у монстра, каким бы обманчиво ласковым, едва ли уже не прирученным, он ни казался. Все равно что пытаться одомашнить гремучую змею. София так зациклилась на двух этих вариантах — лучшем и худшем, — что слово, которое он произнес в итоге, воспринялось бессмысленным набором букв. — Винки. То ли у Софии уже повредился ум, то ли у него. Как если бы заговорил на другом языке. Потому что к чему это? К чему сейчас это «Винки»? При чем тут его эльфийка? Не заставившая ждать своего появления. Маленькое существо возникло прямо среди гостиной, дополняя и без того абсурдную сцену. Огляделось недоуменно, стесненно. Кротко сложившая перед собой крошечные руки, бегло глянула сперва на два бессознательных незнакомых тела, затем на Софию, и сразу же — вопрошающий взгляд к хозяину. — Иди собери барахло девчонки на три-четыре дня. Твоя мисс погостит у нас. Глаза расширились у обеих. Разница только в наличии восторга в больших круглых глазах чертенка, с каким Винки незамедлительно, чуть ли не вприпрыжку, отправилась выполнять приказ. Не задавая вопросов, ничего, а у Софии их куча. Ворох в голове. Ни один бы не оформила сейчас во что-нибудь пригодное. Колдун повернулся уже обратно к её отцу, присел снова рядом с ним, чтобы, видно, стереть всё же память, как и обещал. Обращался при этом к Софии: — Можешь пока оставить какое-нибудь посланьице, чтобы не хватились, когда очнутся. — Да что ты вообще?.. — она всё ещё не включилась. — Нет, подожди, я не могу… — Ну можешь не оставлять. София не об этом, но и это тоже. Даже если допустить такой расклад событий, она не может не оставить записку, потому что иначе родители поднимут на уши весь Даллхем. Всё ещё, пусть и мечтали выпроводить дочь из семьи в чужую семью, искореженным образом заботились о ней. Всю её жизнь. Душили этой заботой. Если бы не эта гиперопека, была бы ли она такой безвольной сейчас? Прикованной тяжелой цепью к дому — всегда возвращалась. Где бы ни проводила дни, ночами всегда должна быть под родительской крышей. Всегда под присмотром. Быть где-то далеко за пределами — не часы, не одни сутки, а несколько дней, и даже не в гостях у родственников, а в логове колдуна, — ощущалось ещё большим предательством всех их устоев. У которого не может не быть последствий, у этой неожиданной возможности глотнуть свободы… А колдун так беззаботен. Обертывал всё в сущую непринужденность: — Передохнешь и от зверинца, и от семейки, пока совсем мозг не разжижился. Тебе еще за меня книжки читать. Интересное оправдание всей этой бьющей рекорды нелепости. Однако её мнение, кажется, не спрашивалось. Из-за колдовства в его палочке веки отца задрожали и немного приоткрылись: колдун привел его в чувства, чтобы разбудить разум, в котором будет копаться и стирать. София отвернулась, просто чтобы урвать секунду осознать. Запустила пальцы в волосы, сжала, и боль в корнях совсем немного помогла оправиться. Выбора у неё и впрямь нет. Никакого. Колдун и без этого невероятно великодушен. Для него и самого это всё, наверное, за гранью допустимого, если знать, как ревностно он относился к своей обители и нахождению всяких магл в ней. Писать записку София села на кухне — лишь бы подальше от лежащих без сознания родителей. Испортила несколько листов: не знала, как вовсе можно оповестить о чем-то таком.       Буду несколько дней у Дьявола. Не теряйте. Так? Или ещё лучше.       Убийца дяди Эдвина украл меня на небольшие каникулы, не беспокойтесь, я в надежных руках (однажды он забыл меня на скале). Остановилась София на самом приемлемом. Достаточно размытом, но, возможно, наиболее допустимом в этом случае.       Ваше предложение о свадьбе — серьезный шаг, и мне нужно побыть одной, чтобы всё осмыслить. Не только замужество.       Не ищите, вернусь сама к концу недели. — Закончила? Колдун вошел на кухню уже с её курткой в свободной от палочки руке. Итоговый вариант София положила на видное место, от черновиков избавилась. Не просто выбросила, очевидно, — не столь дурная, — а предварительно изорвала на такие кусочки, чтобы невозможно было сложить исходный текст. Подействовало отчасти медитативно. Усмиряюще. Во всяком случае, до той секунды, как София поднялась из-за стола. Оттого увидела в дверном проеме кусок гостиной, где всё ещё не проснувшиеся родители уже не лежали на полу, а были посажены, как куклы, на диван рядом друг с другом. Голова матушки невольно привалилась к отцовскому плечу. Идиллия, чудовищная, если вспомнить, что только что происходило. И всё смирение в топку. И снова по новой: — Может всё же не надо?.. Колдун без слов оборвал её вялую попытку отступления — просто грубовато пихнул ей в грудь её же куртку. София только-только её перехватила, неловко, как он уже взял её за локоть, и скрутило их обоих привычной пространственной воронкой. Стало понятнее, для чего куртка. Как окунуться в прорубь: из тепла кухни — сразу в промозглый вечер. Перед ней не стены его прихожей или гостиной, а фасад его дома, который она видела прежде только изнутри. Цивилизованно через эту дверь не заходила. Во второй раз — с помощью Винки, а в первый… не помнила, из-за раны, и не очень-то хотела помнить. До двери — шагов тридцать, и разумнее либо накинуть уже на плечи верхнюю одежду, либо поспешить внутрь. А София, так и вцепившись бесполезно в куртку, всё позволяла осеннему морозу жалить кожу. Смотрела, как отдаляется спина колдуна, без неё направляющегося внутрь. Всё равно ведь никуда отсюда не денется. У неё ни малейшего представления, насколько далеко она от родного города или хотя бы графства. Ещё в сентябре ей приходило на ум опасение, что он мог ведь просто похитить её. Когда только начали сотрудничать ради расследования, ему было бы куда надежнее держать её — между встречами по списку — где-нибудь у себя, чтобы точно не испортила ему никак планы. Да, кормить пленницу — неудобство, но можно же и объедки в клетку жертве бросать? А в перерывах пытать тем самым красным колдовством, все равно оно не оставляет видимых следов. В итоге же… Очень своеобразное похищение. Колдун уже поднялся по нескольким ступеням, открыл дверь, но не зашел — открыл для неё. Легким кивком головы указал, чтобы шла внутрь. Один-в-один строгий родитель, загоняющий ходячую проблему обратно в дом. Софию уже начинало легонько потряхивать от холода, поэтому сдвинулась наконец с места. Еле передвигала ногами — как через толщу чего-то вязкого, удерживающего её предупредительным «беги отсюда», подальше от злодейского гнезда. А она, пропащая душа, наоборот — к нему. Под наблюдением колдуна поднялась по крыльцу. Переступила через порог, а за ней и он. Дверь за их спинами закрылась, и свет сразу же зажегся колдовством. — И даже не скажешь «чувствуй себя как дома», — проходя мимо, уколол он и тоном, и взглядом — издевался: — Уже привыкшая же? Стянув с себя верхнее черное облачение и кинув небрежно на кресло, как ни в чем не бывало отправился вглубь дома. Нисколько не обремененный присутствием лишнего лица в неприкосновенной берлоге. А гостья всё стояла. Держала эту свою куртку, как приросшая к чему-то, что хоть так связывало Софию с её — обычной, далекой сейчас от неё — жизнью, и рассматривала потерянно стены, которые уже видела прежде. Три-четыре дня, он сказал? Не сойти бы здесь окончательно с ума за это время.