Глава XXX. Обольщаясь собственною похотью

В искушении никто не говорит: «Бог меня искушает»; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть.

(Иак. 1:13–15)

К утру у Софии, неудобно свернувшейся в одном положении, совсем затекла спина. Как и планировала, ночь она провела в гостиной, не рискуя вернуться в занятую спальню. Только когда отлеженные конечности начало колоть иголками, а то и словно бы гвоздями, вбитыми меж позвонков, она выбралась всё же из плена кресла. Размяла плечи, лопатки, приятно хрустнувшую поясницу, потерла не отдохнувшие толком глаза и решилась всё же отправиться наверх. Заглянуть. Проверить, как он там. Дверь София приоткрывала робко, сама не понимая, чего опасается. И уж тем более не ожидая, что постель окажется пуста. Колдуна в её спальне уже не было. Похоже, очнулся в какой-то момент среди ночи, она и не услышала снизу. Удалился к себе. То и к лучшему. Горячим душем размягчив задубевшие мышцы и наконец переодевшись в мягкую ночнушку, София забралась в постель, чтобы ещё хотя бы парочку часов поспать по-человечески. Устроилась под одеялом, подложила под голову подушку. Именно ту подушку. Неспециально, поняла это только когда уловила ментоловую ноту знакомого мужского шампуня, оставшуюся на наволочке. Запах его волос. Его запах. Прикрыв глаза, она неосознанно повела немного лицом по наволочке, плотнее к ткани, щекой и кончиком носа, вдохнуть сохранившийся след отчетливее, впустить поглубже в легкие. Укрытая им целиком, чересчур быстро забылась сном. Непозволительная леность продолжала укрепляться в теле — проснулась София только днем. Как ей после этого возвращаться к обычным будням? Уже сегодня или завтра. Два дня из тех «трех-четырех» пролетели одним мгновением. Сегодня или завтра колдун отошлет её обратно домой, к постоянной работе в быту, к семье, перед которой ещё как-то оправдываться, а оправданий она так и не придумала. Вовсе о родных не думала. Что дикость, ведь как?.. Как можно не думать? София делила с ними кров двадцать один год своей жизни, а стоило выпутаться всего на пару деньков, не видеть их и не слышать, и всё. Немыслимо быстро привыкла к их отсутствию. Вырезаны из существования подчистую. Жаль, что лишь на время. Господи, София. Нельзя так. Побойся Бога, в конце концов. Но с чего бы? Едва ли в Священном Писании есть повеление обязательно скучать по ближнему. Само это чувство, насколько она помнила, там не расписывалось, и потому оставалось для неё неоднозначным, сложным для понимания концептом. Скучать по кому-то… София скучала по Лиссе или по эмоциям, что дарило её присутствие в днях? По частичке свободы, бунта, выбора? Скучала по Фокле или по тому покою, по ощущению того, что кем-то она по-настоящему любима? Перекладывая такую формулировку на родителей — там и этого «или» не существует. Не могла подобрать хоть какого-нибудь положительного чувства, связанного с ними, по которому могла бы тосковать в разлуке. Что они есть, что их нет. Если что-нибудь и было когда-то… например, тот детский трепет, восхищение и понимание, что София всегда может прийти к отцу? Тепло от спокойных вечеров с матушкой, что читала ей и учила рукоделию? Теперь и этого не осталось. Уже пропало всё в накипи недавних событий. Заученная до дыр Библия тоже не давала ответов, не помогала разобраться. Об обязательствах перед ближним там только: любить, разделять бремя в невзгодах, утешать, поддерживать и молиться за него… чего, впрочем, София тоже не делает. В её молитвах — не родители и не братья. — Отче, — шепотом, устроившись на полу перед крестом. Собрать лоскутки разрозненных мыслей удавалось с трудом, но для того молитва и нужна — чтобы, говоря с Господом, поговорить и с собой, озвучить то, что гложет, не держать в себе. Пальцы сцепились замком, чересчур крепким, причиняющим боль костяшкам. Как в наказание. За собственную наглость, потому что… Имела ли она на это право? Упоминать кого-то подобного в обращении к Богу. — Отче, если есть в нем хоть крупица света… А она есть, София не могла себе этого выдумать. Это не бред её пошатнувшегося ума. Не какой-нибудь синдром, не попытка психики спастись и убежать от невыносимой реальности. Реальность с ним и не была невыносимой. Он умел быть добр. По меньшей мере к Винки. И к ней. Под всеми этими слоями издевательств, насмешек, показной жестокости… проступали моменты участия, которые не объяснить никакими злыми помыслами. София зажмурилась, от себя же прячась, и слова, вполголоса, сами побежали из червоточины в сердце роем шепота — торопливой мольбой: — Если есть в нем хоть крупица света, не дай той угаснуть, не оставь его душу, даже если он сам Тебя отверг… даже если не можешь принять его, потому что он не примет Тебя, не пожелает Тебя узнать… Прошу, Господи, тогда пощади меня, свою дочь, что уже не может иначе, не может бороться не с искушением, но с желанием понять его… что давно слаба духом и жаждет… наивно жаждет отыскать в нем эту… благость… Оставь мне эту надежду… чтобы я могла позволить себе чувствовать… не вопреки Тебе, а через Тебя. Такое гадкое лицемерие, просить что-то у Господа, а сама грешить, грешить и грешить беспросветно. Но это ведь не из корысти. Возможно, это тоже самообман, и всё-таки София не причисляла себя к тем, кто, как говорил отец, верует лишь из желания выгод, которые якобы дает эта вера. Её смятение, отчаянная жажда разобраться, прийти к истине — то немногое, в искренности чего у себя София не сомневалась. Не использовала Бога как бездонный источник благ, питала к нему всё ещё безвозмездную, всеобъемлющую любовь. Не отвернулась же всё ещё. Даже задуматься об этом не смела, хотя столько было причин. Всё стало бы так просто. Страшишься Ада? Разуверься. Живи праздно, одним днем, наслаждайся всем, чем можешь. Пока можешь. Уж после всех тягот в существовании как раз и казалось чем-то закономерным, отпустить свою веру, отвергнуть Всевышнего, что слишком, слишком порой жесток. Разве это весомый повод? Отец жесток тоже, но это не мешало ей испытывать к нему благоговение столько лет. Колдун жесток, но это не мешало ей испытывать… многое. Богохульство, ставить Господа в один ряд с ними, с земным отцом и приспешником Дьявола. Но так оно ощущалось. Те же недопонимания, обиды, прения, и вопреки всему — чересчур крепкая связь, чтобы так просто преисполниться ненавистью. Ни одно глубокое чувство не может жить без омрачений. Даже чистая любовь к Богу, что должна быть неприкосновенной, не защищена от выбоин и мыслей-заноз, не дающих покоя. И вот забрать у неё эту веру — что у неё останется? Что от Софии останется? Это не просто увлечение, бзик, дополнительный штрих в портрет. Вся её личность строилась на вере. Когда София только-только взрослела, узнавала мир, вогнали в почву этот стержень-опору, и уже вокруг него её характер прорастал, обвивал его лозой, сросся неразделимо. Выдрать его — опадет. Держаться будет уже не на чем. Чтобы смыть с себя все эти тягостные рассуждения, София в ванной, куда выбралась, чтобы почистить зубы, тщательно умылась несколько раз ледяной водой. Немного пришла в себя. Вернулась после этого обратно в спальню, чтобы одеться. Ночью от усталости бросила вещи слегка неряшливо, поэтому неудивительно, что чего-то не досчиталась. Не могла отыскать бюстгальтер. Оставила, может быть, после предутреннего душа в ванной, не заметив, когда в ночнушке сгребала в руки брюки и свитер. Глупая рассеянность. Неловкая до безобразия, ведь это не её дом, чтобы разбрасываться тут предметами исподнего. Проверить, там ли он, не получилось. Всего минут пять её отсутствия, а ванная уже оказалась занята. Дверь закрыта, за ней — шум воды. Стало быть, колдун. Уже проснулся. Так не вовремя, Боже, иначе же и быть не могло? Раньше времени смущаться София не намеревалась, если уж она сама не углядела такую мелочь, то завалился, возможно, куда-нибудь в угол между стенкой и тумбой, на которой она складывала одежду. Он тоже может не углядеть. Выйдет — она проскользнет, быстро заберет и снова в спальню. А пока переодеться не могла. Винки, когда собирала её вещи два дня назад, включая белье — отчего и так стыдно, что чертенку пришлось в нем копаться — в отношении бюстгальтеров не сочла нужным взять несколько на смену. У неё тут только один. Надевать кофту без него тоже не особенно хотелось. Не сказать, что ей прямо уж есть что прятать, с её-то худобой. Никакущая соблазнительница. Просто чем больше слоев одежды, тем лучше — для собственного спокойствия. Поэтому София предпочла подождать. Сидела в ночнушке, в кресле, подперев скучающе подбородок ладонью, слушала, когда уже наконец стихнет вода в душевой. К её удаче, колдун, видимо, не отличался особой любовью к многочасовым банным процедурам. Не так много времени прошло, когда, по звуку, открылась дверь ванной комнаты. София подождала еще немного, чтобы точно колдуна там уже не было. Только после этого выглянула опасливо из спальни, не обнаружила никого в коридоре и уверенно двинулась к приоткрытой двери. Уверенно дернула за ручку. Чтобы замереть на пороге. Колдун не ушел. Брился, а дверь отпер, видимо, чтобы выпустить собравшийся от горячей воды пар, от которого запотевало зеркало. Перед зеркалом и стоял, опираясь одной рукой на тумбу, второй держал опасную бритву, плавно скользящую по намыленному густой пеной подбородку. Волосы мокрые, непривычно убранные назад, открывали ему прямой лоб, капали влагой по шее и на оголенные плечи. На нем только штаны. И небольшое полотенце, накинутое на одно плечо, чтобы вытирать время от время лезвие. Уйти бы не помешало. Закрыть дверь и скрыться, а не стоять и бесстыдно его рассматривать. Весь этот рельеф его плеч, рук, голой спины, которую прежде не видела: в трейлере наблюдала только переднюю часть его тела, еще и в полумраке. На этот раз, при свете, изучала его как прикованными магнитом глазами. И линию позвоночника, и лопатки, и едва различимые ямочки на пояснице, и все те же бесконечные шрамы. Колдун это вторжение в ванную, конечно, заметил. Одарил Софию беглым взглядом, и теперь уже разумнее, прежде чем ретироваться, сперва оправдаться: — Я просто забыла тут… — Это? Откуда-то он достал, очевидно, её бюстгальтер — протянул ей, болтающийся за белую лямку на его пальцах. Так буднично. Обычное дело, отыскать у себя дома женское белье. — Да. Спасибо. София мигом забрала пропажу: пришлось заставить себя пройти дальше в ванную комнату, — и сразу же обратно. На выход. Поскорее на выход. Дверь хлопнула прямо перед ней. Закрылась. Сама по себе. — Составь компанию. Несколько секунд София просто стояла, неуверенная, как реагировать. Сверлила глазами возникшую перед ней преграду, удерживающую её внутри. Взаперти. С колдуном. В замкнутом, весьма тесном пространстве. Нет, ванная просторная, больше, чем у неё дома, но, разумеется, меньше здешних спален, гостиной, столовой… — Ты своим смущением от мелочей вроде забытого лифчика поднимаешь настроение с утра пораньше, — великодушно объяснил он, сам нисколько не смущенный своей же выходкой. С утра пораньше. Нужно ли ему напомнить, сколько сейчас времени? Он уже взялся снова за бритву после того, как убрал использованную только что палочку. На Софию даже не смотрел. А она смотрела, повернувшаяся к нему лишь боком, — словно задерживаться здесь надолго не планировала. Неизменная её наивность. «Чем больше одежды, тем лучше», да? В итоге практически один лишь слой одежды. Ночнушка, благо, не просвечивающая, и всё равно ткань столь тонкая, невесомая, что едва ощущалась на теле. Открывала руки полностью, ключицы, частично плечи, босые ноги до колена. Настроение ему поднимало её смущение, поэтому доставлять ему такое удовольствие — своими жалобами и требованиями выпустить её — София не захотела. Не стала прибиваться к двери или к дальней стенке. Кроме ванны большую часть убранства здесь занимала длинная тумба из темного дерева, глянцево отполированная, по середине которой углублением как раз и утоплена раковина. По обе стороны от неё — пространство, совсем немного заставленное предметами гигиены, в остальном свободное. У свободного края тумбы София и расположилась. Не слишком от колдуна далеко, но и не слишком близко. Освободившиеся от бюстгальтера руки — отложила его пока на угол, — она скрестила на груди, вроде бы видимостью недовольства, а на деле хоть какой-то попыткой себя прикрыть. От излишнего внимания колдуна это не уберегло. Прошелся по ней взглядом, затем по лицу — бритвой, аккуратно огибал лезвием изогнутые полуухмылкой губы. — Ты ведь в курсе, что уже как минимум полвека существуют безопасные станки? — Спасибо за просвещение. Так боюсь порезаться, ты бы знала. София закатила глаза. И после опустила их — невольно, закономерным следствием его же слов — на его усыпанное давними ранами тело. Жилистое. Немного блестящее влагой после душа, особенно на застарелых рубцах и контурах мышц, и это не должно бы вызывать у неё такую реакцию. Стесненность. Уже видела же его. И его торс, и куда больше, о чем бы сейчас лучше не вспоминать. У её ведомого любопытством взгляда было свое мнение на этот счет. Сам собой переместился слегка, ещё дальше, на низ его пресса. На слегка проступающие там, между косыми мышцами, жилы, уходящие под резинку черных домашних штанов. — Или это намек, что хочешь помочь? Вопрос выдернул её из затянувшегося, неприличного гипноза. Заставил проморгаться и вернуться вниманием к его лицу. Что помочь? Побриться? — Доверил бы мне поднести острый предмет так близко к твоему горлу? Колдун ухмыльнулся опять, вытирая очередной раз лезвие о полотенце. — Неужели у тебя поднялась бы рука вскрыть глотку любимому дьявольскому отродью? — Любимому? — А у тебя интрижка сразу с несколькими Пожирателями? — Бритва снова заскользила по скуле. — Я-то думал, я у тебя единственный. София отчасти даже завидовала. Этой его нерушимой беспечности. Тому, как он перекидывался подобными колкостями, — как будто в том, о чем он говорил, не было совсем ничего страшного и странного. Ничего абсурдного в том, что он у неё «единственный». Интрижка. Любимое дьявольское отродье. Ещё и никакого напоминания о вчерашнем. Нисколько его не беспокоило. Напился, пришел к магле, полежал на ней, едва не взял её после разговора почти-по-душам и заснул? Случается. Зря она сама об этом вспомнила. Воспоминания о его губах на её ухе и шее, о его весе на её теле, о его талии между её ног… София прикрыла на секунду глаза. Прижала скрещенные руки ещё теснее к груди, надеясь спрятать, как та откликнулась на чересчур живые образы, проступала теперь сквозь ткань едва заметным намеком на возбуждение. Надеть, может, всё же бюстгальтер. При нем? Извернуться как-нибудь… — Что, правда дал бы попробовать? Вырвалось прежде, чем София обдумала бы. Только бы просто отвлечься на что-нибудь, на что угодно, а подобный процесс требовал бы от неё всей концентрации. Свое тело, очевидно, она всегда брила станками, и то в подростковом возрасте умудрялась поначалу резаться по неосторожности. Орудовать же опасной бритвой — нечто вне её понимания. Всё равно что срезать щетину ножом, прямо как в очень давние века, когда солдаты корнали свои лица своими же мечами. Колдун мог бы просто наградить её новой издевкой. Небрежным движением захлопнул бритву. Протянул, сложенную, ей. И предложением, и некоторым, пожалуй, вызовом, потому что когда София спрашивала, не была уверена, что он правда согласится. Не была уверена, что сама решится. Рукоять, которую она всё же взяла, чуть теплая от его руки. Тяжелая. София поддела ногтями стальную пластину, и лезвие поддалось, раскрылось. Узкой, изящной дугой. Кончики пальцев тронули осторожно край. Острая до безумия. Конечно. Вот уж никогда не предполагала примерить на себя роль цирюльника. Хоть так отплатит за временное жилье, за еду и прочее. Сомнительная плата — он и так почти закончил. Ей осталось-то совсем немного. Как раз на «попробовать». Немного на правой скуле и шея. Именно что самая уязвимая часть. Иронично-то как. Пока она изучала бритву, совсем забыла, что ранее прикрывалась. А взглянула снова на колдуна — и увидела, куда направлен его взгляд. Прислонившись бедрами к тумбе — спиной к зеркалу, — он уже вытянул перед собой ноги, чтобы быть ниже, для её удобства, поэтому ей не составило труда взять его пальцами за подбородок. Выравнивая ему голову. Заодно отрывая его взгляд от её груди. — То есть тебе меня рассматривать можно, а мне тебя нельзя. — Что поделать, — повторила она его же слова. — Жизнь несправедлива. Игнорируя его усмешку, София приставила бритву к уголку его челюсти. Медленно, предельно осторожно проделала то же действие, что видела сейчас, пока наблюдала поневоле за процессом. По росту волос, от виска к подбородку. Характерный суховатый шелест — наточенная сталь шкрябала по коже, легко срезая короткую щетину. Под собранной лезвием пеной проступила светлая, гладкая полоса кожи. Никакой — пока что — крови. Не так сложно, как она полагала. Но зачем заморачиваться вовсе? Не понимала: — Столько всего колдовство способно делать, а никакой альтернативы бритью не придумалось? Отняла бритву от его лица, и только тогда он заговорил — о, опасался всё же. Не рисковал болтать, когда острие вплотную к коже. — Есть всякие косметические чары, — ответил он, пока она вытирала лезвие о полотенце на его плече. — Но тут уж каждому свое. — Его губы тронула вновь усмешка. — Некоторым, может быть, нравится иметь повод держать регулярно холодное оружие в руке. — Сродни тому желанию «слышать, как хрустят кости», судя по всему. Усмешка стала шире. Помнил тоже вчерашний разговор, хотя Софию посещали сомнения на этот счет. Когда она напилась вермута, её с ним философско-религиозная беседа отпечаталась в памяти с сильными прорехами. Её пальцы так и оставались на его подбородке, и осознавать их на его лице непривычно. Та самая злополучная кривая её смелости. То вверх, то вниз. Сейчас не вскидывалась резкой линией к верху, но методично росла, ползла, как ртуть в термометре. Ровно как и воздух в ванной. Чудилось попросту, может быть, но словно и вправду становилось душно. Напаренный недавно воздух насыщался теплом без единой на той причины. Оседал тяжестью в легких. Оттого ли, что стоят друг к другу близко, не в самом пристойном виде, или от самого факта происходящего… от этого акта доверия. Очередь уже дошла до шеи. — Здесь снизу-вверх или сверху-вниз? — и так примерно представляла ответ, хотела просто сбить голосом эту сухость в горле. — Сверху-вниз. София кивнула, приподняла за подбородок ещё выше его лицо, легко поддавшееся. Немыслимая… послушность. Вертеть его голову, как ей угодно. «Трогай меня как хочешь». Уже трезвый же, вроде, а продолжал играться в эту смену ролей, этот перевес власти в положении. Иллюзия. София же понимала, что он за существо. Насколько опасный человек, и ему ничего не стоит в любой момент вогнать это же лезвие ей как минимум в руку, как максимум — прямо в сонную артерию. И всё же сейчас её рука вела острием вдоль его артерии. Всецело сосредоточилась на этом скольжении, опасаясь, как бы бритва не дернулась. Картинки в голову лезли очень яркие. Если провести не вдоль шеи, а поперек. Одной глубокой линией, чтобы хлынула кровь, оросила горячим потоком её лицо и ночнушку, в которой было всё более и более неуютно. Ткань, эта ткань настолько личного предмета гардероба, продолжала раздражающе прилегать к груди, где мелко-мелко билось сердце. София прикусила губу, и хоть его глаза, наблюдающие за ней, она могла видеть только периферийным зрением, зато видела, отчетливо, как шевельнулся его кадык, до которого она уже довела бритву. Качнув головой, чтобы откинуть смутные, ей самой неясные мысли, она вытерла лезвие и продолжила. Повторила траекторию движения уже чуть правее, чтобы освободить от пены ещё одну полоску. Удивительно, что получалось без оплошностей. Всё ещё. Ни одной царапины. — У тебя твердая рука, — прокомментировал колдун. — Возможно, это стоило понять уже в том подвале. — Он взамен усмехнулся. — Не топор… но да. Не вполне давала себе отчет в том, зачем вдруг это сюда притянула. Просто контраст поражал до невозможности. Когда-то так грезить о его убийстве, видеть в нем настоящего врага человечеству, а теперь молиться за его душу, стоять в его ванной, помогать ему с бритьем. Не говоря уж обо всем, что между ними было. Поцелуи, касания, близость. София неосознанно подступилась ещё чуть ближе к нему. Локоть задевал его грудь, предплечье — выраженную, завораживающе блестящую от влаги ключицу. Последний участок. А рука, как назло, потеряла эту пресловутую твердость. Нечего было хвалить раньше времени. София перехватила рукоять покрепче, перебором стиснувшихся пальцев, и постаралась не думать, не думать о том, чтобы дернуть рукой и взрезать ему глотку. Успокойся, София. Дыши. Вдох и выдох. Уже почти ведь. Почти закончила. Ещё немного бы, и всё. Скольжение — вниз, и вниз, и вниз. Размеренно. И вбок. Случайно. Лезвие просто соскользнуло. На коже вспыхнул росчерк красным цветом. Колдун чуть дернулся, но не зашипел и не выругался. Никакой издевки о том, что она все продолжает его калечить. А его кровь мгновенно набралась росой в небольшом порезе и покатилась вниз по шее — тонкой алой полоской. Такой удивительно яркой на фоне бледной кожи и оставшейся пены. Всполохом перед глазами: воспоминание. Церковь в полумраке, капля вина, стекающая из его уголка губ, напоминающая Христову кровь. Которую она тогда… Которой сейчас, ровно так же запаниковав, не позволила утечь слишком далеко. Необъяснимый рефлекс. Иррациональный, на грани первобытного. Рвануть вперед. Уже не губами — языком. Собрать сбегающую дорожку крови, успевшую добраться до ямки ключицы, убрать ото взгляда, стереть ошибку своим ртом. Бесстыдным движением, от выступа косточки — и вверх, почти по всей шее. До непосредственно самой раны, этого источника металлического вкуса, крепко ударившего по рецепторам. Чем-то пьянящим. Вино с видом крови, кровь с эффектом вина. Может быть, именно поэтому она не одернулась сразу же, а припала плотнее губами, очерчивая края надрезанной кожи языком и слегка углубляясь в саму рану, словно эту кровь можно было вылакать, чтобы больше не текла. Не самый здравый способ остановить кровотечение. Но сработало. Кажется. София отстранилась, немного, удостовериться — новые капли не срывались вниз. Только после этого она подняла глаза. Неизвестно в какой момент у неё выбилось дыхание, но сердце безумствовало, пока она взглядом, совершенно невинно, цеплялась за его лицо, чтобы понять реакцию. Даже никакого удивления. Шока, отторжения, растерянности, лишь желваки на скулах и разверзнувшиеся чернотой зрачки, выпиливающие в ней дыру. Бритву София отложила, на миг вовсе о её существовании забывшая. А колдун неспешно выпрямился. Снова возвышался над ней своим проклятым ростом. Опустил голову, чтобы взглянуть на размазанный по шее кровавый след. Преспокойно. Невозмутимо собрал большим пальцем каплю, оставшуюся в изгибе своей ключицы. — Ты пропустила. И поднес к её лицу, ладонью тронул скулу, пальцем — её губы. Разомкнувшиеся. Было в этом нечто. Греховное. Непозволительное и кричащее худшими табу. София, всё ещё не моргнув ни разу, осторожно слизала упущенную каплю с подушечки его пальца, который чуть обхватила губами. Колдун ненавязчиво, плавным поступательным движением, погрузил его ещё дальше во влажный жар её рта, надавливая на язык, чтобы сильнее впечатать кровавый вкус. Живот отозвался теплом. Уже знакомым, так часто — Господи — терзающим её последнее время, завязывающимся узлом где-то в глубине тела. Зубы сомкнулись невольно на фаланге. Гипотетически. Хватит ли силы человеческой челюсти, чтобы откусить палец? Прежде чем София всерьез об этом задумалась, колдун уже отвел от неё руку. Отвел взгляд. Усмехнулся чему-то, стянул с плеча полотенце и вытер остатки пены со своей кожи. Так обыденно. Невообразимо. София смотрела на него и не понимала. Миг безрассудства рассеивался, скатывался опять в неловкость, из-за всего этого навалившегося недоумения. На неё одну вся эта сцена оказала хоть какой-то эффект? Почему он настолько непоколебим? Что для неё — ужасная пошлость, ради которой приходилось переступать через себя, для него — мелочь? Совсем? Совсем ничего? — Говорил же — кровопийца, — припомнил он и равнодушно бросил полотенце в раковину. София набрала воздух, чтобы что-то сказать. Вдох оборвался на полпути к легким. Неожиданным капканом пальцев на её шее. Его рука метнулась так внезапно, не было и секунды осознать, как он уже притянул её рывком к себе, выбил из груди этот жалкий запас воздуха, который жадно перехватил собственными губами. Въелся с силой в её рот, размыкая его ещё шире, чтобы добраться сразу до вкуса собственной крови. О, Боже. Господи, черт побери, Боже. Такое облегчение. Вспороли наконец разом эту натянутую леску. Свободное падение — обратно в ту пропасть, в которой не было мыслей. Одна только эта упоительная блажь. Окружил со всех сторон запах пены для бритья, шампуня, ядреной зубной пасты, этот запах скрипящей чистоты, пока колдун грязно размазывал кровавый вкус по её рту. Языком по языку, по зубам и глубже, вынуждая задыхаться от ощущений. Дрожь пробежала от затылка до коленок, так, что те подломились. Под темнотой закрытых век София ничего не разбирала, то ли её повело в сторону, то ли он развернул её, то ли одновременно — просто врезалось в поясницу ребро мебели, к которой её прижало всем его телом. Его колено воткнулось между её собственных, плотно стиснутых, насильно их расклинивая, и спасибо ему за эту опору, потому что иначе она растеклась бы по тумбе воском. Распирало гулом крови, бьющей пульсом ему в ладонь, что всё ещё придавливала её горло. Не отнимая кислород совсем, но разрывая дыхание на клочки, судорожно выдыхаемые в его рот, отдавая в губы онемением, делая их ещё более податливыми. Раскрывал их, как удобно ему, облизывал, кусал, захватывал их целиком в плен своих губ, языка, зубов, отнимал право урвать хоть какую-то инициативу. Уже не первый их поцелуй, а София всё ещё не могла понять, почему. Почему такое банальное, простое действие, как прижаться ртом ко рту, разжигало в людях — в ней — помешательство такого масштаба. Отслаивало разум от тела, превращающегося в нечто чужое, живущее импульсами, желаниями, каким-то животным началом. Всегда ли так при поцелуях? Или только с ним? С ним в поцелуе самого поцелуя мало, в каждом движении губ, толчке языка в её рот — желание взять. Забраться под кожу. Разорвать. Искрошить рассудок. И параллельно надавить на рычаги внутри неё, о которых она не знала. Даже в этом захвате шеи — странный излом, игра на контрастах, ласка большим пальцем, мягким поглаживанием тонкой, чувствительной кожи под её мочкой. Успокаивал, гладил, приучал к доверию, показывал, что всё под контролем. Нарочно растягивал ощущение между двумя крайностями. Сжатие горла — эта жестокость — и сбивающе-нежный круг его пальца за ухом, от которого мурашки сыпались горсть за горстью. София задрожала теперь уже всем телом. Голова кружилась — всё проваливалось в темноту, кишащую чересчур острыми, живущими на свой лад чувствами. Бедра сами подались навстречу. Потираясь о его ногу, вклиненную между её, и из её горла, ему в губы, сорвался сдавленный стон, когда удалось поймать нужное давление, трение, щедро дарующее всплеск ещё большего тепла внизу живота. Колдун дал ей поиграться совсем немного, на миг даже сам вдавил ногу плотнее, провоцируя в её груди скулеж, мысль, как же приятно. Но после перебрался рукой с её горла на затылок. Уверенно вплетая пальцы, сжимая. Выдергивая резко в явь. Натянул так сильно, что кожа головы откликнулась жжением, голова запрокинулась назад. Распахнулись ещё больше губы и распахнулись глаза. Плывущий взгляд встретился с его лицом, а всё его внимание — ниже. На её открывшуюся шею, на часто вздымающуюся грудь, на ноги, напряженно стискивающие его колено, чрезмерно оголенные оттого, как задралась одежда. Её руки цеплялись за край тумбы по обе стороны от себя, чтобы хоть так заземлиться. Ничего больше не делал, только смотрел, этим взглядом, обгладывающим тело, к которому больше никак и не прикасался. Его вторая рука — на поверхности рядом с ней. Не трогал её никак. Да почему?.. Почему прекратил? Что опять? Если это месть за вчерашнее её «не хочу», честное слово, она снова возьмется за лезвие. Он же сам… хотел? София позволила себе беглый, секундный взгляд вниз, насколько позволила его рука в её волосах. Уже не на торс, а ещё ниже, просто чтобы убедиться. Хотел. Её интерес от него не ускользнул. Ни капли не смутил. Наоборот, растянулись в бессовестной ухмылке его слегка покрасневшие от поцелуя губы. А София ещё, глупая, вчера жаловалась на его неконтролируемость ввиду опьянения. Тогда его хотя бы вел, торопил стихией алкоголь. Сегодня он владел собой. Мог помучить её вдоволь ещё большей непредсказуемостью действий. Его ладонь попросту выпуталась из её волос. Убрал руку вовсе. Заставлял — невыносимый змей — этой медлительностью гадать, что будет дальше. Можно бы и спросить, конечно. Как? Как вообще это происходит? Мы будем что-то… или?.. А если будут, то… Господи, ещё вчера же сомневалась. Что изменилось? Как уловить наконец закономерность в этом жутком хаосе своих же желаний? Босые ступни вдруг оторвались от пола: колдун подхватил её. Запросто поднял её за талию, как если бы и не весила ничего, усадил на тумбу. И тут же его шаг вперед, к ней. Встал между её разошедшихся в стороны бедер, снова вплотную, словно не могло, не должно быть ни единого зазора между телами. Костяшками, невесомо — почти щекотно — отвел пряди от её лица. Ими же прошелся вдоль лихорадочно бьющейся венки и по изгибу шеи. По ключице. Немного наклонил голову вбок, с любопытством наблюдая за своими же действиями. Поддел кончиками пальцев лямку её ночнушки. Сдвигая в сторону. Та опасно заскользила вниз по плечу, обнажая ещё больший участок кожи. София нервно сглотнула. Оглядела ещё раз ванную комнату. Здесь?.. Мгновение назад её ни на йоту не беспокоил выбор места, но теперь, когда чуть отрезвела, вдумалась, зачем оставаться здесь, если существуют спальни, в близкой им доступности. Там, где постель, где можно прикрыться от его ужасно внимательного взгляда одеялом. Или хотя бы… — Хотя бы выключи свет. — Обойдешься. Он выводил из себя всё больше. София недовольно цокнула языком, и её рука вскинулась, как когда-то в трейлере. Ему на затылок, сгребая ещё влажные после душа волосы, чтобы дернуть — его к себе. Удариться губами о губы, во-первых, хоть как-то стереть эту усмешку с его лица. Бесполезно. Во-вторых, спрятаться в этом поцелуе от того факта, что и вторую лямку ночнушки, его стараниями, ждала та же участь, что первую. Сползла. Ткань стекла к талии складками, и оголилась грудь, которую колдун тут же нашел ладонью. Погладил, стиснул пальцами. Ущипнул. Больно, до очередной вспышки в животе. Звук её протеста он заглушил языком, врываясь глубже в её рот, собрал и этот полустон, и её тяжелое, распущенно-громкое дыхание. София вытолкнула его язык своим, сцепила в отместку зубы на его губе. Колдун одернул голову, сорвал поцелуй, но едва ли от укуса, уж он к такой мелкой боли невосприимчив вовсе. Оторвался лишь для того, чтобы приняться за её шею. Дорожкой поцелуев, укусов, беспорядочной, уходящей вниз, к её плечу, к ключицам, к груди, до всего, к чему мог добраться. София подставлялась. Цеплялась одной рукой за разворот его плеч, чувствуя, как те вздымаются от такого же возбужденного, как у неё, дыхания, и от этого совсем уносило. Кромсало рассудок тупым лезвием. Затылок и лопатки уперлись в стену позади неё: распласталась почти горизонтально по всей тумбе, лишь бы ему было удобнее. Его руки шли вперед губ, обгоняя поцелуи. Обвели талию. Спустились к бедрам. Забрались под подол, отыскали на ощупь под ночнушкой белье. Потянули вниз по ногам. Дыхание запнулось. Тело сковало — тем легким страхом и в то же время преступным, ноющим предвкушением. София позволяла. Не препятствовала. Только всё держала веки плотно закрытыми. Главное не смотреть. Ни на свое полуобнаженное, открытое ему при полном освещении тело, ни на его действия. Не открывать глаза. Даже когда уловила его дыхание сперва на своих ребрах, затем — на животе. Ниже. И ниже. Не открывать глаза. Не открывать. Не получилось. Открыла, стоило его рту припасть к выступу бедренной кости, прямо над ночнушкой, сбившейся уже в одну широкую полоску, — единственное, что на ней осталось. — Что ты делаешь? Вмиг пересохшими губами. Паникой. Колдун уже опустился всем телом… на пол?.. Оказавшись между её ног. — Даже не знаю, магла. — Его язык прошелся по внутренней стороне её бедра, очередным взрывом нервных окончаний. София едва не всхлипнула. — Что, по-твоему, я делаю? Ещё одно дежавю. Попытка вспомнить, где мог звучать похожий — нет, точно такой же — обмен репликами, привела её снова в церковь. Темнота, треск фитилей, священные приборы, которые она начищала для Евхаристии и которые дьявольскому существу нельзя было трогать. Его желание, возмутительное, испить неприкосновенное вино. София ни тогда его не понимала, ни сейчас. Зачем это. Зачем это вообще нужно. Нет, видела в пошлых сценах каких-нибудь глупых фильмов, но уж точно не испытывала желания попробовать. Попыталась свести колени. Он не дал. Конечно, он не дал. Укус — болезненный, вгрызающийся, ещё ближе к месту, которое она больше всего на свете мечтала сейчас прикрыть. Укус как наказание. София стиснула зубы, проглатывая жалобный стон. А не сумевшие сомкнуться ноги он развел ещё шире, подтянул ближе к краю, переместил себе на плечи. Одна ладонь легла на её живот, пригвождая поясницей к твердой поверхности. Горячее дыхание опалило чувствительную кожу. София взбрыкнулась. Нет. Нет, нет и нет. Это уже чересчур. Грязь, блуд, ничем не оправданный. Выше её сил и распущенности, далеко за пределами хоть какой-то её смелости. — Отвлекись пока на что-нибудь, помолись там, я не знаю. На коленях он, а молиться ей? София, вероятно, и могла бы поязвить на этот счет. Останься воздух в её легких. Его остатки вышвырнуло из груди в тот же миг, как колдун притронулся наконец языком — неторопливой, развязной линией снизу-вверх. Голову опрокинуло назад, затылок саданулся о стену. Ничего другого, кроме Отче наш, взаправду на ум не пришло. Дурость — полагать, что это поможет отвлечься. Ужасное и недопустимое богохульство. Она не удержалась. — …и не введи нас в искушение… — сбивчивым, хриплым шепотом, — но избавь нас… черт тебя побери… от лукавого. Смешок худшего из нечестивцев прошелся по её разгоряченной, влажной от возбуждения и его же слюны кожи, обрывая лепет её же судорожным вздохом. Нелепость ситуации, на удивление, действительно раскрепощала. Её плечи чуть задрожали беззвучным смехом. Это совершенно неадекватно, что ей становилось легче — из-за того, как они в разгар чего-то подобного смеялись, как школьники. Голос отчасти выровнялся: — Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и… Снова перебило. Издевательским скольжением его языка по её коже, не там, где всё изнывало, но очень, очень близко. Её бедра снова немного сдвинулись, ища уже не путь к бегству, а соприкосновения. Невольно. Умом — всё ещё бежала от происходящего, всеми мыслями, всё тем же срывающимся на шепот голосом: — …и Святого Духа, ныне и всегда… и во веки веков. — Ага. — Ещё одна его усмешка. — Аминь. Завершил эту кощунственную пародию на молитву тем, что провел новую, обжигающую жаром линию между её ног, мучительно медленную, словно нарочно растягивал то ли её, то ли свое удовольствие. Неужели ему не мерзко? Не унизительно? Какая-то магла… Судя по тому, как спустя миг он впился в неё ртом, это последнее, что его волновало. Только бы не застонать позорно в голос, София впилась больно зубами в губу. Опять попыталась отодвинуться, улизнуть от непривычного, сверх всякой меры яркого ощущения, но его руки по-прежнему удерживали её на месте. Её пятки беспомощно упирались в его голую спину, руки пытались найти какую-нибудь опору. Всё равно выламывало. Роняло и вскидывало на тумбе, дрожью, непроизвольными подергиваниями мышц, от каждого томительного движения его рта, словно все, Господи, все нервные окончания собраны между её ног. Колдун подключил к этому бесстыдству пальцы. Не внутрь, пока что, только огладил подушечками снаружи, едва-едва касался, терзал мимолетным надавливанием, меньше чем на фалангу. Не спешил. Заново всколыхнулась вчерашняя тревога. Сверлом опасения в виски — опасения, что это снова будет больно. Это не было тогда невыносимо, нет, терпимо, но в том и дело. Терпимо, приходилось терпеть, надеясь и в то же время страшась, что станет приятнее со временем. Стало. К её стыду, отрицанию, неприятию — стало тогда лучше, но дискомфорт всё равно отпечатался в памяти куда более едкой кляксой, что смыкала ей сейчас ноги напряжением от одной только мысли. Боли так и не последовало, когда в неё медленно погрузилось сейчас два пальца. Тело, им же расслабленное, впустило его мягче, охотнее. Намного легче, чем в трейлере, когда, девственное, к подобному не привыкшее, сопротивлялось каждому осторожному движению, каждой попытке найти путь глубже. Низ живота всё равно отозвался тянущим спазмом. Тягой закрыться. Ощущение, пусть и не болезненное, всё равно по-прежнему противоестественное, это ощущение чего-то извне внутри себя. На нем не давала сосредоточиться эта порочная, немыслимая ласка ртом. Отвлекала. Мозг не мог всецело зафиксироваться на его пальцах, проникающих дальше. Всё истлевало в тепле чужого дыхания, влажности и мягкости языка, что срывал ей мысли, вел неспешными, выверенными движениями. Границы приличия совсем размылись, и София сдалась. Зацепилась пальцами за край тумбы, но откинулась снова к стене, зажмурилась, отдавая себя полностью колдуну в распоряжение. Чтобы делал всё, что заблагорассудится, и делал он это так непростительно хорошо, что её бедра, дрогнув очередной раз, сами раскрылись шире, подались ему навстречу. Колдун и это своеволие пресек. Нажим ладонью на живот усилился, обездвиживая и заодно, необъяснимым образом, обостряя наслаждение. Это давление и внутри, и снаружи, Господи Боже… София прерывисто выдохнула. Хоть и лишил её возможности двинуться, и так сам уже уловил, поймал нужный ей ритм. Удовольствие методично нарастало. Увеличивалось каждым толчком его пальцев. София ухватила в этом калейдоскопе ощущений непонятное, пока ещё блеклое средоточие. Где-то глубоко, в самом ядре этого жара. Эту нить, всё больше и больше натягивающуюся. Жмуря глаза, она всем своим существом тянулась к этому чувству, чтобы наконец отпустило. И вроде бы ещё немного. Почти. Почти. Вот-вот, и… Оборвалось. Нить ускользнула, так и не давшая перезагрузку исстрадавшейся уже нервной системе. Колдун сбил всё. Его пальцы сперва замерли без движения, затем исчезли из неё вовсе, оставляя в ней гложущую пустоту. Веки дернулись, приоткрылись. София проморгалась от ряби в глазах. Качнула головой и села немного прямее, не слушающейся рукой поправила, натянула на грудь обратно ночнушку, чтобы хотя бы самой не видеть свою же наготу. Уступка целомудрию, давно отправленному в яму к чертям. То есть… всё? Что, конец? Зачем-то же он остановился, и хоть в животе так и осталась эта тянущая неудовлетворенность, почти разочарование, не требовать же ей. Чтобы продолжал. Он продолжил. Сам. Пальцами снова внутрь. Языком возвращая всё, что только что отнял. Тем же ритмом, ровно теми же касаниями. Тело словно запомнило, на какой точке всё прервалось, не успев остыть, снова вспыхнуло: тот нараставший жар, ещё откатиться назад не успевший, поднялся из самого нутра новой волной. Уже готовой, почти сразу, обрушиться. Ещё миг — и сорвалась бы всё-таки облегчением. София стиснула зубы, умоляя собственное тело поддаться, не в силах уже это выносить. Ну же. Никакого облегчения. Идеально выстроенный темп замедлился, разбивая, как о мель, эту так и не накрывшую волну. Да что это вообще всё?.. Почему? А после колдун проделал это ещё раз. Всё та же пытка. Удовольствие. И пытка. София еле заставила свой мозг работать, чтобы понять, додуматься наконец, что колдун вытворяет это специально. Каждый раз, когда стенки внутри неё сжимались вокруг его пальцев, когда позвоночник изламывался и ступни вдавливались сильнее в его спину. Удерживал её на грани. Как схватить на излете падения за глотку и держать, чтобы трепетала в ожидании, колебалась, мучилась. Задыхалась. Сам же подводил к краю и сам же от него и уводил, нет, отшвыривал. Сдирал это «почти», опрокидывал назад, чтобы затем снова вознести к пику, у которого так и не было конца. Чтобы что?.. Что это всё, зачем?.. Издевался, мстил всё же? Это непонимание, эта невозможность выдохнуть, ещё сильнее, будь он проклят, разжигало в ней чувствительность, мельчайшее касание, движение отзывалось втрое ярче, подсознательной надеждой, что вот сейчас… хотя бы в этот раз… Уже натянулась каждая мышца в теле. Изнуряющим пределом. Даже пальцы ног поджимались тщением приблизиться самой хоть немного, а он всё не разрешал, не давал то, что ей нужно. Его пальцы меняли угол, ломали ритм, язык чуть отступал, чтобы затем вернуться снова. Оставлял в подвешенном, горящем состоянии. Ни сбежать, ни отпустить себя. Стоны цедились сквозь зубы: — Да что ты… делаешь… Господи… Пяткой уперлась в его плечо, попыталась отпихнуть — ему хоть бы что. Только почудилась его усмешка, в этом мареве сплошной муки, и хоть София зареклась не смотреть вниз, чтобы не видеть его лицо в подобном положении… всё же опустила взгляд. Его глаза — на неё. Наблюдающие снизу-вверх, темные, насмешливые, ни тени смущения. Только эта наглость, хищный, животный азарт, удовольствие от того, что он с ней делал. И эта ухмылка. Кривизна губ. Он взаправду — о, Боже — посмеивался над ней. София хотела, должна была, разозлиться. Вышло только ещё раз проскулить, когда мелькнул его язык, непристойно облизнувший его собственные губы, прежде чем исчезнуть между её бедер. Дрожь выгнула снова спину. Её рука метнулась, нашарив его волосы, неосознанно сжала пряди, желанием притянуть плотнее. Он сжалился. По-своему. Резким, более грубым толчком пальцев внутрь. Зубами, прихватившими кожу. Искра боли, и скрутило наконец эйфорией, её саму же словно бы оглушившей, потому что всё разом пропало. Зрение, слух, не поймавший даже собственный унизительно громкий всхлип, все ощущения, — кроме этой судороги, прокатившейся по позвоночнику и до кончиков онемевших пальцев. Мощное, почти болезненное сокращение тазовых мышц, выворачивающая нутро пульсация. Всё не унимающаяся. Накатывала спазм за спазмом, один другого слаще, упоительнее. Ресницы слиплись от слез, выступивших под веками, чтобы хоть как-то, хоть куда-то выплеснуть переизбыток чувств. Это не длилось дольше нескольких секунд, она понимала, не могло длиться чисто физически, но казалось, что вечность прошла, прежде чем эта выжженная, блаженная пустота её отпустила. Захотелось свернуться калачиком прямо на тумбе. Кости растворились среди разваренных мышц. Может быть, она теперь просто уйдет — уползет — спать?.. — Ц-ц, — услышала она сквозь толщу укор, когда её, похоже, всё же повело невольно немного вбок. Талию придержали его руки: уже поднялся на ноги. Лямки ночнушки, что она натянула, когда он был увлечен, он бескомпромиссно спустил обратно. София успела только бросить на это короткий взгляд — колдун тут же за подбородок поднял её лицо к нему. Приник губами, влажными, к её сухим. Лениво скользнул языком в её рот, и София не удивится даже, если это было не столько из желания поцеловать её, сколько из желания поделиться порочным вкусом. Настолько не осталось сил, что и противиться не стала. Отвечала ему слабыми движениями губ. Одной рукой коснулась его лица, второй бездумно повела по его плечу, по его груди и прессу, чтобы хоть так зацепиться за что-то в реальности. Чувствовать под подушечками пальцев горячее, напряженное тело, так и оставшееся пока без собственного удовлетворения. Ладонь наткнулась на ткань его штанов, не остановилась. Двинулась ниже. Поцелуй всё ещё не разрывался, поэтому она коснулась его вслепую, накрыла, немного сжала. Ощутила, как он дернулся под её пальцами. Жарко выдохнул в её рот. София оттого чуть не отпрянула неосознанно, как если бы сделала что-то не так, но сверху легла его рука, прижимая крепче. Сам же толкнулся слегка бедрами. Усилил приятное ему давление. Эта реакция взволновала ещё больше. Это понимание какой-никакой власти над чужим телом, осознание, насколько он хочет её. Всё никак не могло прижиться в голове. Что её правда можно желать, настолько, не как одну из многих, не просто очередным женским телом, которое используют, не зная даже имени, выпустят пар и по-скотски забудут на утро. А именно её. Какая есть. При всей её магловской сути, нескладности, порой совершенно несуразной робости. Она могла бы… наверное, могла бы попробовать тоже доставить ему как-то удовольствие, научил же отчасти в трейлере. Ему самому, кажется, было уже не до игр с её неопытностью. Терпение иссякало. Отодвинул её ладонь от себя, припечатал к тумбе, второй рукой подтянул её разведенные бедра ближе к своим. Пальцы на его скуле вздрогнули. И каким-то чудом наткнулись, прочувствовали колючую жесткость на углу его челюсти. София немного отстранилась. Свела брови, всматриваясь. — Ты пропустил, — вернула она ему недавний упрек. — Магла… — рассмеялся он, но и в этом смехе — отчетливая хрипотца. — Ты совсем без отступлений не можешь? — Его рука уже спускала ниже пояс его штанов. — То бедро, то щетина. Бедро? Мысли текли вяло, тускло, и обрубились разом — грубым толчком. Не дав ей вспомнить, о чем он говорит, вышиб так и неоформившийся вопрос, проник в неё так резко, что низ живота прострелило подобием тока. София думала, что то напряжение уже схлынуло, но раздразненные нервы продолжали жить своей жизнью. Легкими судорогами в ногах. Не только в бедрах, но и в коленях, икрах, как потянули за леску — ноги дернулись. Колдун перехватил их, обе, завел себе за спину, чтобы обвила его талию. Как заполнил её целиком, так и застыл. Держал её, дрожащую, вцепившуюся в него, за её бедра, сминая их пальцами, наверняка до новых синяков. Не двигался больше. Ей или себе давал привыкнуть, хотя уже ведь не впервые. Сейчас все равно по-другому. Не просто тесно внутри. Ещё и трепетало, сокращалось слабыми отголосками всё той же уже притупленной пульсации. София несмело взглянула на его лицо — его веки закрылись, брови немного сдвинулись к переносице, жилы на шее напряжены, проступая куда заметнее. Подобно тому, как делал он, она провела кончиком носа по его сжатой скуле. Бережностью смягчить излишнюю жесткость черт. Насколько безумен тот факт, что практически всему в отношениях между мужчиной и женщиной София училась благодаря нему? Колдун повел немного головой, губами мимолетно по её лицу, встречая этот нежный жест своим. Ребра заныли. Необъяснимо. Её тихий выдох коснулся его кожи, и тогда его веки приоткрылись, а она всё смотрела на него из-под ресниц, так уязвимо, открыто, близко, что случалось редко. Обычно за этим должен следовать поцелуй, а его не было, и это сжимало грудь ещё теснее. Просто смотреть в глаза, чувствовать дыхание друг друга. Ничего не предпринимать, но и не отстраняться. Она не отказалась бы, по правде, остаться вот так, надолго, в этом положении. Единением тел, неподвижной скульптурой воплощения порока. Или чего-то большего. Ей хотелось — и в то же время страшно — думать, что было в этом нечто большее, даже если сама всё не могла определить, что именно. Но она понимала, что колдуну сейчас нужно хоть какое-то движение, и не удивилась, когда его рука, оторвавшись от её бедра, потянулась снова между её ног. София поймала его за запястье, поймала взгляд. Отрицательно помотала головой. Ей уже всё, не стоит. Уже с лихвой. Ещё немного, и станет больно, настолько уже гиперчувствительна, его же усилиями. Пусть сосредотачивается на себе. Возражать колдун не стал, вместо этого обхватил одной рукой всю её талию, спаивая тела ещё плотнее. Грудью к груди, животом к твердому прессу. Оттого проникая ещё глубже. София втянула воздух сквозь зубы. Размеренно выдохнула. Опустила голову ему на плечо, будто не в состоянии уже держать её самостоятельно. Щекой прижалась к горячей коже. Вопреки тому первому толчку, двигаться колдун начал сперва медленно, что-то будто проверяя. Внутри всё подрагивало, непонятно, сопротивляясь этому скольжению или вбирая ещё больше. Ноги сомкнулись тисками вокруг его талии, тело само загоняло его в себя. Будь её воля, под кожу бы позволила пробраться, отравить до основания, чтобы не было уже пути назад. Осторожность продержалась миг. И кончилась. Толчок — резче. Назад всё ещё плавно, но внутрь — снова рвано, с силой. Снова. И снова. Выстраивая темп под себя, для себя. Как нравилось ему. От Софии даже ничего не требовалось. Только растворяться в происходящем, позволять, впускать его в себя, распахнутая, открытая перед ним, чтобы черпал удовольствие так, как ему того хотелось. Объятая со всех сторон, придавленная его весом к тумбе, что вжималась неприятно в её бедра от натиска. От каждого его толчка, впечатывающего её ещё сильнее в жесткую поверхность. Ей по-прежнему странно. Осознавать, что колдун взаправду внутри неё. Чувствовать его движения. Эту чужеродную, распирающую заполненность. Трение, задевающее каждый нерв, твердость члена, вбивающегося в неё, отступающего, чтобы снова, снова, снова её наполнить до конца, до искр перед глазами. До её стонов, приглушенных его плечом. И его стонов, негромких, низких, теряющихся в его сбитом дыхании, что путалось в её прядях. Послышалось даже в какой-то момент, как он выругался хрипло, сквозь зубы, уткнувшись в её волосы, принимающие на себя удар всех его шумных, неровных выдохов. Извращенная симфония, похоть, наполняющая всю комнату. Не дай Бог это всё слышит Винки. Не дай Бог. Пусть она где-нибудь внизу, пожалуйста, как можно дальше от ванной. Чтобы заглушить себя ещё больше, София сомкнула челюсть на его плече. Не коротким укусом. Посильнее впилась зубами и не отпускала. Не только чтобы сбавить шум, но и чтобы хоть куда-то выплеснуть ощущения, слишком интенсивные, хоть и понимала, что та эйфория её уже не накроет, выжата до капли. А безобидный укус словно выбил последний оплот его самоконтроля. Колдун сорвался. Уже не те оттягивающие — перебойно то медленные, то грубые — толчки, а короткие, быстрые, рваным, отчаянным ритмом, толком и не выходя из неё, вколачивался глубже, сильнее, злее. Рука вокруг её талии сдавила так крепко, что едва не затрещали кости. София зажмурилась, ещё больше вонзилась зубами, но испугалась вдруг, не прорвет ли кожу. Отпустила, через силу, как извиняясь, провела языком по глубоким впадинкам от своих же зубов. Дышала в них приоткрытым ртом. Глотала обжигающий глотку воздух. Прижималась губами. Целовала. И плечо, и ключицу, и шею, и тот злополучный порез от бритвы. Осыпала кожу поцелуями, на что-то отвлечься, переключиться, потому что накал был едва выносим. Какое-то сумасшествие. Одержимость. Её ладони плутали по его спине, находя позвонки, чувствуя перекаты мышц и наконец — эту дрожь. Задрожал, когда вбился последним толчком. Замер, затапливая её жаром, от которого она сама же простонала, как будто это её взрезало апогеем. Катарсис, такой, что у неё и правда защипало снова глаза — не от физических ощущений, от эмоций. Его стон — гортанный, откровенный в своей кульминации удовольствия. Хотелось поглощать его кожей, слухом, памятью. И то, как он конвульсивно дернулся внутри неё, и как вес его тела навалился ещё больше, придавил бы её совсем, если бы не его выставленная рядом с ней рука. София всё не могла разжать ноги, только пальцы так и блуждали. Собирая эту дрожь, мурашки, жар его тела, живого, человеческого, рядом с ней, в ней, вросшегося в неё самим грехом во плоти, что уже не выцарапать из костей. Толком ничего не делала, а дышала не менее загнанно, чем он, как переняла на себя все его ощущения. Шум в ушах и усталость под стать. Тело не слушалось нисколько. Стоило колдуну отпустить её — отстраниться, оправив штаны, сделать нетвердый шаг от неё, — мышцы её ног еле-еле сумели отозваться на приказ мозга. Сомкнуть хоть немного колени. Чтобы натянуть на них ткань ночнушки, на плечи — лямки, и София ожидала от колдуна какого-нибудь комментария о её проснувшейся вновь скромности… Никакого. Молчал, в кои-то веки. Взглянуть на него София не решалась, лишь боковым зрением видела, как он провел рукой по волосам, тяжело выдохнул. Его плечи всё ходили вверх и вниз, уже меньше, сдерживали остаточный дрожащий жар. Тишина почти неловкая. Сгущенная до тягучей массы, раскаленная, которую София всё захватывала ртом в попытке выровнять дыхание. Разбавилось тем, что колдун, вернувшись к раковине и выкинув оттуда полотенце, включил кран. Набрал в ладони холодной воды, ополоснул лицо. Ей тоже не мешало бы. Возможно, ускорило бы рассеивание этого тумана в голове. Или вовсе — сразу в душ. Всё тело в испарине, кожа как угли, не говоря уж о постыдной скользкой влаге, щекочущей внутреннюю сторону бедер. София слезла с тумбы, придерживая себя за край: колени ей отказывали. Взгляд проехался по ванной, надеясь отыскать выброшенное колдуном куда-то белье. Бюстгальтер рядом, мозолил глаза, но нижняя часть скорее всего где-то на полу. Отражение зеркала — мутного, вновь слегка запотевшего — показывало, что колдун, упираясь обеими руками в грани раковины, тем временем наблюдает за ней. София отказывалась поворачиваться, встречать его взгляд. Пока не хотела. Пока не готова. Ещё чуть-чуть — чуть-чуть опомнится, и тогда уже можно, а пока… Всё никак не могла оправиться. Софию качнуло немного, словно пьяную, и особенно — когда почувствовала вдруг ладони у себя на талии. Резко её разворачивающие. Едва не запуталась в своих же ногах, когда колдун бесцеремонно крутанул её лицом к нему. Не дал ей ничего осознать. Комната просто вдруг кувыркнулась, пол исчез из-под ног, зато появился перед глазами. Пол и его спина. Потому что её голова свесилась вниз. С мужского плеча. Колдун закинул её себе на него мешком. Тут же взбрыкнувшимся в панике, зря, ведь если правда вырвется — упадет лицом с высоты в половину его роста. — Что ты… — София попыталась извернуться, по меньшей мере натянуть понадежнее на бедрах задравшийся снова подол ночнушки. — Отпусти. — Отпустить? Пол сразу приблизился. Рывком — головой ниже, ближе к полу. София вскрикнула и схватилась крепче сама за колдуна, который и так её запросто удержал, не позволил упасть. Сердце все равно забарабанило по ребрам, испуганными ударами ему в спину. — Поставь меня. — Что ты там мяучишь? Я оттуда не слышу. Да всё он слышит. Свободной рукой непринужденно подобрал палочку: ему хватало лишь одной, чтобы, не давая соскользнуть, придерживать за ноги. София саданула его по спине. Дать хоть какой-то отпор. Тщетно. Щелкнул замок открывшейся двери. Завеса из собственной копны волос не позволяла ей толком разглядеть, куда он её несет. Мир перевернутый, вниз головой видеть привычную обстановку всё же непривычно. Вылавливала лишь кусками. Порог ванной. Коридор. Явно не в направлении гостевой спальни. Дверь куда-то он открыл толчком плеча, к счастью, другого, не занятого её беспомощно согнутым напополам телом. Интерьер комнаты ей незнаком, уж тем более с подобного ракурса, но не нужно быть гением, чтобы догадаться. Колдовством он зажег, к счастью, лишь ночник. И сразу после этого сбросил ношу, так бесцеремонно, грубо, что София чуть отпружинила от матраса. Мигом вскинулась на локтях. Отползла от края — к изголовью его постели. Колдун не торопился опуститься вслед за ней, на секунду остался полюбоваться этим видом, возвышаясь над кроватью. Оттенок темного так и не сбавился ничуть в его почерневших радужках, в которые она впивалась недоуменным взглядом — вопросом: — Что, ещё раз? Его усмешка полоснула хлеще по её самообладанию, а он ещё и забрался всё же на покрывало, сперва только одним коленом, затем нависая над ней, оказываясь снова сверху. Непонятным рефлексом её ладонь тут же уткнулась ему в грудь — он перехватил её. За запястье прижал к постели над её головой. Ответил всё-таки, передразнивая: — «Ещё раз», — прежде чем закрепить свой ответ новым, отнимающим дыхание — и возможность протестовать — кусачим поцелуем. И она поддалась. Конечно же, поддалась. Не могла найти в себе силы отказаться: в животе снова тягуче шевельнулось теплом. Желанием. Как будто ей мало — серьезно? Ему мало уж точно. Господи… Господи, помилуй её душу. *** Хватило девчонку только на ещё один заход. И её ночнушка, и его штаны валялись где-то на полу, за пределами постели, на которой магла теперь была сверху. Стискивала коленями его бедра. Уже перестала двигаться, пытавшаяся отдышаться, как и Барти, уронивший лоб ей на плечо. Второй оргазм не такой взрывающий мозг, но всё равно режущий, пронзивший выжимающим силы экстазом и мягко укрывший следом этой дымкой умиротворения. Барти будто снова в стельку. Гладил маглу по позвонкам, наслаждался соединением прижатых друг к другу тел, уже без ненужных слоев одежды. Сидел бы так еще часами. Куда уж там. Магла сползла с него, аморфной кашей из костей и размякших мышц, забралась под одеяло, укрывшись им по подбородок, и отвернулась. Выдохлась. Сама виновата. Оставляет сначала лифчик в его ванной, потом шляется по его дому в одной ночнушке. Ещё и добила, когда слизала его кровь. Чем вообще думала? Барти с выдохом откинулся назад, убрал ладонью со лба уже высохшие и уже заново взмокшие пряди. Голову повернул к девчонке. Из-под одеяла выглядывала только эта белобрысая макушка. Растрепанные, разметавшиеся по наволочке завитки. Не особо-то колеблясь, он залез тоже под одеяло, очевидно, не чтобы прикрыться. Только чтобы подтащить маглу за талию ближе к себе, наплевав на её вялое возмущение: короткий звук недовольства, как когда тревожат спящего зверька. Вырываться она, так или иначе, не стала, наоборот, устроилась в этом плену, спиной вплотную к его груди, расслабилась. Дожили. Барти Крауч-младший, падкий на телячьи нежности. И засыпающая в его кровати голая магла. Нет бы гнать её куда-нибудь к себе. Не хотел. Ни малейшего желания избавляться и от ощущения разморенного, податливого тела в руках, и от самой этой идиотской привычки, всё время трогать её. Уткнулся носом в её волосы, уже совсем растратившие тот некогда насыщенный, въевшийся флер ладана. Ожидаемо. Сколько она уже порог церкви не переступала? Напоминание, что пора бы её возвращать. Сегодня вечером, наверное. Максимум завтра, но лучше бы, конечно, сегодня. Пока совсем мозги не растерял. Те прокипели усталостью уже до той степени, когда можно не пытать себя поиском оправданий, провалиться в эту слащавую безмятежность. Ту же, что была вчера. О чем, честно говоря, в памяти мало что отложилось. Только эта же мягкость, тепло, пустота в голове. И какая-то полуфилософская болтовня. С маглой невозможно по-другому, видимо. Только дай повод потрещать о возвышенном. О его душе. Сдалась она девчонке, эта душа. Или свою же совесть этим успокаивала? В этот раз обошлось без задушевных бесед. Маглу выключило. Дыхание углубилось, выровнялось, почти в такт его успокоившемуся сердцебиению. Смешная. Доверяла ему, без задней мысли отключаясь в руках Пожирателя Смерти. Прекрасно зная, что он пытал и убил кучу маглов, не только взрослых мужиков вроде её дяди, но и таких же беспомощных девочек, как она, её возраста и младше. А ещё вчера отказывалась. Барти проснулся тогда среди ночи, дезориентированный, по частям пытался восстановить хронологию событий, чтобы понять, как там очутился. Обрывочные воспоминания, выуженные из-под глыбы полуопьянения-полупохмелья, указывали на то, что рядом, по идее, должна бы оказаться магла — не оказалась. Пустая постель. Барти только фыркнул, мыслью, что не очень-то и хотелось. Брехня. Хотелось, безнадежный дурень, и то, как его большой палец всё скользил сейчас беспрерывными кругами по нежной коже, пока засыпал следом, — гадкое и нежеланное, но очевидное, Мерлин его побери, подтверждение. *** Девчонка пошевелилась, и его сон был недостаточно крепкий, чтобы не почувствовать. Не проснулся до конца, только сквозь полудрему различил, как тело рядом с ним заерзало, постаралось сдвинуть его руку. Опять бегство. Неугомонная. Барти просто прижал её сильнее. Что, наоборот, подстегнуло её рвение выпутаться. Заворочалась, пальцами обеих рук пыталась его отцепить или хоть немного сместить. От Барти требовался буквально самый минимум усилий. Продолжал спать. В конечном счете она всё-таки сдалась, преувеличенно тяжко выдохнула — и обратно головой на подушку. Ну вот и всё. По напряжению в её теле не было похоже, что собирается возвращаться в сон. Лежала, скованная, то ли с закрытыми глазами, то ли буравя стенку перед собой. Барти почти мог слышать, как текут по её извилинам мысли. Хотела что-то сказать? Не решалась? Долго не решалась. Он уже почти успел заснуть, когда прозвучало наконец-то, — отстраненно и очень тихо: — Меня замуж выдают. Как будто в пустоту, а не ему, неуверенная, услышит ли он вообще. Услышал, естественно. Пускай и пребывал уже на той грани, когда ещё пару секунд неподвижности — и вырубит. Если только хоть немного сдвинется или тем более что-нибудь скажет, спугнет этот наползающий сон, и потом по новой ловить, ждать, когда так же разморит. Так и застрял перед выбором, отвечать не отвечать. Открывать ли рот. Или забить, отключиться уже просто, поболтать потом. Если вспомнит, когда проснется. — За кого? — всё так же закрытыми глазами. — За сына миссис Шарп. Его смешок приглушило её волосами. Девчонка все равно услышала, или как минимум почувствовала, — проворчала: — Несмешно. Барти чуть поводил губами, насильно пытаясь убрать эту лезущую улыбку, заставить себя сохранять серьезность. Несмешно так несмешно. Да кого он обманывал… — И что, уже прям всерьез выдают? Выдавая явный дискомфорт от темы обсуждения — которую сама же и подняла, — магла снова немного поерзала под его рукой. — Последнее слово за Маттиасом. Ему решать, но он скорее согласится, чем нет. И тогда уже начнут всё готовить. — Пусть готовят, — сонно вздохнул он, не хватало бы ещё зевнуть. — Чем больше маглов в одном месте, тем лучше. На этот раз девчонка сдвинулась, чтобы посмотреть на него через плечо: он чувствовал, а не видел. По-прежнему не стремился выбираться из дремотного состояния. — Ты… о том, чтобы просто убить там всех? Надо же, уже понимает его с полуслова. Отвечать ничего не понадобилось. Его молчание и чуть изогнувшиеся губы, кажется, послужили ей более чем однозначным ответом. Девчонка зависла, ещё чуть-чуть помедлила, наверняка всё стараясь читать что-то по его лицу, и вернулась в прежнее положение, спиной к нему. Осмысливала? Не прельщала кровавая баня вместо свадьбы? Странно, что вообще поделилась с ним планами своей семейки. Разве это не то, чего ей хотелось бы? Стать послушной женушкой какого-нибудь магловского болвана, ходить вместе по воскресеньям в церковь, нарожать потомство, которое тоже можно отдать во служение Господу. Чтобы всё по заповедям её священной книжки, заковать себя ролью жены-матери. Подумаешь, выйти замуж за сына женщины, отравившей её собаку. Барти причинил магле намного больший моральный ущерб, и ничего, ей сегодня это не мешало. А там и вовсе всё будет благопристойно. Уже в браке, значит точно можно. Мысль за мыслью, одна другой мерзотнее. Реакция на всю эту перспективу, выпустить яд, хотя Барти должно быть плевать, кто там тянет к магле свои клешни. Не его собственность. Если хочет — пусть выходит. Если успеет до того, как Барти обезглавит секту и, соответственно, прикончит наконец свою же приманку. — Обещаешь? Теперь уже его веки приподнялись. И веки, и брови — удивлением, воткнувшимся в её затылок. Что обещать? — Устроить резню? — Прийти и забрать меня оттуда. Непривычная уязвимость в голосе, в этой просьбе, которая её саму же, похоже, смутила. Потому что почти сразу же добавилось: — Резня… на твое усмотрение. Барти моргнул. Как-то даже унизительно растерянно. Пьяной же вроде не была. И не спала, чтобы бормотать глупости во сне. Очень простая просьба, почти детская, «прийти и забрать», а по сути столько слоев под ней пролегало. Девчонка ведь понимает, что подразумевается под резней. Барти не собирается аккуратно выкашивать всех гостей и её незадачливого женишка, не тронув при этом её семью. Её отца, её мать, её братьев. И все равно просила. Требовала с него «обещание». Похитить её прямо из-под венца, как в каком-нибудь средневековье. Из него-то тот ещё принц. Он уткнулся снова носом в её волосы, скрывая ухмылку. — Ну, если резня на мое усмотрение, так уж и быть. — Слова задевали губами пряди. — Приду. Её плечи немного расслабились, и Барти не удержался от искушения провести по ним костяшкой. Очертить худой изгиб и спустить эту невидимую линию по руке. Сна как не бывало. После таких-то разговоров. Прийти и забрать. «Оттуда», но с оттенком «к себе» между строк. Одна фраза, а разбудила это поганое собственничество, потому что он хотел бы. Забрать к себе, чтобы ни один придурок, кроме него, не мог её трогать, уж тем более тот щенок-подпевала, что её мужем вознамерился стать. Лапать её на правах супруга. Управляемая этими тошнотворными мыслями, его ладонь отправилась гулять дальше по её телу. Стереть чужие — потенциальные, которых не было и не будет — прикосновения. Одной рукой она даже под одеялом — серьезно? — всё прятала обнаженную грудь. Барти мимолетно закатил глаза и просунул свою под её, чтобы самому накрыть, сжать эту мягкость, восхитительно-правильно лежащую в ладони. Услышал, как она тихо вздохнула. Чревато. Ему же каждый раз это как игра. Выудить из неё как можно больше звуков: если прозвучал вздох, то должен бы и стон. Барти повел ниже. Огладил хрупкие выступы ребер. Живот, который почти полностью помещался под его ладонью. Девчонка, тут же распознавая намерение, бессознательно положила руку поверх его. Не останавливая, но спрашивая — полуиздевкой: — Ты уймешься сегодня? Как у тебя ещё кости не ломит от?.. Не задавшейся, потому что даже не решилась назвать вещи своими именами. Осеклась и замолчала. — Да? — подначил он. — От чего? — От нагрузки. — Мне тридцать пять, а не семьдесят, — практически промурлыкал насмешливо ей в ухо и поймал губами её мочку. Ногти девчонки впились в его запястье, и он прижал её всем телом ближе к себе. Бедрами к бедрам, разводя её ноги ровно настолько, чтобы можно было между ними, смущенно сжатыми, протиснуть руку. Горячо. По-прежнему влажно, очень влажно после двух предыдущих раундов. Барти шумно выдохнул в её щеку, сам чувствуя прилив возбуждения, пока водил дразняще кончиками пальцев по всё ещё чувствительной коже. Девчонка уже и от этого дрогнула. Рефлекторно подалась назад, ещё больше вогнала себя спиной в его грудь. Лицом зарылась в подушку, глуша в ней стон. Но сама же двинулась бедрами навстречу его руке, впуская, когда его пальцы легко погрузились внутрь. Его подстрекало даже не только простое желание взять девчонку по третьему кругу, а сама идея, взять её сразу после вести о её свадьбе. Довести её до оргазма, зная, что она всего в шаге от замужества. Пока её несчастный жених сидит где-нибудь, тяготится думами о помолвке, может быть, колечко уже ищет поприличнее… И ход его мыслей, и размеренные движения пальцев прервали. Стуком в дверь. По нижней части двери, очевидно, на уровне эльфийского роста. Барти прикрыл глаза. Знает же, когда появиться. Её можно бы и прогнать, но Барти и так со вчерашнего дня ей на глаза не попадался. Переживает, вполне возможно. Без всякого желания убрав всё-таки руку, он с тяжелым вздохом отвалился от маглы на подушки. — Входи, Винки. Девчонка обернулась на него — испуганными глазами. А дверь уже начала открываться, поэтому эта гениальная не придумала ничего умнее, чем нырнуть с головой под одеяло. Ага. Уж этот маленький холм рядом с ним ни капли не вызывает подозрений. Барти же как ни в чем не бывало уткнулся локтем в подушку и подпер рукой голову, с самым непринужденным видом посмотрел на уже мнущуюся на пороге эльфийку. Взаправду взволнованную. — Винки правильно понимает, что ни хозяин, ни мисс сегодня так и не завтракали? Желудок, в котором переваривалось только антипохмельное зелье, действительно немного тянуло пустотой, но что поделать. Предпочел утоление одного голода другому. Барти кивнул. — А будут? — Было бы неплохо. — А мисс? Ну естественно, от зоркого эльфийского взгляда не ускользнули эти милые прятки. Свободной рукой Барти приподнял одеяло, чтобы взглянуть на мисс. Сжавшуюся там, чтобы стать ещё мельче, нервно прижимающую пальцы к губам, как будто была в ужасе от положения, в котором оказалась. Тем не менее — встретилась с ним своими большими растерянными глазами. И кивнула. Одеяло опустилось обратно. — Будет. Лицо эльфийки от его вердикта мгновенно просветлело. Тонкая рука потянулась к ручке, чтобы закрыть за собой дверь, перед этим не преминув сообщить: — Винки принесет сюда. Стоило ей исчезнуть, Барти лениво опустил ладонь на этот неподвижный холм, нащупывая бок, чтобы погладить сквозь одеяло. — Слышала, Руби? Никакого ответа. Заснула? Пальцы нашли её ребра и с силой вдавили между ними, вынуждая пискнуть и одернуться подальше. Не заснула. — Такой сервис, — продолжал он. — Кормят прямо в постели. Не то что в её семейном рабстве, где нужно наготавливать стол на всю семью с первыми лучами солнца. И скажешь после этого, что зло не соблазнительно. Одеяло заворочалось, и выглянула из-под него сперва макушка, а за ней хмурые брови и негодующие глаза. Заалевшие щеки. — Ты мог её не впускать. — Магла, хоть я и говорил, что эльфы не самые умные существа, но не безмозглые же. Винки уже целыми неделями тычет в него фактом, что хозяин наконец кого-то себе подыскал. Ничего нового этой красноречивой картиной она для себя не открыла. Сейчас наверняка пищит от счастья, пока любовно укладывает поднос тарелками. Чем бы продолжить словесную баталию, магла не нашлась и предпочла, прикрываясь одеялом, отползти на другой край кровати, чтобы подобрать с пола ночнушку. Бросила ему найденные там же его штаны, и Барти, удивительно сегодня сердобольный, пожалел её психику. Оделся тоже. Когда дверь открылась снова, Винки встретила уже куда более приличная обстановка. Барти лежал на боку, магла сидела, подложив под себя по-турецки ноги, и на вошедшую, сияющую довольством эльфийку старательно не смотрела, теребя в пальцах собственный край ночнушки. Комнату заполнил аромат, от которого желудок сжался ещё более жалобным нытьем. Тяжелый поднос вогрузился на край изрядно помятой постели. — Спасибо, Винки, — поблагодарила девчонка. — Винки рада служить. И, низко поклонившись, бросив заговорщический, всезнающий взгляд на маглу — Барти тут вообще не существует? — ускользнула поскорее за дверь, которую мягко притворила за собой. На подносе — аккуратный, прямо-таки уж совсем домашний завтрак. Жареный бекон, омлет, золотистые тосты треугольниками, ломтики сыра, миски с джемом, маслом и янтарным медом. Обилие фруктов. Небольшой чайник и две чашки к нему. Девчонка потянулась к тарелкам первая, взяла один тост, самый крошечный, скромно намазала его тончайшей, полупрозрачной прослойкой джема. Откусила, подставляя ладонь, чтобы не накрошить. Барти с усмешкой взял другой, куда более щедро покрыл его густым джемовым слоем, так, что едва не стекало с поджаренных бортов. И сунул ей, забрав у неё её надкусанный, тщедушный кусок. Она растерянно застыла. — Ешь нормально, — ответил он на её вопросительный взгляд, проделывая те же манипуляции с изъятым тостом. — Я не разорюсь. Пусть хоть здесь наедает себе какое-то мясо на костях. Удивительно, как ветер на улице не сносит. Возмущаться девчонка не решилась, только неуверенно глянула на него и всё же принялась за врученную ей еду. Барти тоже откусил от своего, краденого у неё, тоста. — Можно нескромный вопрос? — начала она только спустя пару минут, вытирая о салфетку пальцы, когда доела первый кусок. Барти поднял бровь. — Удиви. — Откуда у тебя деньги? Что ни прием пищи, то пиршество. Если для неё это — пиршество, то заглянула бы в особняк к Розье и ей подобным, когда буржуи там трапезничают. Хмыкнув своим мыслям, Барти оторвал от увесистой виноградной грозди одну ягоду, закинул в рот. Магла развернула мысль: — Это колдовство или Антихрист тебе платит за службу? — Еда из ниоткуда не наколдовывается. И нет, Антихрист мне пока не платит. Будет, когда отвоют Британию и доберутся до запасов министерской казны. Одна из многих причин для безработных Пожирателей Смерти вроде Барти, чтобы добить уже Орден и превратить свое клеймо слуги Темного Лорда в официальную, почитаемую обществом должность. — Пока пользуюсь оставшимся семейным состоянием, — продолжил Барти. Девчонка взяла чайник, чтобы наполнить обе чашки. — Или выигрываю в карты. Или на ставках, когда решаем, кто из жертв выживет последним. Летом, кстати, ставил на тебя. Помнишь? Её рука дрогнула, едва не пролив кипяток мимо посуды. Помнит. Барти ухмыльнулся. — Проницательно, — пробормотала она, и он подобрал свою чашку, задержал у губ, чтобы сперва заметить: — Оказывается, знаю толк в маглах. Ту деталь, что он поставил на «блондиночку» отчасти из-за того, что рыжую Рабастан тогда уже застолбил, он оставил при себе. — Бывает ещё, если врываемся к кому-нибудь позажиточнее, можем умыкнуть ваши магловские фунты. Те, кто не замарал ещё репутацию, потом обменивает их на нашу валюту, и делим между собой. Это редкость, впрочем. Гоблины — не дураки, и с такими махинациями лучше не частить. Не было абсолютно никакого смысла в том, чтобы настолько приоткрывать магле завесу в магический мир, но что-то в подобном совместном завтраке к этому располагало. Девчонка слушала молча, намазывая следующий тост маслом, теперь уже не с той жалкой экономностью. Притихла и как будто несколько посмурнела. Из-за воспоминания о мертвой кузине, её саму чуть не зарезавшей, или из-за мысли о бедных богачах, которых обкрадывают маньяки? — Не так себе представляла мой заработок? Думала, вышиваю крестиком и продаю? Ест сейчас продукты, купленные на кровавые деньги. Даже аппетит, кажется, не пропал. Жевала себе спокойно, не спешила отвечать. — Нет, — произнесла она всё-таки, когда проглотила. — На вышивках особо не заработаешь. Такая серьезность в этом заявлении, как будто это правда могло быть рассматриваемой опцией. А он ещё что-то думал о табличке к своему сарказму? Вот кому действительно нужно носить с собой листок с подсказками. Их заменила последующая, ещё более нелепая реплика: — Другое дело, если бы ты вязал. Барти фыркнул, отвел взгляд в сторону. Да, спасибо за совет. — Научишь? Губы девчонки, к которым она снова потянула хлеб с маслом, изогнулись чем-то похожим на… ого, надо же. На усмешку. — Вот и причина не убивать меня после того, как найдем культиста. Удобно она устроилась. Фантастическая картина того, как он по-магловски вяжет что-нибудь, похоже, девчонку очень позабавила, всё посмеивалась, кусая тост, и Барти не удержался, тоже рассмеявшись. Не только потому что и впрямь смешно, но и попросту зараженный этим её весельем. Весельем, не свойственным ей совсем. Он не уверен, что вообще хоть раз за эти месяцы слышал бы её смех или видел бы на её вечно серьезном, угрюмом лице банальную улыбку. Обращенную ему, во всяком случае. Сейчас его взгляд прошелся по ней более внимательно, чем обычно. Завтракала в своей помятой ночнушке. Светлые кудри рассыпаны беспорядочно по плечам. Кожа, обычно бледная, уже более здорового оттенка, да даже губы, чаще сухие и тусклые, обрели нежно-розоватый подтон. Не такие красные и припухшие, как когда он искусал их в ванной, но всё ещё хранившие эту легкую налитость кровью. Тени под глазами поубавили в синеве. И в самих глазах — блеск, делающий их поживее. Да уж. Отсутствие семейки под боком, разнообразная еда, отдых, худо-бедно адекватный сон и хороший секс творили чудеса. Засмотревшись, Барти поймал вдруг мысль, что, пожалуй, всё-таки не сегодня. Вернет её не сегодня. Завтра. Главное, не подумать бы так и завтра тоже.