Глава XXVIII. По изволению сердца

Ибо Он не по изволению сердца Своего наказывает и огорчает сынов человеческих. Но, когда попирают ногами своими всех узников земли, когда неправедно судят человека пред лицом Всевышнего, когда притесняют человека в деле его: разве не видит Господь?

(Плач Иеремии 3:33–36)

У неё было несколько блаженных секунд забытья, прежде чем она, перевернувшись на другой бок, открыла сонно-тяжелые веки и вспомнила. Все события вчерашнего вечера. То, где она. Чужие стены. Пепельно-синие, однотонные, прохладного оттенка. Конечно, никакого узора в цветочек, как у неё дома, и никакого креста, что встречал её обычно всегда при пробуждении. Попросить, может, Винки стащить крест у неё из комнаты и повесить временно здесь, в гостевой спальне… Вчера перед сном пришлось обойтись без него, молиться так, но всё же как-то… пусто. Не хватало. Должен же у неё быть в этой дьявольской обители хоть какой-то священный оберег, кроме того, что болтался беспрестанно на шее, напичканный колдовством. От постельного белья пахло не привычной ей лавандой, но тоже чем-то травяным, более насыщенным, естественным, чем её домашний порошок для стирки, отдававший легкой химозой из-за дешевизны. И одеяло на ней — тяжелое. Небо и земля в сравнении с её собственным, застиранным и оттого уже давно истончавшимся. Укрывал, обнимал сейчас этой мягкой тяжестью, так, что и просыпаться-то не хотелось. София все равно поднялась. Плотные шторы, глубокого черносливового цвета, не пропускали свет, если вдруг уже рассвело. Поэтому она потянулась к ночнику на небольшой изящной тумбочке рядом. По привычке — к выключателю. Которого, очевидно, не было. Даже не сразу вчера сориентировалась, как его вовсе включать. Ни розетки, ни шнура, что проводил бы электричество, ни каких-нибудь кнопок. Оказалось, нужно касанием. Трогаешь латунный корпус — распускается внутри свет, текучий, будто живой, околдовывающий взгляд переливами. Трогаешь ещё раз — плавно гаснет. Перед сном София долго игралась. Включала-выключала. Неспособная уложить в голове, как это вообще… Чувствовала себя пещерным человеком. А ведь это колдуны, наоборот, отставали от обычных людей в технологиях, жили по каким-то совсем другим своим, чудным законам. Даже дом этот. Интерьер. По нему не определишь, какой сейчас год. Восьмидесятые? Шестидесятые? Ещё раньше? Сплошное безвременье. Не будь здесь часов, сочла бы, что провалилась в кроличью нору, где пространственно-временных понятий не существует вовсе. На кухне её, уже после душа — к счастью, с колдуном в ванной не столкнулась, да и вовсе не видела его; спит, может быть, хотя уже полдень, — её ждала ещё одна задачка, не слишком пригодная для её магловского ума. Хорошо ещё, что колдун жил один, не считая служанки, — было бы совсем унизительно, глупить в мельчайших вещах при ком-то другом. В том, например, как разобраться тут с кухонной утварью. Именно чертенок и пришел ей на выручку. Мелькнул крошечной фигуркой посреди широкого арочного проема, пока София изучала конфорки, не понимая, на газу они работают или на всё той же проклятой, вездесущей магии, а если на газу, то как тут… — Винки, — сдалась она. — Не подскажешь, как включать плиту? Большие глаза смотрели на неё недоуменно. Хлопали безресничными веками. — Мисс… собирается сама готовить? — Уже почти час дня, — сверилась София по стрелкам на стене, — я явно проспала завтрак. Почти никогда не позволяла себе так много спать, если только не было на то веских причин. Но вчерашний день, похоже, истощил её с концами. Да и половину ночи её мучила бессонница из-за пребывания на новом месте, что должно для неё быть кошмаром наяву; из-за прокручивания одних и тех же сцен в голове, будто забрали только тело, оболочку, а разумом осталась там, в гостиной, где отец всё корчился и корчился от зверской боли по кругу. Закольцованный момент невозможного. И кровать эта невыносимо удобная. Всё было против неё, всё вело к тому, чтобы она непростительно разленилась, так хоть за готовкой загладит вину за излишнюю праздность. — Нет-нет-нет, мисс не станет так оскорблять Винки! Эльфийка гневно прошлепала по кухне своими босыми стопами, непропорционально большими по сравнению с ногами-палками, и встала между гостьей и плитой, отстаивая честь последней. — И ничего мисс не проспала — утро тогда, когда просыпаются хозяева. Так хозяин говорит. Поэтому мисс бросает эти свои глупости и идет отдыхать. Но мисс так и стояла. Растерялась. Не торопилась исполнять приказ маленького существа. Поэтому Винки схватила её за подол юбки и сама потянула на выход. Слабенько, но София поддалась. Не осмелилась перечить. Быть отруганной домашним эльфом ей ещё не приходилось. Уже в гостиной Винки снова к ней повернулась, хмуро уточнила: — Блинчики, кашу или омлет? — Что тебе проще… — Мисс! — Блинчики. Наобум, только бы чертенок не злился. Хотя стоило бы, наверное, лучше какую-нибудь кашу попросить, чтобы не слишком подъедать чужие запасы, но Винки уже важно кивнула, как будто это был выбор государственной важности, и отправилась готовить. Какая же несуразица. София словно очутилась по ту сторону экрана телевизора, по которому могли крутить юмористические сериалы. Ей их смотреть не разрешалось, потому что это бессмысленное времяпровождение, замыливающее мозг. А теперь вот. Главная героиня причудливой комедии, хотя ещё совсем недавно — самого худшего из фильмов ужасов. Чтобы не быть совсем бесполезной, она подумывала хотя бы протереть пыль, но, как назло, не нашлось ни пылинки. Дом, что был сильно больше и просторнее хотторновского, вычищен до блеска. Непривычно до зуда в руках. Быт всегда был на ней. На ней и матушке. Мыть, стирать, гладить, подметать. Всё её свободное время, что не работала в магазине или в церкви, и, главное, сколько бы она ни убиралась, домашние дела никогда не заканчивались. Не одно, так другое. Грязь — вещь неиссякаемая. Всегда есть, чем себя занять. Безделье же… утомляло. Можно бы почитать, София уже знала, где складирована коллекция книг колдуна, но настроение было пока отнюдь не для вдумчивого чтения. Мысли будут перебивать строчки. А мыслей много. Как там родители? Как отреагировали на внезапную пропажу? Решили ли всё же искать, вопреки её просьбе? У них не могло не быть вопросов, записка ничего не объясняла. Как ей объясняться перед ними, когда истечет срок отбывания в колдовской обители? Оба отключились по щелчку, проснулись на диване, у отца наверняка саднит полный крови рот, потому что колдун вряд ли слишком уж потрудился заметать следы, так еще и пытки могли оставить ломоту в теле. Ни единого теперь шанса, что родители не сочли Софию ведьмой или одержимой демоном. Запрут ли её, когда она вернется? Чтобы уж точно больше не сбегала? Отец и не сможет, это же тоже наказание. А ему теперь за любую попытку наказать её будет вспоминаться «Божья кара». Так, мысль за мыслью, и подошло время полуденного завтрака. Винки снова постаралась над украшением стола — щепетильно расставила, помимо блинов, тарелки с ягодами, ломтиками посыпанных корицей яблок, медом, сливочным маслом, джемом, ореховой пастой… Господи Боже. Как отключить в этом существе её гостеприимный режим? — Винки, не уходи, — попросила София, неловко заняв место за столом, сервированным под неё одну. — Можешь посидеть со мной? Чертенок робко на нее посмотрел. Висящие уши, похожие на крылья летучей мыши, опустились ещё ниже в задумчивости. Но всё же — желание угодить редкой гостье оказалось сильнее желания пойти дальше отдраивать чистый дом или чем там Винки занималась, когда не наготавливала целый стол на одного человека. — Волшебники, получается, сами никогда не готовят? Всё на домашних эльфах? — Иногда готовят, если только очень хочется… Миссис Крауч нравилось готовить десерты. — Вскарабкиваясь на слишком высокий для неё стул, Винки предавалась воспоминаниям: — Шоколадный пудинг особенно. Младший хозяин его очень любил. — Но только София успела приподнять брови, внимание эльфийки мигом переключилось: — Почему мисс не ест? София тяжко вздохнула. Взялась за вилку. — Мисс такая худенькая, мисс вообще когда-нибудь ест? Да вот, похоже, за эти три-четыре дня наестся так, что тошно будет смотреть на еду ещё по меньшей мере год. Похоти и гневу уже предавалась, лень пока в процессе. Теперь чревоугодие. Что дальше? Алчность, зависть, гордыня? Намазывая тонкий золотистый блин джемом, София прокручивала в голове сказанное эльфийкой. Шоколадный пудинг. Надо же. Кто бы подумал. Изверг, безумец с маниакальной тягой к насилию, слуга Антихриста. И любитель сладкого. Приготовленного материнской рукой. София взглянула по-новому на этот длинный стол, за которым сидела, попыталась представить их рутинные застолья. Совершенно обычная — с оговоркой на колдовство — семья. Чтобы сын в конечном счете вырос маньяком, а отец украшал своим черепом полку в гостиной. Если и с первым, и со вторым всё приблизительно понятно, то третье звено… — А что стало с миссис Крауч? Лишь бы только Винки снова не заплакала, пожалуйста. София настороженно вглядывалась в её чудаковатые глаза, опасаясь увидеть там снова блеск слез, но так и не сложилось что-нибудь в них разглядеть. Эльфий взгляд обратился ей за спину. К источнику голоса: — Вас двоих вообще наедине оставлять нельзя? София обернулась — колдун стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, руки скрещены на груди. Как и в сентябре, в домашнем своем виде: штаны и свободная кофта. После вчерашнего, когда он обратился вновь настоящим злом, ворвавшимся в её дом, чтобы сеять её семье боль, контраст бил особенно сильно. — Винки, пусть наша гостья завтракает в тишине и покое, — докинул он, и Винки, уловив намек, послушно слезла со стула. Практически, если не показалось, с облегчением. Вот же подлость. Колдун не мог спуститься хотя бы минут на пять позже? Или это он нарочно? Неусыпно бдит? Лишь бы не дай Бог какая-то магла тут… — То есть ты о моей семье всё вдоль и поперек знать можешь, а я о твоей?.. — он даже дослушивать не стал: — Что поделать, — оборвал её, отклеиваясь от косяка в направлении гостиной. — Жизнь несправедлива. Об этом София осведомлена, спасибо. Вернее, философствовать об этом — о несправедливостях жизни — можно долго и мучительно, и по большому счету её чаще всего удовлетворяло объяснение, что цель выпадающих на душу испытаний выходит за пределы земного понимания. Но то, если говорить о чем-то возвышенном. А не о мелочной досаде на то, что колдун и Винки прогнал, и сам ушел. Крайне легкомысленной досаде, ведь каковы варианты? Лучше, чтобы он остался? Неприятным внутренним голоском: предпочла бы завтракать вдвоем? Нет. Но для этого «нет» больно резковато её вилка — с раздраженным клацаньем — воткнулась в тарелку. Ей определенно нужно уже лечить нервы. *** Казалось бы, сосуществовали теперь временно под одной крышей, а то секундное пересечение за её завтраком было единственной их встречей за ещё несколько долгих, тянущихся пустотой часов. Колдун ушел то ли обратно спать, то ли просто сидеть у себя — в гостиной его, когда София вернулась, уже не было. И как бы ей ни хотелось усмехнуться с мысли, что она своим присутствием загнала его отшельничать в его комнате, в его же доме, всё же как-то… неуютно. Вдуматься только. Ей неуютно. Не страшно, не жутко до дрожи и желания заныкаться в самый дальний угол, трястись там от принудительного пребывания в злодейской берлоге. А всего-навсего не по себе. Из-за одиночества. София по сути — узница, должна ею быть, а на деле, взаправду, самая обычная гостья. Броди по дому, сколько хочешь, ешь, что хочешь, делай, что хочешь. Это тоже в каком-то роде пытка, потому что София не привыкла делать, что хочет, и встретив такую возможность — не представляла, как с этим даром обходиться. То, чего ей действительно хотелось бы, ей в любом случае недоступно. Расспрашивать Винки о семье колдуна. Могла бы, возможно, но не рисковала — кто знает, когда колдун снова явится внезапно, как из-под земли? Вдруг и стены заколдованные? Докладывают обо всем? Глупость, вроде бы… но здесь ни в чем нельзя быть уверенной. Его обитель явно не на её стороне. Надеясь, что это не слишком нагло с её стороны, София попросила Винки всё же принести из её дома крест. И набор для чистки револьвера из-под матраса. И вышивки. За вышивкой София и сидела в кресле гостиной, когда колдун соизволил всё же спуститься. В верхней одежде. Надевая попутно на руки перчатки. — Ты куда? Вопрос соскочил с уст сам, и очень глупый вопрос, ведь София всё равно не смыслила в его жизни хоть что-нибудь, чтобы его ответ ей что-то дал. Поэтому колдун, конечно, и не стал себя этим утруждать. Пока София, пряча неловкость, продолжила продевать нить иголкой через ткань, предпочел обыденно поязвить: — Как быстро ты, однако, вливаешься в совместную жизнь. — Натянул вторую перчатку. — Уже и отчитываться перед тобой должен. Не должен, но до чего неприятно это всё, быть тем самым торшером, прихваченным некогда эльфийкой в его дом по случайности. Маячить в поле зрения. Создавать фон. Причудливая декорация в дополнение ко всем остальным причудам. София не выдержала: — Зачем ты вообще меня украл из моего дома, если даже не разговариваешь со мной? — Тебе так хочется поболтать? София надавила подушечкой большого пальца на острый кончик иглы, только бы не поддаваться эмоциям. Которые всё равно, похоже, проскользнули во взгляде. Колдун заметил. Ухмыльнулся. — Я «украл» тебя, дорогая Руби, чтобы ты совсем не свихнулась в своём милом любящем семействе и отдохнула заодно от своих собратьев-циркачей. Вот и отдыхай. Говорил ей это, пока шел в сторону прихожей, и ей только и оставалось, что провожать его взглядом. И думать. Может быть, оно и к лучшему — в его отсутствие она хотя бы сможет… — А, и Винки, — повернулся он снова неожиданно. Непонятно когда появившийся в гостиной чертенок вопрошающе взглянул на хозяина, готовый внимать. Этот его приказ: — Тебе нельзя рассказывать девчонке ничего о моей семье. На кротко кивнувшую эльфийку он даже не смотрел — только на Софию, на её возмущенный взгляд, доставивший ему, кажется, немалое удовольствие, судя по этой мерзопакостной улыбке, расплывшейся на его гнусном лице. — Ну ладно, девочки, не скучайте. София стиснула зубы и заставила себя, вместо того, чтобы жечь взглядом опустевший дверной проем, опустить глаза обратно в вышивку. У которой, оказывается, не там начала ряд стежков. Будь он неладен, этот колдун. Распарывать теперь еще. *** Уже отошедший от дома на достаточное расстояние, чтобы выскользнуть из-под покрова защитных чар, трансгрессировал Барти не сразу. Остановился, запрокинул голову к затянутому тучами небу. Вдохнул глубоко и выдохнул воздух, обратившийся из-за морозца в пар. Как будто взывал к Мерлину, или к Салазару, или к здравому смыслу. Хоть кто-нибудь, откликнитесь, снизойдите и вправьте ему мозги. Барти в принципе не очень славился рациональностью поступков, но когда дело касалось маглы, эта пародия на рассудительность выкручивалась в минус. Как вылакать бутылку-две огневиски, такой же эффект. И на утро потом иметь дело не с похмельем, а с последствиями тупых решений. Чем он думал вообще, когда забирал её к себе? Думал он вчера немного. Как какая-то красная пелена перед глазами, черт его знает, откуда и почему. По её святоше-отцу давненько руки чесались пройтись Круциатусом, для профилактики, это можно хотя бы отчасти оправдать. Но желание загрести девчонку в свои лапы — уже не очень. По рукам бы себе надавать. Вот как малышню в детстве учат, что нельзя тащить в дом всё, что хочется, так и себе надо бы. А то разошелся, умник. На его рутине, ладно уж, это всё равно не то чтобы скажется, он домой приходит поспать, поесть и почитать. Читает пусть магла вместо него, для остального пересекаться необязательно, так что не велика разница. У него есть дела поважнее, которыми стоит забивать голову. Сегодня в планах путешествие по больничке. Увы, не за помощью мозгоправов. Пока Барти гулял по памяти всяких сомнительных личностей в Косом и Лютном переулках, чтобы найти что-нибудь на Причарда, наткнулся на зацепку и по Боулу. Частого, оказывается, посетителя Святого Мунго. Не один, не два раза, а на регулярной основе там попадался на глаза разных волшебников в разное время. Имело смысл заглянуть, разведать, чем ему там намазано. Какое-то время пришлось проторчать у заброшенного здания, косящего под магазин, в ожидании первого случайного посетителя, что пропустил бы Барти, скрытого дезиллюминационным, вслед за собой. Из бесконечной текучки идущих вдоль улицы маглов вынырнула в конце концов парочка волшебников: женщина и семенящий за ней, перемотанный бинтами мальчонок. Ведьма наклонилась к витрине, прошептала облезлому манекену за стеклом: «Прием к Куирке, несовместимое наложение чар», и вуаля — мутная, заляпанная прежде витрина размылась до прозрачной завесы, пропустившей всех троих. Барти опасался, что проход снимет с него невидимость, был наготове, на случай возможных проблем. Но при Фадже магический мир, как и ожидалось, подхрамывает на всех уровнях. Дезиллюминационное не слетело. Никаких толковых мер безопасности. Ну да, кому сдалось защищать калек и чахоточных… О том, что Пожиратели Смерти или любые другие нехорошие люди могли бы проникать в больницу, чтобы добить кого-нибудь недобитого, похоже, никто особенно не задумывался. Барти беспрепятственно прошел мимо ожидающих на деревянных стульчиках покоцанных бедолаг к стойке в приемной. Аккуратно, чтобы не задеть, обогнул привет-ведьму, болтающую с кем-то из сотрудников и нисколько не заметившую, как рядом с ней открылся невидимой рукой журнал посещений. Начал листаться сам по себе. Так-с, где он тут… Боул, Боул, Боул… А, вот и Боул. Посещал… ну, в каком-то смысле логично. Некую Мириам Боул. В колонке со статусом родства посетителя — сын. Пока как будто бы ничего подозрительного. Заходит и заходит к своей матери, мало ли чем женщина в возрасте может болеть. Но проверить стоит. Вдруг удача будет на его стороне, и Барти в её памяти откопает предрасположенность сыночка к вырезанию магловских органов с детства? Журнал подсказал ему палату — пятьсот шестнадцатая. Пятый этаж, значит. Недуги от заклятий, несовместимых с жизнью, порча, неправильно наложенные чары и прочая лабуда, как гласил указатель. Коридор нужного ему этажа встретил его небольшой трудностью: многовато глаз. Шастали туда-сюда то работники, то пациенты, ошивались поблизости, и если дверь в палату вдруг самостоятельно откроется, риск привлечь лишнее внимание уже побольше, чем за стойкой. До ночи тут торчать, получается? Или заглянуть позже? А пока вернуться домой. К рукодельничащей там в его гостиной магле. Что-то не очень хотелось. Организовал девчонке жилье — отдал своё, сам сбежал. Страшный и ужасный Пожиратель Смерти. И даже плату за аренду с неё никакую не взять, у неё ничего нет. Есть вариант, чем она могла бы расплатиться, но, поймав себя на этой гнилой, не самой джентльменской мысли, Барти мученически вздохнул. Развернулся лицом к стене, на которую, невидимый, опирался в ожидании, прикрыл глаза и стукнулся лбом. Разок-другой. Выбило бы, может, всякую пакость из извилин, если те ещё не с концами распрямились. Ждать, съедая себя мыслями, пришлось не так уж долго: где-то час прошел, когда к миссис Боул пошла заглянуть целительница. Барти убедился в отсутствии желающих тоже посетить палату и проскользнул вслед, пока дверь не закрылась. Палата оказалась отдельная, но скромненькая, не для богачей. Небольшая. Пустые стены, одна койка. Пахло зельями, тоской и чем-то металлическим. Из источников света, чтобы не тревожить спящую больную, только мерцание паутины чар, переплетенных над койкой. Барти в них не смыслил. Поэтому — запирающие чары на дверь палаты, Петрификус на сотрудницу и сразу же Легилименсом в целительскую память. Ментальные щиты присутствовали, но хрупкие — Барти их легко вскрыл и отмотал на первое появление миссис Боул в Мунго. Отлистал целый год. Принесена сюда на руках сына. У того — паника в глазах и только две фразы: «сделайте что-нибудь» и «я не знаю» на все вопросы целителей. Целители тоже не знали. Воспоминания работницы вспыхивали то желтым, то синим, то фиолетовым, целой палитрой заклинаний, которая Барти ничего не давала. К пациентке тащили специалистов с разных отделов, и со второго, и с третьего этажей, но сошлись всё же на том, что это какая-то неопознанная, древняя порча. Всё ещё не уверенный, насколько ему вообще это всё нужно и полезно для расследования, Барти выцеплял речи колдомедиков кусками: …Симптомы, нетипичные для обычных волшебных инфекций… развились из-за долгосрочного проклятого воздействия… следы паразитарной магии, проросшей сквозь внутренние органы и сосудистую систему… Симбиотическая Спороидная Инвазия… органы перепрошиваются магическим симбионтом… вялотекущая мутация… если вырезать, может убить пациентку… Воспаление стабильно… отклик не усилился, но проклятие всё ещё активно, лимфатическая магия реагирует… Предположительно, проклятый объект выделял в воздух споры, которые проникали в тело через дыхание, приживаясь к внутренним органам… То есть, если попроще, внутри матери Боула сидит какой-то гад, подброшенный непонятной шкатулкой, из-за которого у неё уже год отказывают внутренности один за другим, и держатся те пока только усилиями огромной кучи чар. На том бы и уходить, потому что изначальная мысль Барти — о том, что походы Боула к матери вообще не подозрительны, — как-то резко сменила полюс на противоположный. Больно сильное совпадение. Прямо-таки очень. А с другой стороны — тырил бы Боул органы для матери, разве не разумнее использовать для своих ритуалов, собственно, волшебников? Магловские внутренности-пустышки ей зачем? В них ни магии, ничего. Хотя если ритуалами он и вкладывает в них магию… Но зверинец тогда для чего? Свои руки не запачкать? Туманно как-то всё. Однозначных выводов делать Барти пока не стал. Уходить сразу — тоже. Оставил целительницу стоять парализованной и подошел ближе к койке. Взглянуть на мать сослуживца. Тусклая, выцветшая, но всё равно угадывались сходства с Боулом — черные, теперь потускневшие волосы, острые линии узкого лица, уже совсем осунувшегося. Впалые щеки, гигантские темные круги под глазами, растрескавшиеся сероватые губы. Кожа настолько бледная, полупрозрачная, что будто вода под ней еле ползет, а не кровь. Честно говоря, смахивала на покойницу. Но её смятая, чуть ввалившаяся вовнутрь грудная клетка всё ещё вздымалась. Дышала. И даже не в коме. Иногда приходит в сознание, если судить по целительским воспоминаниям, поэтому Барти решил всё же охаметь и потревожить её покой. Мягкое «Воспрянь» — и воспаленные веки послушно приподнялись, открывая бесцветные, как будто ослепшие глаза. Заодно и дверь в свою память. В очередную личную драму. Барти уже стал ходячим пылесборником чужих душещипательных историй. Упомянутую шкатулку, которую Боул откопал дома у матери и принес целителям для исследования, изначально подсунул ей несложившийся ухажер. Маг, увлекающийся восточной ветвью темной магии. Встречалась с ним недолгое время, но ушла от него, и на разрыв он отреагировал удивительно спокойно, с достоинством, без истерик. Просто подарил ей небольшую алебастровую шкатулку, сказав, что это «оберег против всех болезней», и больше в её жизни не появлялся. А та, бесцельно заброшенная в дальний угол, годами травила бедную женщину, пока в ней не сформировалось это загадочное нечто, сосущее из неё теперь и жизнь, и магию. Знают же некоторые извращенцы толк в запоминающихся уходах. Себе в заметки записать, что ли. — Я нашел его, — заявил как-то Боул в очередной из своих визитов к матери. Поставил рядом с койкой стул, сел рядом. В галстучке, аккуратно причесанный — прямиком с работы, из Министерства. Идеальный сынок. Женщина, что уже тогда выглядела плоховато, но всё же поживее, посмотрела на него с истинно-материнским укором. — Я же просила… — И была права, — неохотно признал он. — Он сам не знает, как обратить эффект. Миссис Боул просто кивнула, спокойно принимая ожидаемый факт, — как очередное из горьких зелий. Её куда больше волновало другое. — Симеон, — давя тоном, насколько хватало истощенного голоса. — Ты же ничего с ним не сделал? И вглядывалась в сыновьи глаза, надеясь, что те скажут больше, чем любые его попытки отговориться. Непонятно, сказали ли в итоге ей, но Барти этот боуловский взгляд за годы службы уже был знаком. Ясно давал понять. Что сделал, насколько кроваво и насколько — стопроцентно — летально. — А по-твоему, не заслужил? — Ты не заслужил, — вздохнула она и положила отощавшую ладонь ему на голову, немного ероша большим пальцем черные волосы. — Ты же у меня не такой… Её руку Боул перехватил, убрал от своей головы и опустил на койку, чтобы не напрягалась лишний раз, но из своих ладоней не выпустил. Нежно поглаживал изрядно выпирающие, заострившееся худобой костяшки. — Как дела у Хлои? — засмотревшаяся движением его пальцев, переменила она тему на более щадящую. — Да все хорошо. Я бы её привел, но… — Не надо. Не подумай, что я не хочу. Я очень хочу. Наконец-то с ней познакомиться. Но не надо ей такой меня видеть. Я поправлюсь, и тогда уже погляжу на ту, о ком столько рассказываешь. Мог ли Боул оказаться культистом, если даже эта улыбка-подачка, которую он дарил сейчас матери, не слишком старательно натягивая на лицо, ни капли не убедительная? — Я ищу способы, ты же знаешь… Она прикрыла глаза. Мгновенно обстругала прежде ласковый тон до твердого: — Перестань. Я серьезно тебе говорю, перестань это всё. Мне не нравится, сколько сил ты этому отдаешь. Я и так справлюсь, целители делают всё, что могут. А ты живи своей жизнью. — Конечно. Если ты того хочешь. Лгал же, беспардонно лгал в глаза матери, когтевранский змеюк. Его глаза при этом блестели. Тонкая пленка, поначалу совсем незаметная, но чем дольше тянулась эта скорбная тишина, тем больше собиралось слез. Сначала одна покатилась по скуле, он её не вытер. За ней вторая. Одна за другой ползли полосами по лицу, к которому он притянул обратно руку матери, чтобы коснуться губами. Удивительное зрелище. Видеть Пожирателя Смерти плачущим. Редкое, но не исключительное. Барти и сам когда-то. Четыре года назад. Когда гнет Империуса наконец спал благодаря Темному Лорду, и по нему садануло со всей силы осознанием, запертым до этого годами в подневольном теле. К тому времени мамин труп в камере Азкабана, куда её засунул вместо сына дорогой отец, уже наверняка стал скелетом, давно сгнившим и едва не в прах рассыпающимся. А для Барти же этих двенадцати лет как не существовало. Очнулся — и как будто только вчера было девятнадцать. И мама ещё недавно была жива — даже нет, не так, — цветущей жизнью, этой её безграничной заботой и любовью к семье. Поэтому её потеря… ощущалась довольно-таки остро. До этого были попытки вырваться из-под империусных чар, волей рвался из них, как загнанное в угол животное, едва не зубами готов был драть прутья невидимой клетки и иногда подступал совсем близко, нашаривал эту тонкую нить собственного сознания. Ускользала, глумливая дрянь, каждый раз. Откидывало твердой, сильной рукой отцовской магии назад — обратно в глубь, в нору, в потемки рассудка. А затем возродился Темный Лорд. Пришел, к нему, к своему верному слуге. Проник в дом Краучей — в отсутствие старшего, — и беспардонно, разом, разбудил сознание младшего. Его тогда сшибло с ног. Буквально. Находился в гостиной, но в попытке убежать от нахлынувших воспоминаний попятился, споткнулся, рухнул на пол и отполз к стенке. Уже на тот момент, по сути, взрослый мужчина. На деле жалкий, трясущийся, смотрящий в одну точку мальчишка, даже не сразу почувствовавший, как по щекам что-то течет. Освободившийся рассудок пребывал в агонии, всё равно что Круциатусом хлестать, аккурат под череп. Часы, месяцы, годы безволия свили в голове змеиный клубок, шипящий, жалящий, складывающийся в одно скользкое, ядовитое: твоя вина. Ты, ты, ты виноват. Ты пошел в Пожиратели. Ты попался. Ты угодил в Азкабан. Из-за тебя матери пришла в голову эта неадекватная идея об обмене. Сына-овоща — на «свободу», сама — в камеру, на съедение холоду, голоду и дементорам. Будь возможность всё исправить, метнуться в прошлое, сделал бы это? Если бы знал, как всё обернётся и до чего он доведет единственного человека, женщину, что искренне его любила? Выбрал бы её жизнь в приоритет над службой Темному Лорду? Пустые вопросы, теперь, когда уже поздно. Уже ничего не осталось. Только отец, на которого можно сбросить всю ответственность за смерть матери и с чистой совестью, с несравненным удовольствием, его зарезать. Только отец. И Темный Лорд. Возвышался над ним. Терпеливо ждал, когда в этой пелене, слепленной из ужаса-самобичевания-вины-скорби и ещё кучи всего, прорежется наконец просвет, чтобы Барти поднял залитые злыми слезами глаза и посмотрел на протянутую ему руку помощи. Даже как-то плевать уже было на то, что эта рука вообще не похожа на ту костлявую, неестественно-бледную, какую он протянул однажды Барти для рукопожатия в Лютном переулке. И что в целом выглядит он почему-то… как школьник. Ничего из всех этих дикостей не имело значения, кроме этого знакомого покровительственного взгляда и твердого тона, который ни с кем не спутаешь: — С возвращением, Бартемиус. Если бы кто-то, кроме Лорда, увидел его тогда в том состоянии, Барти бы вскрылся, поэтому и сейчас — из чувства солидарности — покинул всё-таки память миссис Боул, чтобы не смотреть на давшего слабину товарища. Даже если этот товарищ подозрительно сильно смахивает на потенциальную крысу, треплющую Барти нервы вот уже два месяца. Из больницы Барти вышел в непонятных чувствах. Какой-то странный налет хандры. То ли из-за того, что чересчур углубился в ностальгию по событиям четырехлетней давности, то ли из-за того, что если вдруг этот Боул, по удивительному стечению обстоятельств, правда окажется тем отморозком и правда тащит органы не из каких-то ублюдских целей, а ради матери, то Барти что-то как-то… даже может понять. Подумаешь маглы. От полдесятка жертвоприношений их не убудет. Да только вот, если это он, что мешало ему притащиться со своей проблемой непосредственно к Темному Лорду? Уж наверняка тот дал бы разрешение на все эти ритуальные махинации, может быть, и сам помог бы чем-нибудь. На том-то его власть и процветает, что Лорд взамен за верность дает слугам то, чего они хотят. И, опять же, секта эта… имела во всех позах ему мозг. Никуда не укладывалась. Тут явно какая-то претензия на лидерство, практически дешевый закос под Лорда, с этим умением давить на больные точки и всяческими обещаниями лучшей жизни. Если только Боулу — от нечего делать — не приспичило вдруг просто поиграться с пустоголовыми фигурками, незачем ему было возиться с такой оравой. Идеологию выдумывать, тщательно вплетать в эту сеть маглов по одному, отлавливать, промывать мозг, к каждому искать подход. Либо у Барти пока слишком много дыр в общей картине — что, очевидно, факт, — либо он ищет вообще не там. Завтра поищет у Лестрейнджа. Давно не мешало бы проскользнуть под каким-нибудь предлогом в его фамильную библиотеку, узнать, какие книжки читает на досуге и читает ли вообще. Мог бы сделать это сегодня, но это, в девяти раскладах из десяти, означало очередную попойку. А у Барти настрой после этой сплошной тоски в боуловской памяти немного подрастерялся — как зараза какая-то, перебралась воздушно-капельным. Поэтому всё-таки не сейчас. Сейчас побродит, может, ещё по магловскому Лондону, чтобы голову проветрить. И домой. *** В отсутствие колдуна София: закончила вышивку, повесила в гостевой спальне крест, поужинала, в очередной раз поиграла в переглядывания с черепом в гостиной, заплела, расплела и снова заплела волосы, просто потому что не знала, куда деть руки. Почитала книжки. Точнее будет сказать — полистала. Ничего не поняла, зато полюбовалась иллюстрациями. Круги, спирали, рунообразные писания — одно дело, но совсем другое — авторские рисунки, вкроенные между абзацами. Человек с оторванной нижней челюстью, наколотый на пики. Дергающийся, ведь картинки эти, как и картины в дьявольском доме, шевелились, поэтому нарисованная жертва была обречена на вечную муку взаперти разворота страниц. Анатомический набросок младенца, на котором стрелочками указано, где лучше резать. Схематичное изображение женщины, во вспоротом чреве которой роились змеи. Детально прорисованное лицо мужчины, у которого вместо глаз — неизвестные Софии растения, прорастающие из черепа, сучковатые, извивающиеся. А ниже, скупым описанием, как если бы писали самый обычный рецепт — да всё здесь было описано сухими инструкциями, — методика: как вставить в глазницы ростки, чем кормить, как долго держать под землей, прежде чем вынуть «прозрение». Переплет одного из совсем древних томов напоминал — если только у неё не разыгралась фантазия — человеческую кожу, перешитую черными нитями. К ней София притрагиваться не стала. Но и другие не лучше. На некоторых страницах бурые отпечатки. Засохшая, очевидно, кровь. Некоторые плотно склеены чем-то, не разлепить. Хрустели от перелистывания и сцеплялись друг с другом ещё плотнее, будто противились чтению. Другая книга так и вовсе на неё накричала. Только София её раскрыла, как прямо откуда-то из глубины — хриплым, страшным голосом: — Убери от меня свои грязные руки, магловская погань, ты, гадкая ошибка природ!.. Испугавшись, она попыталась тут же перелистнуть, но книга-истеричка с грохотом выпала из рук — потому что укусила её. Страницами за пальцы. Недостаточно, чтобы прорвать кожу до крови, но достаточно неприятно, чтобы не тревожить эту мерзость снова. Колдун мог бы и предупредить. Откуда ей знать, что ничего из его литературной коллекции не отгрызет ей руку? Только когда сердце немного подуспокоилось, София неуверенно продолжила изучение. Не слишком долго продлившееся. Потому что вскоре она наткнулась на разворот, иллюстрирующий ритуальное соитие, притом не между двумя, а в формате оргии, что заставило книгу тут же захлопнуть. Отложить рядом. Посидеть в тишине и попытке осознать, что только что увидела. И через мгновение колебаний — из любопытства снова приоткрыть. Однако прямо из книги, уже с других страниц, тут же донесся протяжный томный стон, и София захлопнула её ещё раз. Нет, хватит ей пока чтения. Никаких больше шипящих, кусачих и стонущих книг на сегодня. Когда колдун вернется, стоит, пожалуй, попросить его отложить ей стопку без подобных грязных вставок. Хотя уж он-то, из обычной ребяческой подлости, может сделать ровно наоборот. Для моральной реабилитации после всего увиденного София села чистить револьвер. Выскабливала пыль, забившуюся из-за редкого использования, отмывала специальным очистителем легкий нагар, оставшийся от последнего выстрела, да и просто полировала, смазывала маслом, чтобы блестел и не заедал. Нет больше питомца, чтобы о ком-то заботиться, так хоть оружию надлежал должный уход. Все патроны, на время вытащенные, — по окончании обратно на место. Один за другим. Постепенно заполняя пулями барабан, невольно задумалась… есть же безумцы. Играющиеся с этим. Оставить несколько полостей пустыми — и выстрелить. Убьет — не убьет. С её фантастической, неиронической везучестью — её бы убило? Столько раз быть на волоске от смерти и каждый раз выкарабкиваться. Допустил бы это Господь Бог? Если вверить ему свою жизнь? София покачала головой, отбрасывая бестолковую мысль. Ей и так хватает в жизни рисков. Наполнила барабан револьвера битком и закрыла с мягким щелчком. Звук… успокаивающий. Забравшись с ногами в кресло, устроившись в нем уютно клубком, задумчиво нажала на фиксатор ещё раз, выдвигая обратно этот полный барабан. Открыла. Щелк. Закрыла. Щелк. Открыла. Щелк. Щелк. Щелк. Убаюканная этим размеренным металлическим щелканием, София сама не заметила, как в конце концов попросту задремала. То ли пережитое за последнее время, то ли подсмотренное в книгах колдуна напустило на неё морок причудливых снов. Начиная с безобидного абсурда. Вроде Лиссы, заглянувшей к ней на огонек с того света, прихватив оттуда с собой самого Дьявола, который — удивительно — нашел немало тем, о чем можно поболтать с колдуном. Практически двойное свидание. И заканчивая тревожным. Жутким. Кровавым. Иллюстрации сошли со страниц: фигура мужчины с проросшими внутри глаз саженцами повернула к ней с хрустом голову. Прямиком из глазниц потянулись крючковатые силки, обвили её конечности и затащили внутрь книг по жертвоприношениям. Куда ни взгляни, вокруг разбросанные органы, перевязанные влажными узлами кишки, конечности, торчащие пальцами из земли, шевелящиеся, как черви. Текла чернильно-черная кровь, густая, как смола. А София — пригвождена, пиками насквозь, к ритуальному алтарю, чтобы не сбежала, чтобы смотрела и ждала. Своей очереди. Та ведь настанет. Рано или поздно. Бестиарий доберется до неё. Уже сейчас от темноты отделилась высокая фигура. Настигла её. Двинулась неспешно к ней — обездвиженной, но не обезоруженной: распятая, сокрушенная, всё равно цеплялась за револьвер, как будто он может сделать что-то против колдуна-культиста. Единственное её спасение, пока паника била колоколом в груди, набирала тяжелыми ударами сердца оборот по мере того, как он приближался. Рука в перчатке скользнула глумливо по её лицу и ниже, потянулась, чтобы отнять у неё последний способ защитить себя. Её пальцы стиснулись на рукояти. София стреляла не так часто, чтобы это стало рефлексом. Но оно стало. Автоматический маршрут руки по оружию: курок и сразу следом крючок спуска, за которым — выстрел. Этот выстрел. Чересчур громкий, разодравший укутывающую её коконом пелену бессознательности. Ужасающе реальный. Отозвавшийся физической, словно бы настоящей — сон ли это тогда?.. — отдачей в руке. И ещё хуже — последовавшим полустоном-полурычанием: — Сука, — сквозь зубы. — Магла! Не сон. Господи. Не сон. София растерянно заморгала, не пришедшая ещё с концами в себя, запутавшаяся между дремой и явью, уставилась в темноту, в которой тот мрачный силуэт из кошмара махнул рукой — и зажегся свет. А когда тот вообще выключился? Винки? Это Винки выключила? От перепада в освещении пятна объяли сетчатку, но и через них видно колдуна. Её колдуна, а не культиста. Отшатнувшегося по инерции назад от неё, что всё ещё сжимала горячий после выстрела револьвер, и держащегося за своё плечо. Из-за черной одежды и черной перчатки не видно красного, но не нужно много проницательности, чтобы понять… Даже не повалился на пол или что-нибудь ещё, только качнулся, единственным, почти незаметным сбоем, признаком того, что больно. Очень и очень больно. Скулы прорезались четче. Плечи вздымались короткими, рваными вдохами — не глубокими, а поверхностными, выверенными, сдержанными, чтобы не дать боли расползтись дальше. Или попросту удержать в себе весь поток брани, что явно норовил из него политься вместе с кровью — судя по этому взгляду, вцепившемуся в Софию. Отбросившую тут же своё горе-оружие и вжимающуюся теперь в спинку кресла. Мечтала в нем спрятаться, убежать, вернуться в сон, потому что явь ей сильно не нравилась. В яви ей сейчас, кажется, руки оторвут. В лучшем случае. Заслуженно. Мало того, что боль, должно быть, дикая, так ещё и, если бы выстрел пришелся немного правее и ниже, туда, где легкие… или правее и выше — прямо в голову… Не об этом когда-то мечтала? Убить его? Пристрелить уже наконец. Ей же уже не выгодно. Не будет колдуна — останется София один на один против секты. Только это приводило её сейчас в такой ужас? Ни вздохнуть, ни двинуться. Сидеть и смотреть, как колдун, кривя губы, рассматривает сочащуюся рану. — Магла, какого черта… — А ты какого черта в темноте крадешься… — Тебя не разбудить, идиотка! — Х-хозяин? — испуганный голосок сбоку. И София, и колдун повернулись к застывшему в дверном проеме чертенку. Маленькое существо, кажется, дрожало. Прижимало сцепленные руки к груди в потерянном жесте, и глаза ширились кругами ещё больше обычного. Колдун вздохнул. — Всё нормально, Винки. — Ничего себе, как перещелкнулся тон. — Просто принеси бадьян и зельеварские щипцы из кладовки. Щипцы?.. Выстрел ещё и не сквозной, застряло?.. Выглядел он, к слову, не нормально. Рана забирала все краски с лица, бледнеющего посекундно. Винки этого уже не видела, испарившись мигом. Унесло колдовством на поиски чего-то, для Софии не слишком понятного. Всё, что она понимала с предельной ясностью, — это что ей тоже пора. Пока колдуна не перещелкнуло обратно. Убежать наверх, запереться в гостевой и, желательно, подпереть дверь кроватью, если сможет сдвинуть. — Ну, я тогда пойду, — соскользнула она с кресла и к лестнице — двумя робкими, опасливыми шагами. — О-о, нет, магла, куда пошла? Да откуда у него ещё сил хватает? На то, чтобы поймать её за локоть и дернуть обратно к себе. Швырнуть её на диван. — Ты остаешься и вытаскиваешь пулю. — Я? — Видишь здесь много магл? — Разве колдовством не проще… — Проще, но должна же ты загладить вину. Возможно, это всё влияние той непотребной книжки, но это «загладить вину», пока она распластана по дивану, а он возвышается над ней и расстегивает на себе мантию, прозвучало очень неправильно. Ему, к счастью, с пулей в плече не до того. Он взбешен, очень редким для него явлением, оттого в том числе, что сдергивать себя верхнюю одежду неудобно — возился резкими, раздраженными движениями здоровой руки. Расправившись наконец, кинул мантию на пол, к ним же отправил перчатки. Наконец, сам рухнул с выдохом на диван рядом. София отползла затравленно в другой угол, благо пространства достаточно, не то что трейлер. Не выглядело, что он собирается ей мстить, но она всё равно опасалась теперь за каждое свое лишнее движение. — К твоему сведению, — начал он вдруг, пока кончиком палочки подцеплял продырявленную ткань кофты у раны, — ублюдок-культист здесь появиться не может. Необязательно спать с пистолетом в обнимку. — Я знаю, — отозвалась она угрюмо. — Я случайно. — «Случайно». С этим фырканьем он надрезал колдовством кофту ещё больше, чтобы убрать после этого палочку и рывком потянуть за ткань. Разодрать. Оголить плечо, а с ней и рану. София прикрыла на миг глаза. — Зачем тебе вообще было у меня пистолет забирать… — Было бы лучше, если бы ты случайно себя во сне пристрелила? — Не застрелила бы. Если курок не взведен, так легко не выстрелить. — О, буду знать. Такой почти-непринужденный диалог. Почему, Господи? Почему, вместо того, чтобы отвернуть ей уже голову, он просто сидел-бурчал? Настолько ему нужна приманка для колдуна-номер-два живой и невредимой? София решилась всё же скосить немного взгляд, посмотреть на результат случайности. Разорванная кожа вокруг отверстия воспаленная, припухшая, само оно темное по центру, едва не черное, как если бы подожженное изнутри. И небольшая синева рядом, набежавшей кривой гематомой по периметру. Кровь не хлестала и не струилась. Текла вяло, как топленый воск, ползла темно-красной линией по обнаженному участку торса. Наконец-то появилась Винки. На столик рядом с диваном выложила склянку с неизвестным Софии содержимым — стало быть, каким-то «бадьяном» — и узкие, аккуратные щипцы, вроде обычного пинцета, но длиннее. «Зельеварские», как выразился колдун. — Для чего в зельеварстве щипцы? Не самое удачное время для любопытства, но раз уж так всё сложилось… Колдун к этому времени уже положил затылок на спинку и сидел теперь с опущенными веками, размеренно, утомленно дышал. Ответил даже без этой его обычной кусачей язвительности: — Для мелких ингредиентов. Выдергивать ядовитые шипы, например. — На них же яд не остался? — Я совсем идиот, по-твоему? Честно? Иногда похож. Но сейчас просто уточняла. На всякий случай. За него же, в каком-то смысле, беспокоилась — если она ещё и занесет внутрь какую-то ядовитую заразу… об этом думать не хотелось. Ей бы вообще ни о чем не думать. Отгородиться, быстро сделать, что велено, и наконец сбежать в спальню. Винки всё ещё оставалась в гостиной, но на колдуна старательно не смотрела: мало того, что была повернута боком, так еще и прикрывала глаза ладонью, чтобы не видеть своего дорогого хозяина в крови. — Винки еще что-нибудь может сделать? Чай? Хозяин или мисс хочет чай? Звонкий дрожащий голос сочился надеждой. Очевидной надеждой помочь, как-нибудь ещё пригодиться, но только бы не оставаться здесь и не смотреть. Только вот колдун явно был не в духе для чаепитий, поэтому София, прежде чем он отказал бы, попросила сама: — Да, Винки, пожалуйста. Чай бы не помешал. Облегченно выдохнув, чертенок, всё так и держа эту четырехпальцевую завесу перед лицом, поспешил за диван, в арку, ведущую к кухне. Может быть, чашка горячего чая хотя бы немного подуспокоит Софии нервы, ведь поднималась она с дивана и брала со столика щипцы с легким, но явным мандражом. Взяла их обеими руками, как оружие. Колдун уверен?.. Правда уверен, что вот ей стоило бы это доверять? А если вену какую-нибудь заденет, или протолкнет пулю ещё дальше, или просто раздерет ткани изнутри, или как угодно ещё усугубит положение? София мало того, что не представляла, как это делается, не представляла даже, как к нему подступиться. Рана у колдуна на правом плече, поэтому и сесть разумнее справа от него. Будь там место. Сидел почти на самом краю, у подлокотника. Не поместиться. И на сам подлокотник тоже не сесть: во-первых, там лежала его рука, в которой он крутил палочку — хоть это хороший знак, конечность, получается, ещё не немела, — а во-вторых, рядом мешал столик. — Ты, может… сдвинешься немного? Его веки тяжело приоткрылись, но голову от спинки не отлепил. Несколько секунд просто смотрел на неё. Молча. Заставляя её почувствовать себя ещё глупее. Да что? Что она не так сказала? Нет, если ему настолько плохо, что и пошевелиться не способен, то она могла бы, наверное, просто согнувшись над ним… — Да ладно, уж не стесняйся. И прежде чем она сообразила бы, к чему это вообще, кончик его палочки двинулся. Толчок в спину. Ловя равновесие, Софии пришлось одним коленом воткнуться в диван рядом с колдуном, второе приземлилось на его бедро, но, спохватившись, тут же сместила его, как и первое, на сидение — по другую сторону. Не сидела на нем, не прикасалась бедрами к бедрам, но так или иначе. Вопиющее положение, если посмотреть со стороны. Возвращающее мыслями в трейлер. Буквально вспышками кадров, от которых желудок стянулся комком. Колени едва не дрогнули. Устояли, чудом, удержали её навесу, чтобы хоть не опускаться всем весом. Колдун никак свое поведение комментировать не стал. Словами, во всяком случае. Все комментарии крылись в изгибе его губ — даже не полноценная его ухмылка, а выводила из себя не меньше. Демонстративно вставать сейчас обратно на ноги будет ещё более нелепо, верно?.. Да и где гарантия, что он не толкнет её колдовством ещё раз, до тех пор, пока она не уймется, а она всё вскакивать и вскакивать, как неваляшка… О, господи, ладно. Проще уже разделаться с этим. София постаралась отключиться от всего, кроме раны. Рана. Рана — вот, что важно. Игнорируя близость к лицу колдуна, наклонилась к его плечу, всмотрелась. За слоем крови ничего не разглядеть, даже металлического блеска пули не видно, заныкалась где-то там внутри. Придется на ощупь. Кончики щипцов аккуратно коснулись рваной кожи с розоватой каймой воспаления. Надавили. Боковое зрение подметило, как дернулись желваки колдуна, когда он сжал зубы, но всё её внимание вернулось тут же на рану. Не получалось. Никак. И одним углом пробовала, и другим, с одной и другой стороны, хоть как-то подлезть: кончики щипцов тонули в крови меньше, чем на дюйм, и тут же упирались — не в пулю даже, во что-то более мягкое, но всё равно не пропускающее дальше. Плоть. Влажная, обволакивающая щипцы, делающая их ещё более скользкими, непослушными в руке. — Не пролезут, — выдохнула София, выпрямляясь. — Только если ещё больше надрезать, я не знаю. Давай ты лучше всё же колдовством как-то… Практически мольба, а не предложение. И единственный разумный вариант, с которым ему нет смысла не соглашаться, поэтому София, в этом уверенная, уже начала вставать. Его здоровая рука, без палочки, ей этого не дала. За бедро удержала на диване. Не тот момент для неловкостей, и всё равно губы сжались в полоску от его руки на её теле. И ведь не на локте, не на плече, как чаще всего, — к чему уже и привыкнуть давно можно было, — даже не на талии, а именно там, где держал её во время… во время их… что ж, на его день рождения, скажем так. Во второй же его руке двинулась снова палочка, но — вопреки надеждам — не в направлении его же плеча. Куда-то в сторону. София недоуменно, настороженно следила за ним, послушно не двигаясь и ничего пока больше не говоря. Пока на столик рядом с диваном не опустился вдруг из ниоткуда кухонный нож. — Ты издеваешься? Не будет она этого делать. — Что, не хотелось никогда нож в меня всадить? Брось, такая возможность. И выстрелить, и вскрыть — всё за один вечер. — Сегодня не Рождество, если я правильно помню. — Режь давай. Да что он за мазохист? Или это всегда идет в комплекте с садизмом? Неразлучная пара черт. Патологическая одержимость болью, неважно, откуда она исходит. Изнутри, вовнутрь, бессмысленная доза насилия над другими и над собой. София заглянула в его глаза, лишенные какой-либо обычной его над ней насмешки. Не колкий или острый взгляд, а тяжеловатый — может, попросту из-за того, что веки были слегка опущены, — немного расплывающийся. Как притушенный. Смотрящий на неё, но обращенный в себя, и даже там, за этими карими радужками, ответов не найти. Зачем всё это? Затем тебе эти лишние мучения? Где ты был сегодня, что добровольно подставляешься под нож магле? Это даже отбило у неё всякое желание спорить. Почему-то. Сжимало ей ребра плотной тяжей. И правда ведь. Хотелось. Когда-то. Очень хотелось, когда ненависть плескалась через край, когда прирезать его было навязчивым желанием, самой настоящей мечтой. И до чего всё перевернулось, если сейчас София тянулась к ножу не из этой ненависти, а из чего-то тому противоположного. У неё даже не дрожали руки. Ей никогда не приходилось резать человеческую плоть, а приспешников Дьявола подавно, но почему-то мышечная память принимала нож сейчас с куда большим терпением, чем всего-навсего щипцы минуты ранее. Кончик лезвия спокойно, едва не с хирургическим хладнокровием, лег на край проделанного ею же отверстия в его теле. Второй рукой София вокруг раны натянула кожу: та чуть кусала жаром пальцы, обжигала оттого, насколько организм уже раскалился изнутри, но если не придерживать, будет ещё труднее. София помедлила ещё немного, то ли собраться с духом, то ли надеясь, что это больное на голову существо образумится и остановит её в последний момент. Не остановил. Если сам так того хочет… Кожа плавно разошлась под натиском. Не как вести горячим лезвием по маслу, усилие прилагать приходилось, но незначительно. Сопротивления плоти практически не ощущалось — нож, на счастье, острый. Пальцы колдуна, дрогнув, сжались сильнее на её бедре, прямо по ещё не сошедшим синякам. Кровь брызнула новой струйкой, тут же застилая только-только появившуюся полосу раскрывшегося, дышащего болью мяса. Окрасила и её собственные пальцы горячей влагой, и София, вместо того, чтобы содрогнуться от отвращения, поймала себя вдруг на том, что было в этом что-то… Что-то. Волнующее? Исключительный опыт, как ни посмотри. И София смотрела, внимательно, как если бы подсознательно всегда хотела узнать, каково это. Следила немигающим взглядом за движением лезвия и расходящимися краями. Движение это совсем обезличенное. Отстраненное. Было бы личным — ввела бы нож глубже. Ниже, в легкое, до хрипа. Или в сердце? Раскрыть грудную клетку, препарировать, чтобы взглянуть, какое оно? С пятнами скверны? Засушенное и наколотое на булавку, как экспонат? Не чувствуй она его пульс, можно бы решить, что грудная клетка пустует вовсе. Отдано Дьяволу взамен на колдовскую силу. Или оставил себе кусочек, чтобы что-то было и что-то билось — для Винки? Что странно, он даже не дергался. Не шипел, не стонал. Неужели не больно? Или упрямился? Загонял слабость вовнутрь, поглубже, чтобы перед ней не выдавать уязвимость… Или выключился? Сочла бы, что и впрямь выключился, если бы её бедро всё ещё не служило ему каким-то средством отвлечения, так крепко он его сминал пальцами. Уже едва не сводило бедренную мышцу. Из-за этого, из-за отсутствия каких бы то ни было звуков, толком и не было осознания, что режет она живое существо. Того самого колдуна. Всё равно что раскраивать ткань, как бесчисленное количество раз прежде на работе, только ткань эта, бледное полотно, ещё и дышит: грудная клетка медленно вздымалась и опускалась под её рукой. Разрез показался наконец достаточно широким, чтобы теперь уже щипцы могли протиснуться, и София аккуратно отложила перепачканный кровью нож на столик. Только после этого подняла взгляд на колдуна. Столкнулась с ним глазами и слегка вздрогнула, потому что не ожидала. Думала, что он смотрит в потолок, или в стену, или вовсе зажмурился. А он… на неё всё это время? И ладно бы со злобой, раздражением, неудовольствием в глазах, его тут режут буквально, так нет… покой в карих радужках, и зрачки расширены, оттого выглядели ещё глубже, как затягивали в себя, в эту черноту. Практически смущало. Или что это — что это за чувство? Из-за которого вернуться к ране стало труднее. Щипцы она взяла, вновь склонилась, но, Господи, пока она не замечала этот его взгляд на ней, ей было легче сосредоточиться. Намного. — Ты можешь так не смотреть? — Как? Усмехался ещё. Будь хоть при смерти, а силы на ядовитые усмешки всегда находил. София не знала, как. Не разбиралась, уж тем более описывать не умела. Как-то… что ж, ну… просто как если бы… — Как если бы я тебе нравилась или что-то вроде того, — раздраженно выдала она, поднося инструмент к расширившемуся отверстию, но пока не касаясь. Еще не погрузившаяся в дело, углядела, как взлетели удивленно его брови. Секунду вот так сидел, просто озадаченный, ни слова не говоря. А после этот его смешок. Как всегда. Его плечи затряслись, и Софии пришлось с тяжким вздохом выпрямиться пока, потому что на ране всё равно руку так не зафиксировать. Запрокинув голову на спинку, смеялся, мерзавец, здоровую руку даже убрал от её бедра, чтобы положить себе на глаза, оттого виден только рот, оголивший улыбкой зубы. Да, очень рада, что удалось его развеселить. Это истерика или способ справляться с болью? Ей даже не вполне понятно было, что такого смешного она сказала. Это настолько абсурдный расклад? Чтобы она нравилась ему? Или что, ну что он смеется? Целую вечность как будто бы, пока не отдало, видимо, болью в рану и он с хриплым «ай» не переместил ладонь с лица на развороченное плечо. Шумно выдохнул, переводя дух, чтобы не сорваться снова в смех, покачал головой и, всё ещё не способный взять под контроль растянутые насмешкой губы, начал: — Магла, не хочу тебя расстраивать… Мог бы на том и закончить. Одной фразы достаточно, не надо дальше. О, куда уж там… Целым списком: — Но я просто напомню, что ты сидишь сейчас у меня дома, буквально у меня на коленях, достаешь пулю, которую сама в меня и вогнала, после чего, к слову, ещё и жива осталась, так ещё и все конечности целы. Это если не вспоминать о том, что я, считай, поступился своей пожирательской гордостью, только чтобы в фургоне тебя… — Не продолжай. Едва не в панике его прервала, не желая слышать напоминание вслух, что он там в фургоне с ней делал. Оказывается, была права когда-то. Боль даже подобных ему делает очень разговорчивыми. Излишне. Красноречивый «список» взаправду оборвал, но тему не бросил: — Ты правда думаешь, ты мне не?.. Щипцы проникли наконец в рану, заставляя его замолчать. Со стоном стиснуть зубы. Вскрытая плоть засочилась опять красным, металл в пальцах нагрелся моментально, перенимая на себя его лихорадку. Концы, нырнувшие в глубину, уткнулись таки во что-то твердое. Пуля — только бы это была она, а не какая-нибудь отломленная выстрелом кость, если такое может быть — всё равно не желала поддаваться. Устроилась там в своей норе, обложенная сгустившейся кровью и мышечными волокнами, которые ещё и сводило напряжением, запирающим инородное тело в себе. София повела ещё чуть глубже. Колдун дернулся. Её вторая рука тут же надавила ему на плечо, как будто, наивная, могла бы его придержать, хотя если он взаправду взбрыкнется во всю силу, то она запросто полетит с дивана. А щипцы подцепили наконец деформированный свинец внутри багровой воронки. Но схватились недостаточно прочно: пуля даже не отделилась толком, а уже юркнула обратно. — Я не пойму, ты специально?.. — сиплым, еле различимым из-за сцепленных зубов голосом. — Мстишь? — Да тихо ты. Отвлекал только. В отличие от первого этапа их игры в полевую медицину, тихо он уже не мог: вырвалось гортанное, нечленораздельное и рычащее на первом слоге мррлинблдьдатвоюж, когда София попробовала сперва раздвинуть концами мясо изнутри побольше, прежде чем всадить глубже и сомкнуть их основательно вокруг пули. Металл клацнул о металл. Напряжение больно скрутило запястье — чересчур крепко София старалась держать, лишь бы опять от неё не ускользнуло. Прокрутила слегка руку, чтобы пуля точно отцепилась от плоти вокруг. — Кровопийца, — сдавленным хрипом на выдохе. Как причудливо они поменялись местами. София бесстрастно, с легкой прохладой напомнила: — Ты мог достать сам. Мог управиться сам за минуту, выманить пулю колдовством и сразу залечить, сидел бы уже целый и почти здоровый. Нет же. Предпочел маглу, сидящую на нем и ковыряющуюся в его теле. Ей его не понять. Никогда. Он сам-то себя понимал? С неприятным влажным звуком пуля всё-таки, лишь немного сопротивляясь, подчинилась её руке, уже едва не дрожащей от натяжения сухожилий. Зажатая тисками щипцов, густо покрытая кровавым слоем, вышла за пределы раны. Чуть было не соскользнула в последний момент. София удержала. Вытащила. И залитые кровью щипцы, и пулю — кинула с выдохом на столик. Тряхнула рукой, чтобы сбросить боль перенапряжения. Даже голова разболелась от усилия, давило теперь тугим обручем на виски и затылок. А колдун пугающе притих. Когда было не надо, болтал, а сейчас, когда уже кончено — ни звука. Грудная клетка ходила ходуном, поднимаясь и опускаясь в поиске воздуха, но глаза прикрыты. Совсем лишенное цвета лицо блестело холодным потом. — Ты живой?.. Дышал, да, но мало ли… Слабый кивок в ответ. Нервный глоток, от которого дернулось горло. Бледные губы раскрылись, чтобы выдать: — Подай палочку. Выпала, похоже, из пальцев, пока София возилась. Отыскалась в углублении между сидением и подлокотником. Прикасаться к ней странно, хотя на вид обычная тонкая, немного красивая деревяшка, поэтому, вместо того чтобы разглядывать и лапать её кровавыми пальцами, тут же вложила её в ослабевшую руку колдуна. Он согнул локоть, вяло, немного скованно, приоткрыл веки и навел кончик на рану. Та зашипела, покрылась тонким слоем пены, тут же уходящей в розовый из-за крови. Ясно. Колдовское дезинфицирующее средство. На этом всё, получается? София свободна? — Теперь полей бадьяном. Не всё. Ещё один тяжкий вздох. София могла бы спросить, почему сам не польет, для этого посторонняя помощь вряд ли нужна… но одного беглого взгляда на его уставшее, болезненного вида лицо хватило, чтобы послушаться. — Просто… лить? — уточнила она, откупоривая склянку. — Простой лей. Лилось оно плохо. Тянулось, как мед, медленно ложилось на рану густым слоем. Чудом проникало вглубь, впитывалось и не меньшим чудом… сшивало разорванные-разрезанные волокна воедино. Воспаленные ткани плавно обретали более живой, здоровый оттенок, пока в конце концов отверстие не запечаталось розоватым рубцом. Словно бы выстрелу уже несколько недель, а не меньше часа. Об обратном говорили разве что кровавые полосы, укатившиеся вниз по его груди и впитавшиеся в ткань того, что было ещё недавно кофтой. Теперь на вид будто бы взявшиеся из ниоткуда. Тянулись от этого шва на его плече, что был в форме круга, рассеченного напополам тонкой линией из-за ножа. Ещё одна отметина на теле в набор множества других. На этот раз от её руки. — Шрам остался. Неловкая констатация. То ли просто чем-то потеснить затянувшееся молчание, то ли извиниться тоном. Не словами. — Переживу. Его взгляд, обращенный на неё снизу-вверх — всё так же со спинки дивана, — совсем изможденный. Ещё месяц назад наслаждалась бы, от души радовалась, что застала колдуна в таком состоянии, что сама его до такого довела, причинила столько боли своей рукой. Никакого удовольствия для неё в этом сейчас не было. Но и жалости тоже. И даже не что-то между. Совсем иное, кардинально. Этот его уязвимый вид. Колдун, что когда-то был её главным страхом, тенью забытого на время прошлого, преследующей её в кошмарах, и превосходил — и всё ещё превосходит — её по силе в таких масштабах, что её приземленный, человеческий, магловский разум даже познать не способен… сидел теперь под ней, тяжело дышащий, истощенный болью и словно бы открытый ей. Обнаженный в своем необъяснимом доверии, ведь это ещё додуматься нужно, вручить нож той, кто тебя же и подстрелил. Всё воспринималось так отрешенно. Притупленно. Как будто это не её рука потянулась к нему. Убрала от его лба влажные, налипшие из-за испарины пряди. И повела ниже, кончиками пальцев, вдоль его лица. Висок, скула, четко вырисованная грань челюсти, которую очертила невесомо, мягко, будто хотела пригладить, стушевать резкость. Непонятной, изламывающей её собственную грудную клетку лаской. А самое главное, он позволял. Не отводил от неё взгляда, не одергивался, не отстранялся. Наоборот. Его ладонь снова коснулась её бедра. Не впилась той хваткой и не осталась лежать, а скользнула плавно выше — по талии, обводя изгиб. И её ребра. Неподвижные, потому что София затаила дыхание. Колдуна всё ещё слегка лихорадило: огонь его прикосновения жег даже через одежду, и самой вдруг стало ужасно жарко. Не как в трейлере. Всё ощущалось совсем не как в трейлере. Совсем другая — тягучая, затуманенная, как будто София тоже в полубреду — атмосфера. Достигшая её плеч рука перебралась ещё выше, на заднюю сторону её шеи, уже покрывшейся мурашками. От легкого давления пришлось немного к нему наклониться. Всё так одуряюще медленно. Неспешно. Не было той его грубости, когда всё рывками, силой, одним сплошным напоминанием его над ней преимущества. Сердце у неё в груди всё равно било с не меньшей тяжестью, чем в предыдущие разы. Иной тяжестью. Не имеющей ничего общего с адреналином, обычно забивающим сосуды. Его дыхание тронуло её лицо, как и наверняка её собственное — его. Не сразу губы к губам. Сперва кончиком носа по её щеке. Уже делал так в трейлере, и что тогда, что сейчас — внутренности поджимались. Каким-то неясным томлением. Теплой патокой под кожу. Такой незначительный вроде бы жест, но делал с ней что-то необъяснимо большее, чем любые другие касания. Колдун как будто ластился к ней. Абсолютной противоположностью впаянной в него жестокости. Веки непроизвольно прикрылись. Прочувствовать. Попытаться понять, что именно она испытывает. Чаще всего такой возможности лишена, чаще всего это целая стихия неестественных для неё чувств. Вихрящаяся так буйно, что не выхватить ни одну отчетливую эмоцию. Её губы задели уголок его рта, но прежде чем прильнуть к нему полностью, чего хотелось, очень хотелось до протяжного скрипа в душе, приоткрыла снова глаза. Заглянуть в его. И выцепить периферийным зрением ещё одни. Два больших круглых глаза, смотрящих на неё — на них — с дверного проема позади дивана. София тут же выпрямилась. — Ой, — вырвалось у Винки. Как в трансе стояла на пороге гостиной с подносом в руках, но, пойманная на случайном подглядывании, резко прокрутилась на сто восемьдесят градусов. — Винки ничего не видела! — заверил чертенок уже спиной. — Винки уже уходит! Колдун обернулся через плечо, тоже посмотреть на маленькую фигурку, стремительно удаляющуюся. Чтобы не мешать. Но София, очнувшаяся, всё равно слезла с него уже, отодвинулась в другой угол дивана. Судя по громыхнувшему где-то вне поля видимости подносу, Винки в своем суетливом бегстве во что-то врезалась. А за грохотом последовало: — Продолжайте, пожалуйста! Винки здесь нет! Что продолжать? София нервно облизнула губы, на которых остался чужой, солоноватый привкус влажной от лихорадки кожи. Ладонью потерла шею, где ещё секунды назад лежала чужая рука, будто хотела бы оттереть оставшийся на коже фантом его касаний. Какой стыд, Господи. Этот стыд щипал лицо унизительным теплом, от одной только мысли, что теперь у Винки в голове. И получаса, наверное, не прошло, как её не было, а её гостья за это время оказалась уже на её хозяине верхом и занималась явно не лечением. Колдуна же, кажется, ничего не смущало. Только поводил осторожно плечом, чтобы проверить подвижность после такой сомнительной процедуры, а на лице — плохо скрываемая, бесстыжая ухмылка. Ставшая для Софии последней каплей во всем этом — очередном — инциденте. — Ну, что ж, — прокашлялась она, поднимаясь на ноги. — Спокойной ночи. Пулю достала, рану залечила, вину загладила, на том пора и спать. Если колдун и планировал что-нибудь сказать, София его этой возможности лишила, незамедлительно ретировавшись, пока её ещё что-нибудь не задержало в гостиной. Не бегом, но быстрым, напряженным шагом, быстрее-быстрее к лестнице — и вверх по ступеням, в гостевую спальню, ворваться внутрь, закрыть за собой дверь и прислониться к ней спиной. Выдохнуть. Шумно и тяжело, всей грудью. Щеки всё ещё горели, и сердце всё никак не могло уняться. Это было… странно. От и до. От выстрела и до… чего? Не момент отключающей мозг страсти, когда желание заглушало голос разума, а какая-то непозволительная, отвратительная нежность. Колдун — ладно, он сидел едва живой, едва не в полуотключке, но она-то что? Его кровь всё ещё засыхала на её руке, и София взглянула на неё как-то обреченно, сжала и разжала пальцы, разглядывая красные разводы. Это первая — и хочется верить, последняя — чужая кровь на ней. Кровь сектантов на неё не попадала. А тут. Буквально под кожу колдуну залезла, и с его же дозволения. Произошедшее в трейлере и то проще самой себе объяснить, чем всё, что было сейчас. Это всё его дом. Колдунское логово. Вводило в искушение. Но один день уже пережит. И дай Бог, чтобы оставшиеся прошли так же, как первая половина этого дня. Спокойно, бессобытийно, немного скучновато. Пожалуйста.