Глава XXIX. Возлюбили тьму, нежели свет

Верующий в Него не судится, а неверующий уже осуждён, потому что не уверовал во имя Единородного Сына Божия. Суд же состоит в том, что свет пришёл в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. (Ин. 3:16-19)

Долбаное плечо. Ныло, как будто вогнали штырь и зашили внутри. Сколько бы Барти ни поворачивался с бока на бок, пытаясь улечься в кровати, чтобы заснуть. Не получалось. Вместо бессмысленного мученичества можно принять обезболивающее зелье, но это смешно. Из-за такого пустяка тратить склянки. Можно и просто залить в себя огневиски, в достаточном количестве, чтобы отключиться, но черепушку и так пилило головной болью, и от первых же глотков крепкого пойла она точно разрастется до тошноты. И так подташнивало. И ломило мышцы из-за всё ещё не спавшей температуры, и в целом состояние мерзопакостное — всё от одной жалкой магловской пули. Ни сейчас не давал себе послабления, ни тогда, хотя мог бы приказать Винки принести с бадьяном и щипцами бутылку чего-нибудь крепкого. Напиться. Не захотел. Осознанно не притуплял боль, глотал её с жадным удовольствием, чистую, неразбавленную, чтобы выжгла всю ту плесень, что налипла на него после похода в больничку. Теперь, когда основное помрачение ума прошло, усыплять себя Барти предпочел всевозможными фантазиями. О том, что бы он сделал с маглой, пальни она в него на пару месяцев раньше. Сладкая сказка самому себе на ночь. Наиболее красочный вариант: зуб за зуб. Пуля за пулю. Империусом перенаправить её грозное оружие на неё же, и пусть решетит себе ноги, пока не закончатся патроны. Потом пусть сама из себя выковыривает голыми руками, и в конечном счете ими же её и накормить, затолкав целой горстью в глотку. Возможно, сперва раскалить, чтобы сварило слизистую изнутри. Не холодным же подавать деликатес — с привкусом крови, металла и гари. Или. Вариант побанальнее. Поотрывать ей пальцы наконец. Без магии, а собственноручно, чтобы прочувствовать хруст каждой цыплячьей косточки и разрыв каждого сухожилия. Этот вариант повел мысли кривой, опасной дорожкой, потому что вспомнились эти её пальцы часами ранее. Тонкие, скользящие прохладой по полыхающему от жара лицу. Мерзко-ласково. Упоительно. Жарко, и он уже совсем плавился, млел, тело в горячке само тянулось, взывало к ней, как к якорю. Фокусировалось в тумане на задумчивом — и о чем, интересно, думала? — лице. Бледная кожа, блондинистые завитки, обрамляющие сосредоточенное лицо, голубые глаза — сплошное светлое пятно посреди мошкары черных точек. Ещё и из-за того, что гостиная за ней плыла, сама она будто подсвечивалась — сам ангел, сука, снизошел. Магловский ангелок с перепачканной его кровью рукой, только что удивительно равнодушно дравший ему мясо лезвием и щипцами. Такая невозмутимая, поглощенная делом, что сложно не засмотреться. Не засмотреться и не задуматься уже потом, когда подотпустило. Не дедовские гены ли взыграли? Мысли тогда были в крошево, а жаль, что не додумался пошутить об этом в моменте. Просто убедиться, не захочет ли она за безобидную шутку полоснуть ножом ему по горлу, чтобы точно уподобиться родственничку. Уже не в первый раз гадал — и до, и уже после вестей о её предке, — сколько уже жертв было бы у неё на счету, если бы вера не связывала руки. И магловость. Будь она волшебницей, не ограниченной магловскими законами, что бы она делала с этой вседозволенностью? При таком раскладе маги уже не были бы для неё дьявольскими отродьями, а Темный Лорд — Антихристом. Пошла бы за ним, окажись хотя бы полукровкой? Или всё-таки против него? С её очень странным, обостренным чувством справедливости, где карать — вполне себе жестоко карать — можно только грешников. От бредовых рассуждений о несбыточном его окончательно сморило. Увы, ненадолго. Полдня проспать не вышло, плечо разбудило его в самую рань, и попытки заставить себя дальше спать только больше утомляли. Барти сдался и, помятый, выполз из спальни. Душ немного взбодрил, скулеж зашитой раны присмирел, поэтому, вместо того чтобы возвращаться в лежачее положение, он спустился вниз. Девчонка уже была в гостиной. Не знай он её, счёл бы, что ещё не ложилась, но уже ведь и переодеться успела, стояла к нему спиной у книжных полок в брюках и свитере. Уже выспалась, неадекватная. Что-то её там настолько увлекло, что его спуск по лестнице и шаги к ней она не услышала. Не оборачивалась, погрузилась в книжку, которую читала стоя. Барти заглянул через её плечо. Сходу узнал по оформлению — трактат «Культ Харроа. Слияние через Магию Крови». …сношение рассматривается не просто как телесный союз, но как акт высвобождения, момент экстаза, в котором магическая энергия вскипает, смещая границы между телом и духом. Само проникновение, безусловно, символизирует единение плоти и духа, однако большее значение имеет ритмика, методичное наращивание вожделения, аура которого локализуется у женщин в области груди и губ, у мужчин… — Интересно? Вопрос над ухом. Магла подскочила, выронившая книжку. Обернулась, впечатываясь растерянным взглядом в его лицо, и отступила тут же на пару торопливых шагов вбок. Забегала глазами по гостиной. — Нет, — заявила она стене. — Просто искала всё, что связано с культами. Какое похвальное рвение. Делая вид, что поверил, Барти подобрал выпавший том и раскрыл на нужном развороте: от падения удачно примялись страницы. — Боюсь спросить, чем при тебе занимались бестиаристы в мое отсутствие, если уж информацию о них ты решила искать в главе… — Чуть наклонил голову, поворачивая книгу, чтобы прочитать название раздела: — «Сексуальная Трансмутация. Внутренние каналы как вектор для призыва сущности». Только-только последнее слово дочитать успел, как книга уже исчезла из рук — магла её выхватила, захлопнула и кинула к остальному хламу на полках. Не зарделась, но напряжение огранило заметно линию челюсти. Вот теперь уже Барти позволил себе смешок. — Мне ли стоит стыдиться того, что я просто наткнулась на нечто подобное в твоей коллекции? — О, мне-то да. Безумно стыдно. Девчонка могла бы продолжить оправдываться, но понимала наверняка, что этим только удобрит почву для насмешек. Помолчала. Натянула длинные рукава на кисти, то ли ежась, то ли прячась, и ещё раз взглянула на обложку запрятанной улики своих поисков. — Я не понимаю, эти… ритуалы… что, правда что-то дают… — Без понятия, — признался он. — Не пробовал. Ему и своей магии хватает, чтобы ещё и черпать её из сомнительных кровавых вакханалий. Нет, звучало увлекательно, конечно… А брови девчонки в удивлении юркнули под челку. Ухмылка подняла уголок его губ: — Уже что-то себе нафантазировала? Магла закатила недовольно глаза, на щеках же проклюнулось что-то, уже больше похожее на румянец. Тот, что каждый раз влиял на Барти странным образом. Превращал из убийцы в обычного юнца, которому вопреки любому здравому смыслу хотелось бы попросту вытворить что-нибудь ещё, только бы посильнее девчонку смутить. Это желание, эту совершенно бестолковую повернутость, Барти засунул пока куда подальше. Лучше бы дозировать эти переклины в голове. Вместо этого он захватил с полки книгу — другую, настроение у него не для похабного чтива — и уселся на диване, потому что плестись до спальни обратно казалось слишком энергозатратным. Девчонка последовала его примеру. Себе присмотрела тоже что-то более скромного содержания и заняла кресло подальше от него. Раскрывая книгу, невзначай, преувеличенно безразлично поинтересовалась: — Как плечо? Барти и взгляд не поднял. — Твоими молитвами, магла. Твоими молитвами. И в ответ ему — фырканье. Что, даже не молилась ночью за здравие бедной жертвы? То-то оно и не проходит. Бессердечная. На том обмен любезностями исчерпался: читали оба в тишине. Барти всё пытался вникнуть в ту греческую ересь про Врата, девчонка тоже во что-то погрузилась с головой, притихла надолго. Только шуршали время от времени страницы. Поразительно уютное затишье. Не меньше часа миновало, прежде чем магла выдохлась первая. Закрыла том, потерла натруженные малопонятными для неё гениальностями глаза. То ли прочитала уже полностью, то ли решила разбавить себе чтение чем-нибудь другим — пошла обратно к складу книг. Что-то покопошилась там. Непонятно, что искала, но извлекла то, что саму же удивило. Обернулась к нему с вопросом глазах. И шахматной доской в руках. Да, и правда. Находка. Барти сам о ней знать не знал. Или забыл, вернее, потому что никогда подобным не баловался. Отцовская. Похоже, девчонка ожидала от него каких-нибудь комментариев, но их так и не последовало. Сама тоже не нашлась, что сказать, и повернулась уже было, чтобы убрать обратно. Ещё раз повернулась, потому что в голове всё же что-то щелкнуло — неловким: — Может?.. — Я похож на фаната шахмат? — ещё до того, как она озвучит абсурдное предложение. Это ей к Лорду. Могли бы с мелкой Розье махнуться на денек местами. Барти бы пока с той начинающей алкоголичкой распил залежи спиртного, а девчонка бы пошахматничала с Темным Лордом. Неизвестно, правда, чья гордость дала бы от этого большую трещину. У маглы — из-за того, что Антихриста обыграть чисто физически невозможно, или у Лорда — из-за самого факта партии с маглой. — А Винки умеет? Не сдается всё, посмотрите-ка на неё. Барти усмехнулся, переворачивая страницу. — Это радует, что ты такого лестного о Винки мнения, но вынужден сообщить, что домашние эльфы — всё же не самый одаренный интеллектом вид. Её плечи с шумным, вымученным вздохом опустились, настолько ей хотелось поиграться с фигурками. Или, возможно, просто заняться хоть чем-то, кроме чтения, и за это её не посудишь, потому что всё, что Барти ей тут мог предложить, это алкоголь или пойти ей бродить вокруг дома, пока не заблудится. Великолепный отпуск от семейки. — Можешь сама развлечься, они всё равно заколдованные, — вбросил он ей зачем-то, видя боковым зрением, как она уже тянется, чтобы убрать шахматы в дальний угол. — Просто скажи им, чтобы сами за себя играли. — Кому сказать?.. Шахматам? — Девчонка посмотрела на него с сомнением. — Ты шутишь сейчас или?.. Ему табличку что ли с собой носить, показывать, шутка — не шутка. Уже столько времени знакомы, могла бы и выучиться различать. — Не шучу. Девчонку это не убедило. Всё ещё стояла, ждала подвоха, но, видимо, его сосредоточенное на темномагическое лабуде лицо не подавало никаких признаков насмешки. И она поддалась соблазну — села за кофейный столик, раскрыла скрипнувшую в застарелых петлях доску. Хоть и лакированную, но квадраты из темного ореха и светлого клена, образующие поле, всё равно уже немало потемнели от времени. Барти даже отвлекся ненадолго от чтива. Всё-таки сцена сейчас могла разыграться куда более занятная, чем очередная графомания на пожелтевших страницах. Рука маглы потянулась, чтобы разложить фигурки по полю, уже подхватила пальцами белого ферзя. Тот забрыкался. Бодро задвигал конечностями в доспехах, лишь бы выпутаться из магловских пальцев, те, естественно, тут же испуганно разжались, и тогда он вывалился плашмя на доску. Гордо вскинулся, поднялся. Размял мраморную, заскрипевшую камнем спину — затекла, наверное; лет двадцать эти шахматы никому были не нужны. Подобрал выпавший крошечный меч и поплелся устало на свое место. Абсолютно растерянные, недоуменные глаза маглы, какими она на Барти уставилась, того стоили. Усмешку он, не очень старательно, сдержал. Непринужденным вздохом протянул: — Да… честолюбивые существа. Остальные тоже уже потихоньку воскресали из мертвых, потягивались, бубнили себе что-то под нос. Целым роем разбредались по доске. Девчонка от этой живности подалась в кресле чуть назад. Не понимала. — И как тогда?.. — Называешь клетку, они ходят. Уже где-то тысячу раз за эту осень в голове звучало «кто бы ещё месяц назад подумал, что…». И всё-таки — в тысячу первый: кто бы ещё месяц назад подумал, что Барти будет сидеть у себя дома и учить маглу играть в волшебные шахматы. Обе стороны уже стояли друг напротив друга двумя рядами, ждали, ладья беспардонно зевала у себя на башне. Магла всё не знала, как к этому чуду подступиться. — Черные, — сжалившись, обратился за неё Барти. — Вы сегодня без игрока. — Есть, сэр, — отозвался их всадник на фыркающем, переступающем с ноги на ногу коне. — А где другой Крауч? — кутаясь в свою длинную, вычурную мантию, задался белый король и совсем по-снобски оглядел гостиную. Явно недовольный тем, что его разбудили, так ещё и ради игры какой-то незнакомой девицы, смотрящей на него с опаской. Барти кивком указал на полку. Те фигурки, что стояли спиной, обернулись, воззрились на череп и застыли в театральном ужасе. Пешки зашептались. Слон прикрыл ладонью рот, и так скрытый забралом. — Поэтому давайте тоже особо не выпендривайтесь. Каменный гам тут же смолк. Будет им повод потом, когда запрут обратно в доске, перемыть и Барти, и семейству Краучей в целом все кости. Магла придвинулась обратно поближе к доске, немного к ней наклонилась и смущенно, будто всё ещё не верила, что её послушаются, озвучила свой первый ход. Белая пешка прошагала две клетки. Король противников тоже погнал свою вперед. Барти вернулся к книжке. Теперь к перелистыванию страниц попросту добавился ещё и звук то каменных лат, когда фигуры маршировали по полю, то скольжение тяжелой башни, то цокот копыт. И ходы девчонки. Всё более смелые, но всё ещё тихие, будто старалась не слишком мешать его сеансу чтения. Мешала бы — он давно бы перекочевал наверх. Наконец, к остальному набору звуков добавился грохот тяжелого меча, прорубившего доспехи слона насквозь, и черные поволокли своего павшего, драматично стонущего бойца за пределы поля. Магла уставилась снова на Барти. — У колдунов все развлечения связаны с насилием? Барти бы поспорил, но сразу же на ум пришел квиддич, где обычное дело — получить бладжером по почкам, свалиться с метлы и лежать потом минимум неделю в лазарете, прежде чем подлатают все кости. Или дуэльный клуб. Где перечень допустимых, относительно безвредных заклинаний — очаровательная фикция, на которую всем по большому счету по боку. О, милый Хогвартс. Посвящать девчонку ещё больше в нюансы волшебного мира он не стал. — Говорит магла, прострелившая мне вчера плечо. — Я же сказала, что случайно. — Почаще себе об этом напоминай. Магла искривила губы, но пререкаться дальше не стала — переключилась обратно на доску, где черные явно подобрались, взбодрились, готовые мстить за товарища. Барти, усмехнувшись, покачал головой и вернулся в книгу. Что-то в таких буднях есть. *** — Будь другом. Пусти в вашу библиотеку. Ни выползать из норы, ни встречать гостей у Рабастана в планы сегодня явно не входило. Стоял в толстом домашнем халате и на сослуживца — прибившегося к порогу их лестрейнджевского гнездышка под вечер — смотрел с явным скептицизмом. — Кто ты и зачем прикидываешься Краучем? Очень смешно. Глаза бы закатить, но, опираясь боком на колонну на крыльце, Барти просто непринужденно повел плечами — подыграл: — Решил, это лучшая кандидатура, чтобы пошляться по чужим библиотекам. — Изобразил досаду. — Неправдоподобно? Закатил глаза вместо него Рабастан. Пускать внутрь пока не спешил, чем ранил до глубины души. Никакого дружеского гостеприимства. Совместные пытки Долгопупсов шестнадцать лет назад уже ничего не значат? Барти показал из-за спины бутылку недешевой бурды, купленной по дороге сюда. — Так убедительнее? — Да. Пожалуй. Рабастан шагнул вбок, освобождая проход. Как предъявить пропуск стражнику на контрольно-пропускном пункте. Ключ от всех дверей. Своего алкоголя у Лестрейнджа навалом, но грех тратить свой драгоценный запас, когда приходят с чужим. — И чего это тебя на книжки вдруг потянуло? Знал бы Рабастан, сколько Барти уже начитался. Ещё немного, и можно профессором в Хогвартс. — Для задания Лорда, — бросил Барти этот пресный фарс про оборотничество. — Уже все лавки в Лютном перелопатил, нигде ничего нет. И ни крупицы вранья. Раскошелился на правду, а Рабастан, гад такой, этот щедрый жест не оценил по достоинству, глянул на него по-прежнему с недоверием, пока вел гостя к лестнице наверх. — Что ищешь? — Всё-то тебе расскажи. — Так я ж подскажу. Есть у нас или нет. — Сам найду. Было бы проблемой, останься Лестрейндж в библиотеке надзирателем, присматривать за своей сокровищницей. К счастью, тот просто отвел Барти к дверям, забрал у него пропуск-бутылку и удалился обратно вниз. Барти думалось, что это у него дома бардак в книгах. Оказалось, может быть ситуация ещё плачевнее. Полок много, высоких полок, идущих почти до потолка, но и их не хватало, чтобы уместить всё. Поэтому новые тома не вымещали старые, которые, по ветхости, вполне можно бы уже отправить в утиль, а впихивались горизонтально, как придется. Одной сплошной кирпичной кладкой, плотно забивающей всё возможное пространство. Где-то и вовсе нахлобучивались неустойчивыми башенками прямо на полу, чтобы не возиться с сортировкой. Корешки тут на любой вкус. Труды по дуэлям, артефактам, магическим существам. Исторические фолианты. Даже всякие художественные небылицы. Судя по серому ковру пыли на полках, домовики сюда не пускались, чтобы не лапали своими недостойными руками неприкосновенные издания. Барти брел вдоль стеллажей — вдоль троп пыльных следов, высматривая, подмечая, где слой гуще, где реже, чтобы понять, какая секция пользовалась большей популярностью. Боевые искусства. Очевидно. И некромантия. «Пение костей» в трех томах, «Запах живого духа», «Семь ступеней оживления», «Огни Леты». Барти полистал их все. Руководства о том, как выжимать остаточную магию из дохлых тканей, полумифические поверья о выращивании объектов в телах мертвецов, но самое интересное — последнее, потому что фиксировало россказни о пограничных состояниях души, ссылающиеся на древнегреческие мистерии. Вроде бы вот оно, то, что ему надо. Но ничего связанного с бестиаристскими символами и речами Барти не нашел. Как и в других трактатах про покойников. Оно и понятно, стал бы Лестрейндж пускать Барти в библиотеку, полную компромата, окажись он культистом… И тем не менее в коллекции проглядывалась брешь: один том привалился диагональю к другому, подсказкой на то, что раньше здесь стояла ещё книжка-две. Изъята. Валялась где-нибудь у владельца лично. Не стоит забывать, что это библиотека не только Рабастана, но и Рудольфуса с Беллатрисой, поэтому неравномерные отпечатки пыли на полках могут быть следами их интереса. Но на заметку себе Барти взял. Ещё какое-то время поблуждал по библиотеке, выискивая что-нибудь полезное. Всё так же — о культах, жертвоприношениях, органах. Несколько близких по теме книг — включая ту некроманщину — трансфигурировал в размерчик поменьше и прихватил себе в карман, чтобы вчитаться уже дома. — Я уж подумал, ты там уснул, — заметил Рабастан, когда Барти выбрался наконец спустя пару миллиардов лет из этой обители старины и пыли. Бутылка уже была распечатана — Лестрейндж попивал свой почти законченный бокал в кресле, смотря на трещащий поленьями камин. Ну что за уют. — Умыкнул в итоге что-нибудь? — А ты инвентаризацию проведи, узнаешь. Идея разгребать свое же барахло не внушила Рабастану восторга: скривил рот, всё более густо зарастающий щетиной. Как и щеки — слегка схуднувшие. Вроде бы. Или опять паранойя? Магия от палочки Рабастана тем временем плеснула виски во второй, пустующий — ждавший Барти — бокал. Ожидаемо. Домой он сворачиваться так быстро и не планировал. Магла без него явно не заскучает, нашла ведь себе развлеченьице. Когда он уходил — всё ещё играла, а уже целый день прошел с этой её находки. Поначалу сжимала губы в полоску каждый раз, когда фигуры друг друга крушили, уродовали и скидывали каменные полутрупы с поля, чтобы по окончании приклеить себе отрубленные конечности и встать обратно. Но потом уже, видно, всё. Вошла во вкус. Из мыслей о ней выдернул шум наверху. Грохот, от которого пол чуть завибрировал. Брань — и крик: — …ная истеричка! Рудольфус. Уже растянувшийся на диване, Барти глянул на Рабастана, что и бровью не повел. Привык уже к домашней грызне. — Брак — зло, — изрек Лестрейндж мудрость. — Ты поэтому всё ещё не окольцованный ходишь? Не вдохновляет пример любящих супругов перед глазами? — О, да. Поэтому. Такая очередь ведьмочек, желающих охомутать сорокалетнего отсидевшего Пожирателя выстраивается, всё никак отбиться не могу. Ой, ну. Выше нос. И на него однажды найдется какая-нибудь ненормальная. Пусть среди магл поищет. Непаханое поле. Загвоздка нашлась в другом, с чем Лестрейндж, глотнув ещё огневиски, поделился: — Не знаю, чем ведьмы сейчас думают, когда связываются с нашими. Слышал про вдову Гиббона? — Вдову? — Гиббон же окочурился на днях, ты вообще не следишь? Да что-то как-то… подвыпал из жизни. Один культист да одна магла на уме. Барти запил эту малоприятную мысль более приятной горечью спиртного: большим пламенным глотком прокатилась по пищеводу. Ему в оправдание — на войне мрут ежедневно, не всех же поименно выцеплять и сердечно оплакивать? К тому же, выбрался же сейчас из своего пузыря. Сидел вот, выведывал. Такой из него, конечно, расследователь. Чуть искривившиеся губы Барти были восприняты Рабастаном как «не слежу». Сопроводились тяжким лестрейнджеровским вздохом и пояснением: — Залез на какую-то мелкую базу фениксовцев, его там прирезали. Его женушка пару дней продержалась, вчера вон зелий наглоталась и на покой. Миленько. Лениво гоняя виски по граненым стенкам, Барти погонял прозвучавшее по извилинам. Задумчиво двигал рукой, наклоняя бокал то в одну, то в другую сторону, засмотревшись на янтарный блеск в теплом свете от камина. Очень странно думать это в контексте жен Пожирателей Смерти, но посетила вдруг мысль. Если вдруг Барти случайно помрет до того, как убьет маглу, — шанс мал, но никогда не равен нулю, — что она делать будет? Руки на себя не наложит, само собой. И отношения у них не те, и страшный грех на себя брать не станет, но что ей остается, если так подумать? Вернуться целиком и полностью к семейству, жить, как жила, без дьявольских отродий и прочей «бесовщины»? Набедокурила со всякими грешками, настрелялась из пистолета, наигралась — и обратно на путь истинный. Да хоть в монастырь, чтобы там отмаливаться до посинения. Это если секта не доберется до неё первее. Без Барти зверинцу уже ничего не будет мешать сцапать её наконец и отвести к утырку, который вскроет ей сначала память, а потом туловище, чтобы изъять любой орган по вкусу. Барти поморщился и поднял бокал на уровень глаз. Что он вообще пьет? Гадкий какой-то вкус на языке, хотя вроде обычный, более чем привычный огневиски. Если бы Рабастан не попивал вместе с ним, вздумалось бы, не отрава ли в бутылке. Хотя, может, сам потом противоядием догонится. У Лестрейнджа по сути столько возможностей было убрать нависшую угрозу, окажись он сектантом. Столько раз Барти у него напивался, столько раз ночевал. Или это не то? Неинтересно? Нет этого духа состязания, игры в кошки-мышки? Его всё больше нервировало, что ублюдок знает своего врага в лицо, а у Барти — игра вслепую. И ладно, если выяснится, что культист — тот, кого он едва знает, но если кто-то, чью бессовестную рожу регулярно видит, кто-то, кто беззаботно с ним болтает, попивает виски и картежничает… поэтому так и впился в этот узкий круг лиц. Откровенно слабая стратегия, ведь месяцы текут, наяривание кругов на одном и том же месте не прекращается, а ближе к разгадке Барти, очевидно, не становится. А как он может пойти искать дальше, по остальному бесчисленному списку, если не выкинет сперва эту навязчивую мысль, что предатель кроется на видном месте? Где-то поблизости? С первых рядов любуется наделанной суетой, глумится наверняка, паршивец. Отпив ещё один внушительный глоток, Барти не сдержался. Прервал эту мысленную эпопею, в которую его непонятно как унесло, и сперва усмехнулся тому, что хочет сказать, а потом уже только сказал: — Ну, лучше уж так. Проще отправиться на тот свет следом, чем пытаться с того света кого-нибудь вытащить. Как думаешь? Рабастан, за время его молчания уже сам погрузившийся в отчужденное рассматривание горящих поленьев, повернул резко голову. Хмуро свел густые брови на переносице. Пусть и провел треть жизни в Азкабане, мозг себе там Лестрейндж не отморозил. Сообразил, что это не пустая, взятая на ровном месте жажда пофилософствовать. — Ты, жук, где у меня сейчас там лазил? «У меня». Не стал скидывать на братца и его жену, отпираться, прикидываться. Оплошность спьяну или он не то чтобы старательно этот факт прятал? Судя по этому взгляду, по настороженному цепенению в ожидании ответа — прятал. И Барти, всё ещё не снявший с лица усмешку, поводил кончиком языка по ряду зубов, находя в реакции Лестрейнджа какое-то больное удовольствие. Потому что в кои-то веки хоть к чему-то подобрался. — А чего так напрягся-то? Есть что скрывать? — Не неси пургу, — фыркнул он пренебрежением. — Сам-то в эти некромантские байки веришь? — Я нет. Но вот Рабастан? Для чего-то же изучал? Или так, исследовательский интерес? Как Боул со своим «просто слегка увлекся алхимией», которое вылилось в занимательную историю про мать. Вот и этот. Просто увлекся некромантией. А ещё труп его мертвого школьного дружка просто исчез. «Тела не осталось», как он заявил безутешной миссис Грейв. С чего бы оно не осталось? Орденовцы — такие они известные садисты — живого клочка на жертве не оставили? Или что, пожар какой-то был? Обстоятельства не дали забрать? Так бы и выразился. Не «тела не осталось», а «не было возможности вытащить», что-нибудь такое. Лестрейндж продолжил свою напряженную молчанку, и Барти, чтобы хоть как-то тему развить — мало ли что ещё ненароком подцепит — продолжил: — Черная магия много что дает, но настолько? Настолько развалить естественный порядок вещей? Природу не обманешь. — Темный Лорд обманул. — Темный Лорд — это Темный Лорд. Он как хочет эту природу нагнет. Если только Рабастан не преисполнился вдруг идеей тому уподобиться. Ну, там, кучку приспешников себе собрать заодно, чтобы величали господином и вскрывали для него маглов? — Крауч, ты уже, может, у нас с концами пропишешься? — прозвучал вдруг мужской, гнусоватый, но узнаваемый голос с лестницы. — Чего мелочиться? — И тебе привет, Рудольфус. Попозже снизойти не мог? Тут только-только что-то разгораться начало, и всё, и потухло. Как и весь настрой — Барти поднес снова бокал к губам, уже потерявшим намек на ухмылку. Но взгляд на снизошедшего дал понять, что да, ладно, правильно, что решил выбираться из брачных игр сейчас, а не позднее. Позднее, возможно, выкатился бы уже без головы. А так всего-то разбит нос. — Хорошо хоть сам по лестнице спустился, а не Беллатриса спустила, — заметил Рабастан то же самое, рассматривая наполовину залитое кровью лицо. Барти изогнул бровь: — Уже бывало? — Один раз, — огрызнулся Рудольфус, глухо из-за перелома, и материализовал себе третий стакан. Вот она, жизнь с женщинами. — Что я и говорил, — возобновил Рабастан брошенную ими тему. — Лучше неокольцованным похожу. — Да вот не надо. Большую часть времени мы с Беллой душа в душу. Даже не сарказм. Иногда в голове не укладывалось, как эти уживались годами без малейшего намека на реальные чувства, но, видимо, глубокая преданность Темному Лорду и взаимное желание перегрызть друг другу глотку — взаправду залог крепкого брака. Рудольфус завалился в кресло со стаканом и, сгримасничав, осторожно потрогал пальцами вспухшую переносицу, немного съехавшую в сторону. Ударом, что, увы, остался за кадром, но и так очевидна приложенная к этому нежная рука любимой жены. Или нога. — Просто напомни мне в следующий раз не трогать её, когда она возвращается от Лорда. — Я и так напоминаю. — Чаще напоминай. Теперь понятнее. Где Темный Лорд, там и поместье Розье. Где поместье Розье, там и сама Розье. Любовная драма без конца и края. Общими — и слегка уже нетрезвыми — усилиями нос они Рудольфусу всё-таки вправили. Виновница рутинной семейной шалости так и не спустилась, зато втроем они добили начатую бутылку и открыли новую. Атмосфера разрядилась. Рабастан только изредка уходил опять куда-то в себя, иногда посматривал непонятно на Барти, но отводил взгляд, стоило только его на этом мимолетно отловить. И к некромантии больше, очевидно, не возвращались. Опьянение накрывало плавно. Сначала просто размягчило мысли, забирая из них вес, потом этот же вес перераспределило на тело, размазало тяжестью по дивану. Тепло собиралось огнем в грудине и поднималось, наползало постепенно на чуть горящее лицо. Уже вязало во рту, плавило зубы от бесконечных глотков огневиски, и прекращать бы, пока контроль не начал проседать. Плеск жидкости в бокале, снова и снова восполняющейся, звучал и выглядел слишком уж заманчиво, чтобы не тянуть к нему нетвердую руку. Черт знает, в который раз. Счет бокалам давно сбился. Сам не представлял, чего его в этот раз настолько понесло и развезло. Но приятно было фиксироваться мыслями на том, как косо висит картина в углу или как с треском ломается очередное пропаленное бревно в камине, а не на чем-то посущественнее. Перезагрузка мозга. Выключить и включить — вдруг, проспиртованный, перестанет барахлить? Первого рубить начало даже не его. Рудольфус пнул носком ботинка кресло брата, чья отяжелевшая голова стала клониться к спинке чаще и больше, чем надо. Тот вздрогнул. Ожил, проморгался. Ненадолго. Наверняка немеющими пальцами провел по наверняка немеющему лицу — Барти прикидывал по своему состоянию, плюс-минус идентичному. В конечном счете Рабастан первым пошел наверх, в спячку. Барти посмотрел на настенные часы, прищуром, потому что стрелки двоились. Ещё и за полночь не перевалило. Детское время. Тем не менее оставаться вдвоем с Рудольфусом смысла не было. Даже под градусом с ним беседы вязались не так легко, как с младшим Лестрейнджем. Возрастная пропасть шире, разговоры — натянутее. Рудольфус тоже это понимал. Пришел к выводу, что пора сворачивать посиделки. — Ты как? У нас остаешься или к себе? Чтобы понять, Барти стянул себя по частям с дивана, потому что, пока не встанешь, степень запущенности не оценить. Гостиная качнулась волной. Кровь, уже отлившая от головы и сгустившаяся в теле, прилила обратно противным головокружением. Коварная это штука, диван… Отпустил, но сейчас, кажется, догонит, если не выловить равновесие. — Понятно, — вынес Рудольфус вердикт за него. — Оставайся. Вердикт разумный, потому что трансгрессия вдарит ещё сильнее. Будет ему бесплатная карусель. Утром с похмелья трансгрессировать тоже приятного немного. А так проснется уже дома, никуда не надо, незачем себя соскребать с кровати. Винки ещё и подложит ему как всегда антипохмельное зелье, и жизнь наладится. Винки. Винки он сегодня мало видел. Как нарочно где-то отсиживалась, только бы ненароком не вмешаться снова во что-нибудь, пока он был в гостиной с маглой. Магла. Магла. Сознание цеплялось за отдельные слова, вылавливало в общей текучке мутных образов и вышвыривало на передний план. Магла… О ней — о её существовании в его доме — Барти вообще на время попойки забыл. Теперь же, в этой жуткой похлебке из мыслей, поймал одну конкретную. Удивительно ясную, прозрачную, без примеси желчи и вяканья постоянно оправдывающегося внутреннего голоса. Чреватую и не предвещающую ничего хорошего, но такую соблазнительную мысль. О том, куда — и к кому — он сейчас хочет. Спит она уже, интересно? *** Фигурки выстроились снова шеренгами, утомленные до ужаса — одна из пешек так и вовсе предпочла лежать на своей клетке, а не стоять по стойке, — но всё ещё вынужденные играть, пока не уберут в коробку. София пододвинулась ближе. Её ход, и сделала она его иначе: — Вы можете рассказать что-нибудь о том «другом Крауче»? Как бы её ни гложила эта особенность колдовского мира, где двигающимся было примерно всё… раз уж даже у шахматных фигур есть рты, кощунство их не использовать. — И с чего это мы должны бы? — разупрямился белый король, и так её почему-то недолюбливающий. То ли прочувствовал в ней отсутствие колдовства, то ли затаил обиду из-за того, как часто София позволяла сносить ему голову. Намного реже, чем сносилась голова черного короля, стоит заметить. Всего четырнадцать партий за день. Шесть из них она победила, четыре проиграла, ещё четыре закончились либо ничьей, либо саботажем. Собственные фигуры порой бунтовали против неё же, оспаривали её ходы, из-за чего приходилось с ними пререкаться и доказывать до устали рациональность хода, отчего партия затягивалась. Единожды белая пешка, которую Софию прогнала через всю доску, чтобы сделать ферзем, попросту отказалась. Заявила, что ей «и так хорошо» и осталась той, кто она есть, запертая таким образом в тупике на краю поля. Очевидно, не ожидавшая подобного предательства, София проиграла. У противника ситуация была не лучше — больно уж черные пешки любили игнорировать приказы короля. То играли нарочито агрессивно, мщением за предыдущие партии, то предпочитали болтать на задворках доски, уходя со своих позиций на перекур. Какой хозяин, такие и шахматы. Неуправляемые. Младший — точно, а вот что там со старшим мистером Краучем?.. — Если расскажете, отправлю вас отдыхать. Заманчивое предложение заставило их переглянуться. Черный ферзь уткнул концом в клетку длинный, почти во весь рост меч и положил подбородок на тяжелую рукоять. — Что миледи желает знать? Подобное обращение немного смутило, и София даже не уверена, что более дико, это или всё-таки сам факт общения… с предметами. Настолько маленькими, что сама она, при всей всей своей собственной миниатюрности, ощущала себя великаном. Чем дольше София находилась в этом доме, тем прочнее примеряла на себя роль пациентки в психиатрической лечебнице, а самое страшное — ей почти нравилось. Могла бы так ещё несколько дней провести, вне социума, беседуя исключительно с крошечными существами. — Всё, что знаете вы. Каким он был человеком? — Тяжким, — влезла пешка. — А ну, имей-ка ты уважение, — откликнулась другая. — О мертвых, знаешь ли, либо хорошо, либо… Очередные прения фигур заставили прикрыть со вздохом глаза. Примерно так и проходили все сегодняшние партии. — Человеком он был тяжелым, миледи, это так, — подтвердил всё тот же ферзь спокойно, пока на фоне закручивалась шахматная потасовка. — Но справедливым и любящим во всем порядок, а то в достойной игре главное. Строил нас, как солдат. Без всяких… — Он неодобрительно посмотрел на задремавшего рядом подопечного. — …фокусов. Ни шепотка лишнего, ни движения без приказа. Это за столько лет безделья совсем расхлябанными стали. Пока картина собиралась без огрехов. Вполне складно. София ведь помнила, что Винки уже рассказала о мистере Крауче. Защищал маглов. И судя по нарисованному ферзем характеру, судя по тому, что дом Краучей далеко не из бедных — мог занимать не последнюю должность в том их колдовском «Министерстве»? — А что насчет его сына? Что-нибудь знаешь? — О его сыне многого не скажу, не имел… удовольствия с ним пересекаться. Видел его, ещё юнцом, только фоном — он никогда особенно к полю не подходил, не беспокоил отца, когда тот играл. — Хорошо, а его жена? Миссис Крауч? — Тоже не слишком много известно. — Да что же это такое. Ферзь помедлил и неуверенно — тактично, насколько возможно — поделился: — Но играла… скверно. — Нормально она играла, — вновь вклинился рядом на этот раз всадник, спешившись со своего коня. — Муженька своего очень даже выигрывала. — Потому что тот поддавался, само собой, — встрял черный король. — Ой, Ваше Величество, не молите чушь. Стал бы такой человек поддаваться? — Жене? Жене — да. Не сказать, что это показатель или аргумент, но, раз поддавался, то, может быть, и совсем уж тираном не был? При всем своем характере, по отношению к жене мог быть мягок. Да и та фотография наверху, где один только поцелуй любимой женщины скинул с него на миг холодную маску… Ферзь шумно вздохнул, явно изрядно пресытившийся распрями среди своих коллег. Запрокинул снова голову — посмотреть на Софию. — Миледи, можно вопрос взамен? Гложет любопытство. — Можно. Наверное. Едва ли вопрос сулил что-нибудь хорошее. — А вы, собственно, кем Краучам приходитесь? Не сулил. Конечно же. Скинуть бы фигурки без ответа в коробку и захлопнуть, и София была бы вправе, потому что существа эти, хоть и оживленные, но не живые. Без души. Ненастоящие. Происки колдовства. Дьявольщины, и хороша же из Софии праведница, если весь день с праздным удовольствием пользовалась плодами бесовских сил. Грубостью на вежливость отвечать ей всё равно не хотелось. — Никем, — отозвалась она, — гостья на время. Наиболее приемлемый ответ, потому что — как ещё? Не друг семьи же. Обуза ввиду обстоятельств. Игрушка в руках колдуна. Такая же, по сути, фигурка, как и вся эта черно-белая каменная гвардия. Пока что приносит ему пользу, но догонялки с сектой вечными быть не могут, и тогда она так же, как фигуры сейчас… Они — отдыхать, София — вероятно, на тот свет. Ферзя этот ответ удовлетворил, и он с кивком направился вслед за теми, что уже вяло уползали с поля, чтобы расслабиться наконец в темноте коробки. София тоже могла бы уже отправиться спать. Близилась ночь. Однако, увлекшаяся, она совсем позабыла о том, что ей, в общем-то, пристало заниматься здесь чем-то более полезным. Читать. И не то ритуальное бесстыдство, а что-нибудь более близкое к Бестиарию. Засела она в гостевой спальне. Большой люстровый свет она включать не умела, вероятно, там уже была нужна собственная магия, а не вшитая в предмет, работающий сам по себе, поэтому комната была лишь частично освещена. Мягким, приглушенным светом ночника, у которого она устроилась поверх покрывала, обложившись книгами. «…и тогда старший жрец возложил руки на виски жертвы, а трижды пролитая кровь стала ключом к вратам. Не знали они меры, ибо сила ослепила, и падут те, кто откроет двери без знания, что за ними. Пламя, рождённое в чреве земли, не пощадит…» «Врата» были обведены карандашом, а рядом, на полях, — пометка: «херня». Рука колдуна постаралась, очевидно. Надо полагать, уже это читал. «Херня» так «херня». София отложила том и взяла другой. Ему виднее. Иногда ей попадались труды поистине красиво изложенные, практически художественные произведения, например: «…и чаша сия полна — свет её от крови возгорелся. Пастух в плаще из полночных перьев ведет стадо к краю земли. Там, где в море падает солнце, ждёт зверь, у которого нет лица. Он пьет не кровь и не воду, но песнь сердца, и та сила воссияет в нём до рассвета…», но практической пользы от них мало — никакой вообще, — а жаль. Их читать приятнее, чем научные труды, с таблицами, диаграммами и целыми параграфами, описывающими важность страха у жертвы в момент линчевания. «…В момент кончины магическая ткань сжимается, поток силы обрывается и устремляется к ближайшему вместилищу…» Глаза уже устали. Чем дальше, тем меньше София улавливала суть. Принуждала себя читать дальше, терла глаза, иногда опускала на колени книгу и смотрела на вывешенный на стене перед кроватью крест, давая взгляду отдохнуть. Отдых пришел к ней сам. Предвестием ему стал грохот. Где-то на первом этаже — как если бы что-то во что-то врезалось. Сбило Софию со строчки, в которую усиленно вчитывалась. Нахмурилась и подняла глаза к двери, словно та могла бы ей рассказать, что там внизу. Ничего. Затишье, продолжительное. Ничем не продолжившееся. Ей показалось? Если у неё начались галлюцинации, это было бы даже естественным исходом. Гематомы на избитом всеми событиями рассудке давно должны были дать о себе знать. Но шаги. Последовали вскоре — от лестницы, по коридору, и всё ближе. А за ними и скрип двери. Двери в её комнату. Колдун вошел свободно — София понимала, что это его дом, но что насчет стучаться?.. — скользнул по ней, замершей, взглядом и чему-то усмехнулся, без комментариев вслух. Перчатки уже снял, должно быть, внизу, теперь расстегивал верхнюю мантию. Так обыденно — как у себя в спальне. — Ты, кажется, перепутал комнату. — Не думаю. Голос прозвучал несколько… непривычно. Низко и чуть хрипловато, и ленивее словно бы, и эта едва уловимая, смазанная мягкость в согласных… София не понимала. Какая-то несознательная часть мозга уже уловила сигналы, дающие ей подсказку, что именно не так, но сознательная связывать их воедино и выдавать ответ не желала. К тому добавить бы ещё, что возился колдун с пуговицами как-то заторможенно, преувеличенно неторопливо, но это можно списать и на то, что он параллельно осматривал комнату. Остановившись на конкретной детали. Конечно же. Крест на стене. — Уже гнездиться здесь у меня начала? И ведь мог бы выбрать любое другое слово. Обустраиваться, пускать корни, наводить религиозный уют. Нет — гнездиться. София ничего не ответила, издевка и не подразумевала ответ. Колдун скинул мантию на кресло и прошел в глубь комнаты, сел на край её кровати. Наклонился, чтобы расшнуровать обувь. Что происходит? Её пальцы сжались крепче на углах раскрытой книги, пока глаза внимательно следили за действиями этого причудливого существа, что вел себя, мягко сказать, непонятно. Точно ничего не перепутал? София всё так же наполовину лежала, опираясь лопатками на обложенное подушками изголовье, — ноги в брюках вытянуты вперед на покрывале. Полусогнуты и стиснуты вместе. Но колдун, пододвигаясь ближе, потянул к ним руку. К одному из её коленей, на которое положил ладонь и бесцеремонно сдвинул ей ногу в сторону. А сам занял образовавшееся между её ног пространство. София даже понять ничего не успела. Он просто улегся. Головой на её живот, частично на ребра, и поскольку руки в таком положении девать особенно некуда, просунул их под неё, обвивая худое туловище, как подушку. Кем София, собственно, и стала в этот момент. Однажды в церкви, когда он просто прислонил лоб к её плечу, всплыло точно такое же сравнение, но тогда уж она была, справедливости ради, скорее всё-таки подставкой, а теперь… Взаправду. Подушка под голову. Уточнила наконец дошедшую до неё истину: — Ты пьян? — Ага. Ни капли стыда. София подняла растерянный взгляд к кресту, как будто у Него вопрошая, что ей с этим делать. Искала помощи у безмолвных стен. Не дышала даже: от вдоха грудная клетка же приподнимется, ещё плотнее прильнет к его лицу. Тяжесть его головы и плеч и так давила на нижнюю половину тела, ноги получались расставленными по обе стороны от него. Абсурдно неправдоподобное, а главное неприличное положение, хотя ничего возмутительного он не делал. Не лапал и не приставал. Лежал просто с прикрытыми глазами. Только бы не заснул. Она же его тогда точно не сдвинет. Да, не громила, но изрядно больше неё, занимал в длину всю кровать, и сейчас расслабленный, Господи, пьяный, ощущался настоящей глыбой. У неё мозг даже переработать это не мог. И все физические ощущения, и сам факт. Зачем он?.. Неужели это самое удобное место в доме? София беспомощно посмотрела на книгу. — Я читаю. — Читай. Ответ словился даже не слухом, а всем телом: легкой глухой вибрацией, оттого, что и его лицо, и шея, и плечи прижаты к ней вплотную. Его дыхание грело кожу сквозь ткань свитера, и это смущало, ужасно, и она всё продолжала перебирать причины это всё прекратить: — Ты тяжелый. — В фургоне ты не жаловалась. Господь Милосердный. Всего лишь одна фраза, а затопила лицо и шею жаром. Окунула головой в ещё больший стыд, обрывом в воспоминания. Имеет ли смысл напоминать, что «в фургоне» он на неё и не ложился? Нависал скорее… Сквозь матрас бы провалиться, сквозь пол и землю. Куда угодно, но сбежать из этого неестественного и неправильного положения. Когда в сентябре София думала, что он мог бы похитить её и держать связанной в неволи, не представляла, что клеткой ей станет мягкая постель, а путами — руки колдуна. Что веревки, что его руки — не выбраться. Все её слабые попытки воззвать к крупицам его трезвости он запросто отшвырнет, как предыдущие две. И что ей?.. Так и сидеть? Читать? До его прихода книгу она держала для удобства на животе. Сейчас это место заняли — не на голову же ему её поставить. Хотя он, судя по его состоянию, вряд ли был бы очень против. Сколько же он выпил… Вчера потребовалась пуля, чтобы разрушить между ними эту стену, чтобы подвело снова к этой черте, у которой стираются грани и исчезает тот факт, кто она и кто он. Неужели стерлось уже необратимо? Чтобы нечто подобное стало в порядке вещей? Или протрезвеет утром — и обратно в колючесть, яд, издевки, обратно на возвышение, с которого ему пристало бы смотреть на неё, какую-то ничтожную маглу? София покачала неверяще головой и попыталась всё же, действительно, просто читать. Держа книгу навесу. Хватило ненадолго. Во-первых, уставали руки. Во-вторых, взгляд то и дело скашивало со страниц вниз — на лицо, лежащее скулой на её животе. В-третьих, не дышать невозможно, как ни старалась, и каждым движением грудной клетки она ещё отчетливее чувствовала этот противоестественный вес на себе. Сколько угодно он мог её касаться, самыми непотребными способами, но это не значило, что она к тому привыкла. К такой площади точек соприкосновения. Ни одного шанса сосредоточиться, поэтому книгу она всё-таки отложила в сторону. Только вот руки расположить ей негде. Держать их безвольными конечностями по обе стороны от себя — неудобно и странно. Ещё страннее было бы положить их на него, зато, гипотетически, удобнее. София пораздумывала в сомнениях ещё несколько долгих секунд тишины и всё же потянулась к его плечу. Неуверенно. Сама не вполне понимающая, стоит ли. Нет, не осмелилась. Задержала руку в воздухе, неловко сжала и разжала пальцы, не находя в себе той решимости, что бывала часто в моменты утери рассудка. — Да трогай меня уже как хочешь. Под ребрами екнуло. Закоротило. Глаза колдуна, что казались с её ракурса полностью закрытыми, были, видимо, полуприкрытыми. Следили за колебаниями её руки, а стоило тут же одернуть из-за его слов — проследили взглядом выше, к её глазам. Свои она тут же отвела. Щеки полыхнули сильнее, потому что фраза эта, при всей своей пьяной, практически невинной непосредственности, прозвучала просто отвратительно. Потому что вспомнилось. Опять. Спасибо напоминанию колдуна о «фургоне» — вспомнилось, как именно она вполне себе смело его уже трогала. Обнаженная, обжигающая и притом удивительно нежная, чувствительная кожа, эта тяжесть в её ладони, его сбитое дыхание, звуки, стоны, всё — в ответ на её мельчайшие касания. От одного только воспоминания, мучительно яркого, внизу живота начало тянуть. Колени неосознанно стиснули плотнее его тело. Как реакцией на реакцию — тиски его рук тоже сжались крепче вокруг неё. Сжало этой хваткой не только физически, но и внутренне, мышцы, сердце, легкие, всё свело натяжением. София тихонько выдохнула. Опустила затылок к изголовью, уставилась в потолок. Тогда, в трейлере, при нарушении всех возможных и невозможных табу, оно воспринималось таким правильным… а сейчас? Почему, переступившей грань единожды, ей не становилось проще? Откуда взялась снова эта неловкость? Если даже вчера спокойно касалась его плеч, пока копошилась щипцами в его теле? Кривая линия раскованности почему-то не тянулась одной сплошной. То взлетала вверх, то падала снова к самому нулю. Зигзагом без всякой закономерности. Без всякой стабильности. Одни качели. Вверх, вниз… и снова вверх. Кончики её пальцев всё же тронули аккуратно его плечо. Без мантии он остался в водолазке, и ткань недостаточно плотная, чтобы не прочувствовать в полной мере жар его тела, разгоряченного алкоголем, даже этим невесомым касанием. Секунда — подождать, не скажет ли чего-нибудь. Не сказал. Ладонь целиком легла на его плечо. Задержалась ещё немного, привыкая к ощущению, чтобы повести дальше, на спину. Огладить теплое, мерно дышащее тело почти до лопатки. Если абстрагироваться… Если представить, что это не колдун, не маньяк, не мужчина на ней, а какой-нибудь… большой кот… просто не мурчащий и не выпускающий — пока — в неё когти… было немного легче. Свободнее. Изучающая рука становилась увереннее. Обратно к плечу, но уже ближе к сгибу шеи. Из-за ворота, прилегающего к коже, оголенный участок между тканью и линией волос был совсем небольшим. Манил, как если бы чем-то запретным. Столько пространства, сокрытого одеждой, плечи, спина, руки, что угодно, а она подушечками пальцев провела именно по этому, открытому, месту. Очерчивая позвонки по направлению к затылку. Встречала пальцами еле заметные мурашки, и от этой реакции, такой живой, естественной, уголки её губ чуть дрогнули. Упущением было бы настолько приблизиться к его волосам и не… Господи. Не вплести осторожно в них руку. Уже их трогала, сжимая, когда он припал ртом к её груди, но тогда — как в бреду, ведомая похотью; сейчас — прощупывая текстуру, эту мягкость, в которой утопали пальцы. Пропускала между ними каштановые пряди, запутывалась глубже, поглаживала скальп, нарочно чуть задевала ногтями кожу. Увлеклась, загипнотизированная своими же действиями, маршрутом своей же руки. Затылок, макушка, висок. Большим пальцем погладила область за ухом, отчего он выдохнул шумно, опаляя дыханием её живот сквозь ткань. Темные ресницы чуть задрожали, знаком, что его веки на этот раз точно сомкнулись полностью. Притом всё ещё не засыпал: она чувствовала, улавливала фоном, как одна из его рук, опоясывающих её тело, отвечала ленивыми, почти незаметными касаниями, скольжением пальцев по выступам её ребер. Если вчера в нём кричала уязвимость, то сейчас какая-то обыкновенная человечность. В его безмятежности, в тепле и тяжести его тела, в его дыхании — во всем, что делало из него не-колдуна. Самого обычного человека, мужчину, да скорее даже… мальчишку. Двенадцать лет в тюрьме. Вдуматься только в это число. Двенадцать лет. Столько раз София мысленно жаловалась на то, что он всё равно что дитя в теле убийцы, а оказалось, что это не преувеличение. Когда его выпустили на свободу? Если совсем недавно, то тогда просто отнять из его возраста дюжину лет — будет двадцать три, уже более чем осознанный возраст. Но реки крови залили Британию не недавно. Четыре года назад. Тогда он и освободился? Тогда в момент заточения ему могло быть не более девятнадцати. Уже не ребенок, но и далеко не взрослый — вчерашний подросток. Ещё толком не поживший. Это его вина. Не просто так его осудили, и ей оставалось только гадать, что он мог натворить в юношестве, ведь даже в их колдовском мире вряд ли сажают на такой внушительный срок за мелкие преступления. Вероятно, заслужил. Вероятно, куда большего, намного более жестокой кары. Однако сам факт этой пропасти, зияющей на месте целой трети жизни, оставался, и чудовищность того не умалялась. Минимум шестнадцать лет в шкуре убийцы, а существовал же когда-то обыкновенный мальчик. Невинный. Тот самый мальчик на фотографии в комнате его родителей, отворачивающийся смущенно от камеры, на руках у матери. Любимый матерью. Не любимый отцом. Ни одной их совместной фотографии даже в его детстве. Если и были, то не удостоились чести быть выставленными на полки, чтобы радовать глаз. Голова главы дома вместо них. Колдун таил эту злобу в себе с детства? Копил, укреплял, лелеял свою ненависть? Мог предположить, что в итоге сделает? Кем станет? Сколько жизней отнимет, сколько крови прольет, сколько наслаждения будет получать в том, чтобы драть колдовством — волшебством — человеческую плоть? — Есть ли ещё смысл молиться за твою душу? Его пальцы, гладившие её ребра, замерли. Тихий вопрос обронился случайно, выскользнул сам по себе, своевольный, из клубка мыслей. И всё же забирать его обратно София не хотела бы. Ей было интересно… нет, важно. Почему-то важно знать, что он об этом думает. Есть ли смысл, или душу ребенка, которым он когда-то был, уже не спасти? Уже схоронил с концами? Даже пусть пьян сейчас. Так даже лучше. Колдун не поднял голову и, кажется, даже не открыл глаза. — Если вдруг у тебя есть не один десяток жизней свободного времени, можешь попытаться. — Он потерся сонно о её свитер щекой. — Но и тогда едва ли сработает. У вас же там на раскаянии всё завязано. Да, в этом, конечно, проблема. Главная. Не существует не прощенных Господом грехов, существуют нераскаянные. Даже убийство может быть отпущено. Первый, кто вошел следом за Христом в Рай, — разбойник. Распятый по правую сторону от Сына Божьего, убийца множества людей, всю жизнь умывавший руки в крови безвинных. Уверовал в предсмертный час, глубоко потрясенный величием души подвешенного рядом человека, осознал собственную ничтожность и готов был смиренно принять наказание за все деяния. Терзаемый страшными муками, защищал не себя, а невиновность Спасителя, которому поверил безоговорочно, когда даже апостолы отвернулись от Учителя. На колдуна, такого же разбойника, эту историю, как ни верти, не переложить. Уж он даже при смерти найдет, какую мерзкую колкость отвесить самому Господу и, насвистывая себе под нос, отправится отдыхать в кипящем котле. — Почему? Невпопад, казалось бы. Не стыковалось с его ответом, было совсем не о том, но ей показалось, что он понял, о чем она. Утомленно вздохнув, разомкнул сложенные вокруг неё руки, приподнялся на них, чтобы заглянуть ей в лицо. Её ладонь выпуталась из его волос, сместилась по его шее обратно ему на плечо. Оставлять руки так, смотря теперь ему в глаза — после всей этой затянувшейся сцены покоя, — слегка неуютно, но ни убирать их, ни прятать взгляд София не стала. Читалось в её глазах, наверное, всё бесконечное множество этого почему. Все-все вариации, которые мучили её с самого первого дня, как он вторгся в её жизнь. Сперва — в слепой ненависти. Теперь — в желании докопаться до сути. До его сути. София собрала всё это многообразие в одно-единственное, наиболее емкое: — Почему ты это делаешь? — Потому что могу. Ответ страшнее, чем красочное расписывание любого другого варианта. Осел крошкой льда в легких. Могу. Просто может. Истязать, умертвлять. Если и оставлять в живых, то только чтобы поиграться и в конечном счете всё равно прикончить. Он и секунды не думал. София едва не поежилась. Особенно из-за этой его ухмылки, ведь он, разумеется, поймал её реакцию даже в расфокусе нетрезвости. — Ты ждала какую-нибудь трогательную историю? Такой пугающий — до внутреннего озноба — контраст. Всего несколько мгновений и всего пара вопросов отделяли от той атмосферы, что была только что. Это точно то же существо, что позволяло ей перебирать его волосы? София всматривалась в его лицо, невольно подмечая, как его скулы отдавали более теплым, свойственным при опьянении оттенком. И блеск в расширенных зрачках. Обычно ей выпившие люди казались попросту неприятными, иногда смешными. Ей что-то не до смеха сейчас. У него не вело мимику, не заплетался язык. Только этот взгляд. Не совсем стеклянный, не отрешенный, но всё равно — едва уловимым намеком — демонстрирующий, что он словно бы не вполне в этой реальности сейчас. Даже одну и ту же комнату они, возможно, могли воспринимать по-разному. Одно и то же положение тел. Один и тот же разговор. По-разному. Он продолжал. — Ждала какую-нибудь травму, заставившую меня, бедного, пойти не той дорожкой… что меня били, недолюбили, унижали или, может быть, заставили… Издеваясь, колдун переставил руки ближе к изголовью, так, чтобы нависать над ней. Чтобы она смотрела теперь снизу, он — сверху. Как будто и без этого не давил вечно своим преимуществом во всём. Худшим было то, что он ещё и по-прежнему располагался между её ног. Не так она себе представляла — если когда-то представляла вовсе, — момент, когда он хоть немного откроется ей. — Я раскрою тебе тайну, но самого первого магла я зарезал в свои восемнадцать, когда у меня было, ну, примерно всё. Обеспеченная семья… уважаемый в обществе отец… заботливая мать… и каждый второй пророчил мне большое будущее… Почти всё из этого перечисления София уже знала. Сложила мозаику, выхватывая по кускам детали. Колдун только добавлял новые, и его голос ещё совсем немного понизился, до доверительного, ласкающего слух этой неспешностью и мягкостью, как если бы он сам же и смаковал эту часть истории: — Но я сам взял нож. Совсем по-магловски, да. — Улыбка, оскалом, стала шире. — И всаживал лезвие до тех пор, пока магл не перестанет умолять, хрипеть и дергаться. Ещё минут десять потом рассматривал, как сохнет на руках кровь. Пауза, чтобы картинка улеглась в голове. Чтобы добить финальным штрихом — вопросом. — Всё ещё хочешь помолиться за мою душу? Холодком по коже. Картинка улечься не могла. Нет, сцена живописная, отчетливая, но не тот смысл, что колдун вкладывал и пытался донести. Тот факт, что он просто взял и убил? В восемнадцать лет? Ни с того ни с сего? Попробовать захотелось? София не выдержала это состязание взглядов, отвернула лицо слегка в сторону. — Должна же быть причина… У всего. Всегда. Буквально в ней самой оказалась спрятана, генетически, эта предрасположенность к насилию, но она же не ходит и не убивает всех подряд. Колдун мог бы вернуть к нему её глаза, как поступал порой, за подбородок. Поступил иначе. За талию подтянул её к себе так, что она окончательно сползла с подушки в горизонтальное положение. Подмял под себя. И хоть ей ничего не мешало продолжать прятать глаза в стенах — теперь смотрела, как он того хотел, только на него. На его изогнувшиеся губы, произносящие: — До пафосных речей твоего отца мне, может быть, далеко, но ты не думаешь, что, если бы любому злу можно было придумать причину, от зла бы мало что осталось? Вроде бы взаправду пафосные, совсем ему не свойственные слова, но сказанные с такой его привычной насмешливостью, этой язвительной ленцой, что и диссонанса не возникло. — А так, считай, упрощаю праведным девочкам вроде тебя жизнь, чтобы легче было делить всё на черное и белое. Вот уж спасибо. Воистину благая цель. Колдун немного согнул локти, чтобы ещё ближе к ней опуститься, урезая расстояние между лицами до жалких дюймов. Дыхание тронуло кожу. Теплом и сильными нотками спиртного. София в них не разбиралась, но осознавала, что бурлило в его жилах сейчас нечто определенное крепкое. — У кого-то, может, и есть «причины»… Высокие идеи, месть или безысходность… Его слова откликались в ней дрожью, и она не понимала, в чем дело, то ли в близости, то ли в тембре голоса, которым он это говорил, уводя этот циничный полушепот к её уху: — Но всегда было и будет… — растягивал он фразу на куски, — это примитивное желание… — ещё одна пауза, дольше, — услышать, как хрустят чужие кости и рвется в криках чья-то глотка. Это не должно было вызывать в ней такую реакцию. Будоражить. Эти ужасные слова, но сказанные прямо на ухо, задевая её и выдохами, и губами… он не оставлял ей выбора. Словно обманывал её мозг. И мозг, и тело — и вот уже её собственное дыхание сбивается на более тяжелое, глубокое, при упоминании хруста костей и криков. София прикрыла глаза, надеясь прогнать неуместное чувство, но только вздохнула громче, когда по её уху, ставя точку, прошелся язык. Горячим, наглым скольжением. Обводя изгиб хрящика и спускаясь обратно к мочке, чтобы обхватить её губами. Зубами. Мимолетной болью укуса, пропадающей в жаре его дыхания. Её руки на его плечах неосознанно сцепились — отталкивая или притягивая? — крепче. И руки, и челюсть, старанием не издавать звуков, как бы ни рвалось из груди нечто похожее на жалобный стон, потому что это чересчур. Нельзя было… вот так. Сейчас. После того, что он наговорил ей только что — и про его первое убийство, и про то, почему он убивает… нельзя было испытывать это проклятое возбуждение. Это нечестно. Как бы капризно, по-детски ни звучало: нечестно. Он не мог этого с ней делать. Вынуждать её чувствовать всё это. Ещё и так легко, не прилагая никаких усилий. Играючись. Слегка подул, дразняще, на оставшийся на её мочке влажный след. Очень простое, ребяческое действие, а целый табун мурашек схватил шею, затылок, плечо, дернувшееся рефлексом. Как попытка спрятаться, зажаться, улизнуть. Более серьезная попытка отстраниться тоже ни к чему не привела. Он вдавил её ещё плотнее в кровать всем телом. Его приоткрытые губы смазанно, пьяно во всех возможных смыслах, вели от её уха ниже. Искушающей лаской, поцелуями, прикусываниями, каждое из которых обещало боль: София с затаенным, необъяснимым трепетом ждала, когда его зубы вгрызутся сильнее. Чтобы разодрал кожу, чтобы пустил кровь, чтобы вернул ей рассудок животным порывом. Откровенная наивность. Самообман. Потому что, когда он правда сорвался на более сильный укус, когда крепко сжал челюсть на её шее, там, где бесновался пульс, она не образумилась — выгнулась под ним, задохнувшись очередным прерывистым вздохом. Колени всё ещё плотно сомкнуты по бокам от него, и боль от его зубов как дернула за какую-то нить, заставила одну ногу бездумно потянуться выше, обвить его талию. Скользнуть плавно ступней по его собственному бедру, к колену, переплетая тела. Без того друг к другу прижатые. А он ещё и толкнулся. Сквозь одежду, слабым, одуряюще тягучим, приятным движением бедер, между её ног, обхвативших его ещё теснее. Что его так завело? Алкоголь, и только? Или свои же воспоминания об убийстве? О том, как ощущается вонзающийся в плоть нож? Те хрипы чужой агонии, конвульсии, податливость рвущегося мяса, горячая кровь на руках? Власть над жизнью и смертью? Даже от этой мысли — собственный жар не угасал. Не отрезвляло и не остужало. Наоборот. Господи Боже. Наоборот. — Барти… — выдохнула она, когда он следом бесстыдно зализал свой же укус; неуверенная, что хочет сказать. Неуверенная, что просто хочет. Этого всего. Умом — точно нет, не сейчас, бился в панике голос рассудка по стенкам черепа. Сотнями слов-запретов. Аморально. Неправильно. Чудовищно. Жутко. Нельзя. Нельзя. Тело же чутко отзывалось на раздражители. Обычно не ладящая с пониманием себя, с восприятием тактильных ощущений, терялась сейчас в них, обострившихся, полностью. Кровь прилила теплом к низу живота, отяжелела грудь, ставшая вдруг сверх меры чувствительной, и трение кожи о ткань бюстгальтера, от своих же шумных вздохов, на грани болезненного. Колдун будто знал, невыносимое дьявольское создание, по опыту или интуиции, что именно в ней требовало внимания. Рукой пробрался под её свитер. Обжег ладонью голую кожу содрогнувшегося живота и направился выше. К её груди. Обвел большим пальцем границу белья. Благо, не поддел и не забрался под ткань, но сжал с силой поверх, всё равно заставляя изойтись дрожью. Запрокинуть голову, изогнуться ещё раз, самой вжаться бедрами в бедра. Опрокинуло всеми мыслями в трейлер. Снова и снова — возвращалась. Перетасовывались кадры: настоящее, прошлое, настоящее, очень уж напоминающее сейчас то прошлое. Когда не было уже одежды-преграды, когда он совсем будто бы потерял контроль и отбросил всякую аккуратность, с которой обходился с ней изначально. Если он тогда, абсолютно трезвый, под конец все равно уже себя не сдерживал, брал её до слез под её зажмуренными веками, то на отключившуюся голову… Паника усилилась. София сглотнула, ничуть не помогло — всё равно ужасно сухо во рту. Это не то чтобы страх. Но тревога. Колола изнутри неуверенностью. У неё только недавно утихла наконец с концами та тянущая, не дающая покоя внутренняя боль после первого раза, а сейчас, что?.. Снова?.. Ещё и когда в голове — сплошная каша, из собственных мыслей, из его озвученных ей только что мыслей, это зло, это черное и белое, «примитивное желание», кровь, хрипы, нож, хруст, кровь, хрипы, кровь, кровь, она не могла… Руки, впившиеся в его плечи, на этот раз со всей однозначностью отталкивали. — Барти, — твердостью голоса, призывом к здравомыслию, мольбой отстраниться. Колдун оторвался от неё, неохотно, не подался назад, но поднял голову. Заглянул в её глаза. Хрупкие попытки собрать мысленный раздрай во что-нибудь связанное тут же рассыпались. София не любила брань, но никакого иного эпитета, кроме как блядский, на ум при виде его взгляда не приходило. Неприличный, порочный, распущенный — всё не то, не в достаточной мере. Каштановые пряди падали на его лоб. Тени обрамляли, ожесточая, без того резкие черты лица. Губы слегка приоткрыты, скулы полыхали жаром, тем румянцем от опьянения, усугубившимся в разы от того, как вскипела у обоих кровь. Оба шумно дышали, и этот единственный звук в тишине давил ещё больше на рассудок. Как можно смотреть ему в глаза и это сказать? Что сказать? Просто «не хочу»? Хочет же. «Не хочу сейчас»? А потом, значит?.. София вовсе, когда отдавалась ему тогда, не планировала, что это повторится. Разовое помешательство. Узнать, попробовать, опуститься на самое дно. Как она могла не предусмотреть, что остаться на этом дне окажется чем-то настолько заманчивым? Никакой звук создать так и не получилось. София просто еле заметно покачала головой, надеясь, что он, Боже мой, сам всё поймет. А там, может, и эту жалкую робость прочтет по её глазам, если вовсе мог разглядеть что-нибудь через хмельной дурман. Судя по тому, как очертились грани его челюсти, когда он её сжал, разглядел, уловил — даже не намек, а сплошной крик в этой чрезмерной скованности её тела под ним. Облизнул губы, прикусил нижнюю, о чем-то размышлял. София убрала неловко с его талии запрокинутую ногу. Отодвинула от его тела обе, вынужденно раздвигая их ещё больше, лишь бы как можно меньше его касаться. Ждала его реакции настороженно. Не была уверена, что он правда спокойно сейчас всё прекратит. Что, если не прекратит?.. Он ни разу её ни к чему не принуждал. Но и пьян он при ней ещё не был, а алкоголь же сносит установки в голове подчистую. Да и что, если для этого он сюда её и притащил? Чтобы была под рукой, чтобы мог делать с ней что угодно — она же в трейлере сама, по сути, вручила ему это право, вверила свое тело. А тут внезапно «дает заднюю», как он сам это назвал. Не она же всё это сейчас начала. На этот раз даже ничего не сделала, его самого занесло. Его устроившуюся на её груди руку повело по обратному маршруту — снова по ребрам и ниже, по очертаниям шрама. Остановился внизу её живота. Та граница, когда застывает дыхание. У пояса её брюк. София отчетливо представляла, как его пальцы могут сейчас расстегнуть сперва пуговицу, затем молнию ширинки, нырнуть внутрь, под белье, найти подтверждение тому, что она всё-таки хочет. И что тогда? Хватит ему беспринципности, равнодушия к её метаниям, чтобы продолжить? Миг неподвижности. Тянулся целыми часами, сутками, вечностью, застывшей в этом моменте гнетущей неопределенности. И наконец. Рывок. Перевернул её резко — со спины на бок. Сердце лягнулось об ребра, испугом, непониманием, зачем и к чему это, что он делает. Ничего. Ничего и не делал. Оставил её в таком положении, а сам лег, тоже на бок, позади неё. Не считая оставшейся на талии руки, даже больше к ней никак не прикасался, не прижимался со спины, по меньшей мере пара дюймов между ними. — Спи тогда. Что? Нет, просто… Что? София моргнула, уставившись перед собой. Так и замерла, в опасении, что она что-то не так поняла, и в кошмарнейшем недоумении. Тем временем колдун подтянул к себе одну из подушек, взбил её небрежно, устроил на ней голову и просунул под неё руку, согнутую в локте около макушки Софии. Он серьезно, спать?.. Вот так? Очевидно, почему сам не уйдет — кому бы в таком состоянии хотелось перебираться из одной кровати в другую… — но её почему не отпустит? Не держал её капканом, не обхватывал туловище силками, нет, всего-навсего непринужденно лежащая на её боку ладонь, а ощущалась все равно пародией на привязь. Можешь, конечно, обманываться свободой, но далеко не уползешь. Проверять — пытаться уползти или хоть немного отодвинуться — она не стала. Глубоко вдохнула и выдохнула, надеждой вернуть себе ясность мыслей. Обдумать это положение. Ей подушки не досталось. Те располагались несколько выше того уровня, на котором положили её, и лечь бы просто иначе или подтащить себе тоже какую-нибудь… ну, или… Что уж теперь? Неуверенно опустить голову на его локоть. Хоть на что-то. Беспардонность, в какой-то мере. Колдун ничего не сказал и локоть из-под её виска не убрал. Хорошо. Расслабиться в любом случае не получалось. Усмирить тело, что всё ещё ломало, тянуло, перевозбужденное и не получившее никакого завершения. Заснуть у неё вряд ли получится. До его прихода глаза слипались от бесконечного чтения, да и час уже поздний, но теперь уже что-то несколько взбодрилась. О колдуне того же не скажешь. Прошло, по ощущениям, не так много времени, прежде чем его дыхание, чуть касающееся её макушки, выровнялось до глубокого, размеренного. Алкоголь взял своё. Ей стало спокойнее. Теперь хотя бы можно не ожидать ещё каких-нибудь внезапностей, проявлений его непредсказуемого нрава. Будь побольше сил, можно было бы даже постараться проанализировать всё только что произошедшее. Или почитать — книги были в зоне её досягаемости. Расположить просто одну какую-нибудь боком и читать лежа. Но тусклый свет от ночника вряд ли же дотянется до страниц. Ни думать, ни ломать зрение о плохое освещение София не стала. Выбрала третий вариант. Ещё немного выждав, чтобы убедиться, что он точно спит, несмело коснулась его руки. Аккуратно стянула со своей талии. Не от себя, а к себе. Подтянула кисть ближе к своему лицу. Локоть всё ещё придавливал ей бок, но ладонь была теперь в её пальцах. Как в церкви когда-то, только на этот раз без его пристального за её действиями наблюдения. Можно изучать вдоволь. Прежде фраза о том, что эти руки годами купались в крови, были не более чем метафорой. Он ведь терзает колдовством. Да и всегда в перчатках. Как выяснилось, не всегда. Когда-то он действительно запачкался. Когда-то рассматривал, по его словам, свои же руки в крови, и теперь их, обманывающие чистотой и незапятнанностью, рассматривала она. Длинные, тонкие пальцы, но не хрупкие — угадывалась в них эта сила, на время забранная сном. Изящными тоже не назвать, никакой аристократической изнеженности. Крепкие. Легко представлялось, как он этими же пальцами спокойно раздавит кому-нибудь гортань без всякого колдовства. Чуть грубоватая кожа. Шероховатость. Мелкие трещинки, выдающие далеко не мальчишеский возраст, хотя и не такие заметные, если не подносить так близко к глазам. София водила по ним подушечками больших пальцев. Очерчивала линии сгиба, чуть выпирающие суставы. Их сложно было бы вывихнуть? Переломать ему пальцы? Её он переломал бы запросто, а она? Она сомкнула неосознанно свои на его указательном. Отогнула мягко назад. Если ломать, нужен рывок, пожалуй, быстрое и сильное движение, разрывающие сухожилие, а может и кожу заодно, если обломок фаланги вынырнет наружу. Выгибать в обратную сторону София продолжала, пока не встретила предел — сопротивление сухожилий. Если дернуть дальше… Его пальцы двинулись сами. Согнулись в её руках слегка. София тут же прекратила, прислушиваясь к его дыханию. Проснулся? Нет, кажется. Бессознательный отклик во сне. Переждав ещё немного — чтобы уж точно, — его палец она всё-таки отпустила, зато перевернула ладонь и продолжила исследование уже с тыльной стороны. Так же обводила кончиками пальцев. Грани костяшек, сухожилия и вены. Усталым взглядом следила, где они проступают и пересекаются, где пропадают, куда идут, этими красивыми узорами, проглядывающимися сквозь кожу. Красивыми. Споткнулась мыслью о слово. Неприятие всего плотского прежде не давало и бегло помыслить, что в чем-то таком обычном и естественном, как руки, может быть что-нибудь особенное. Будь оно не особенным, не лежала бы сейчас, не разглядывала бы с такой внимательностью. Ей чужда тактильность. Так ей казалось — всю её жизнь, в общем-то. Из них двоих это больше про него. Вечно ему нужно тронуть, схватить, прижать, даже сам этот факт, что он, напившись, пришел к ней и лёг на неё. Но и жертв своих он не щадит. Щедр на издевательские касания. Ещё в июле, когда она сидела, связанная, на полу, убрал чёлку от раны на её лбу пальцами, хотя мог бы палочкой. Телесность, воплощение всего физического, давала о себе знать постоянно. Как какой-то изощренный способ утверждения своего превосходства. А теперь это она всё натрогаться не может. То его лицо, то волосы, теперь пальцы. Открывала для себя новую сторону жизни через его тело, одного из главных её истязателей с летней поры. Придерживая его кисть одной рукой, другой София подцепила ткань его рукава, приспустила, чтобы оголить больше кожи, его запястье, его увитое жилами предплечье. И зловещую черноту клейма. К нему прикоснуться София не рискнула бы, поэтому просто смотрела. Череп означал смерть, тут много ума не нужно. А змея? Древний символ. Искушение, яд, первородный грех, язык, раздвоенный и шепчущий ложь. Змея не сама по себе, а выползающая именно из знака смерти — рожденная из погибели, несущая погибель, ещё и завивалась бесконечностью. Неразрывная петля. Круговорот насилия, из которого не выберешься. Превращаешься и в мучителя, наделенного властью, и в мученика, лишенного свободы, в едином лице. Если бы однажды колдун захотел бросить свое кровавое хобби… он ведь уже вряд ли может? Когда служишь самому Антихристу, это не какая-нибудь работа, с которой можно уволиться, когда надоело. Да кого она обманывает… ему и не надоест. Он не захочет бросать. Нужна ему эта свобода? Он говорил, что Антихрист его практически ни в чем не ограничивает. Зато власти над беспомощными маглами — через край. Издевайся, режь, ломай, расчленяй сколько угодно. Всё, на что хватит фантазии. Софию он по какой-то загадочной причине жалел, питал к ней по меньшей мере интерес, желание уж точно, но это всё было громадным исключением. Его пренебрежение магловскими жизнями оно не меняло. Останки его души, даже если бы она взаправду того пожелала, если бы взаправду молилась бы для этого, не сохранить и не уберечь. Обречен до конца бренной жизни убивать и калечить, а в небренной — захлебываться в озере из лавы, где жар сдирает с грешников кожу. Там же, куда отправится и Антихрист. И ниспал огонь с неба от Бога и пожрал их; а диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков… А где-то там ещё и Лисса, вместе с ними. И София, собственно, тоже. Удивительная компания для вечных мук. Подобная перспектива налегла на неё свинцом, убивая всю безмятежность момента. София вернула его рукав на место. Его руку — на покрывало. Уже без подставки в виде её талии, потому что сама отодвинулась наконец, перебралась на край постели, спустила ноги и обулась. Разбросанные по кровати книги София собрала в стопку, чтобы расчистить пространство, если колдуну его станет мало и будет ворочаться. Выключила ночник, погрузивший комнату в темноту. Притворив за собой как можно тише дверь, спустилась вниз. Устроилась в кресле, пока чтобы почитать, а потом, может, здесь же и переночует. Спать с колдуном в одной кровати она, наверное, пока всё-таки не готова. Если так подумать, спала же уже. После смерти Фокли и убийства миссис Шарп, напившаяся вермута, улеглась головой на мужском колене, как он сегодня на её животе, и так же заснула. Квиты, прости Господи. Её появление в гостиной не осталось незамеченным. София только-только долистала до страницы, на которой остановилась, когда её взгляд привлек к себе тонкий, эльфийский голос: — Мисс, — с облегчением, сродни «вот вы где». — Мисс не знает, где хозяин? Винки уверена, что слышала, как хозяин вернулся, но нигде не может найти. Хотелось думать, что на сегодняшний вечер неловкостей уже достаточно, но вот она, финальная деталь в композицию. Не представляя, какой подобрать ответ, София выкрала себе пару секунд тем, что вернула глаза на разворот страниц. Которые и прочитать-то не успела, а уже переворачивала на следующую — делая вид, что крайне ими увлечена. — Он спит, — постаралась она звучать непринужденнее, — в гостевой спальне. Как если бы в этом не было ничего такого. Ничего и не было. Ничего не произошло. Благо, лицо чертенка она, очень погруженная в книгу, видеть не могла. Смотрела в строки и не видела букв, зато чувствовала, как горит притворно-невозмутимое лицо. — А… почему? Можно бы и оправдаться, сказать, что колдун просто, перепивший, завалился не туда и сразу выключился. Но уж Винки-то, после вчерашней сцены, едва ли станет слушать. Вопрос, оказалось, был вовсе и не об этом. — Почему в гостевой? Если переселяться, то хозяйская спальня просторнее… — Винки, — метнула София к ней снова взгляд. — Никто никуда не переселялся. — Нет? А почему? Это существо категорически ничего не смущает? Ни принадлежность гостьи к маглам, ни очевидная разница в возрасте между гостьей и хозяином… В этом доме женщин вообще не бывает? Отчего настолько Винки вцепилась именно в эту — худшую — кандидатуру, с первого же её здесь появления? — Я не знаю, о чем ты подумала… — Лукавство, София прекрасно знала, о чем Винки думала. — Но мы совсем не в тех с твоим хозяином отношениях. Если прозвучит хоть ещё одно «а почему», София застрелится. Или что угодно в том же ключе, какое-нибудь «а в каких отношениях?», потому что она сама, Господи Боже, не знала. Винки всё равно не поверила бы любым её оправданиям. Не верила и сейчас. Большие глаза превратились в недоверчивые щелочки, но спрашивать ничего больше не стала, потому что понимала, может быть, что ни крохи правды из гостьи и не вытащит. На том Винки её и оставила. Одними только многозначительными взглядами набросала ей вопросов, которые будут теперь грызть Софию и без неё, сделают сами своё дело, и ушла. В каких они отношениях? У нормальных людей всё происходит так естественно. Есть друг к другу влечение — и завязывается пара, со вполне однозначным статусом. Влечение у них, конечно, было. Бессмысленно отрицать. Губительное, клиническое притяжение, необъяснимая связь. Которую не спихнешь даже на одну только похоть, хотя это бы так всё упростило. Проще, когда тебя ведет тело, реакции которого порой сложно контролировать, а соответственно ими и можно оправдывать всё подряд. Будь всё так, вечер бы сегодня закончился совсем иначе. А колдун так спокойно принял её отказ. Ничего не требовал и не давил. Никогда. И его к ней снисходительное отношение началось задолго до самого первого их инцидента с вином в церкви. Поэтому даже обыкновенными любовниками их не назвать. Складывался вывод, что всё куда глубже и серьезнее, но никакого известного ей термина для этого «глубже и серьезнее», что подходил бы всему этому абсурду, София подобрать не могла. И всё так и крутила, и крутила тот незамысловатый вопрос, заданный ферзем. Кем вы, собственно, приходитесь Краучам? Да уж. Кем?