Глава XXXI. Ни один пророк не бывает принят

И Он сказал: истинно говорю вам: ни один пророк не бывает принят в отечестве своем.

(Лк. 4:24)

Хрустели то ли ветки под ногами, то ли чужие кости. Вопли уже стихали. Амбар догорал вдалеке, огненным пятном, пускающим в темное небо клубы черного, искрящегося дыма. Жалкий клочок фениксовцев оттуда выкурили подчистую: разбежались по лесной окраине развороченным осиным гнездом. Уже почти перебиты. И они, и их смехотворное подкрепление — подкреплением Пожирателей, выдернутых на ночь глядя. Ещё час назад отдыхавший с чистой совестью в постели, сейчас Барти гулял между деревьями, блекло подсвеченными рыжизной далекого пламени. Следовал за хромающим чучелом, петляющим в попытке доковылять до границы антитрансгрессионных чар. — Не в ту сторону, — решил он всё же подать голос, чтобы мальчишка дернулся и обернулся. Глазища, уставившиеся на Барти, — огромные, перепуганные и потихоньку стекленеющие. Лицо посерело оттенком пепла: ладонь отчаянно зажимала живот, из которого сочилась кровь. Продырявил уже кто-то. И не добил. Одни неучи кругом. Всего лишь вялый толчок палочкой в плечо, и фениксовец споткнулся, впечатался спиной в дерево. — Пожалуйста, — промямлили дрожащие губы. — Пожалуйста, я… я не… я ничего не знаю… В этом-то и проблема. Знал бы что-нибудь полезное — не убили бы сейчас, а отправили бы на стол палачей, выуживающих информацию. Или прямиком под легилименцию к Темному Лорду. Этого даже на опыты не отдашь, магии в нем — с пригоршню, иначе дал бы более приличный отпор. Даже палочки в руках не было, посеял где-то? Очень… печальная картина. — Тш-ш, — сочувственно, успокаивающе протянул Барти. Чтобы заткнулся. Мальчишка заглотнул очередной кусок воздуха, насыщенного гарью. Блеск надежды в глазах. Кто-то завизжал в лесу, и Барти выдержал паузу, ещё немного подождал, чтобы крик замолк. Чтобы отчетливее услышать. Этот хриплый стон, когда Барти резким ударом всадил руку прямо в рану, откликнувшуюся чавкающим звуком, как если бы угодил случайно ботинком в болото. Плоть встретила горячим сопротивлением, жгла даже через перчатку. Запах крови сразу ударил в нос сильнее — густой, сладковатый, тёплый. Барти углубился внутрь, чувствуя, как стискивают со всех сторон органы и лопаются ткани: влажно и вязко, с липкостью рвущейся мокрой тряпки. Фениксовец даже не кричал. Только булькающий звук из глотки, кровь, собирающаяся в уголке рта. Расширившимися от ужаса глазами впивался в лицо Барти — спокойное, с легким налетом любопытства, — пока рука шарила в теле, ища на ощупь плотные, упругие петли. Нашел. Пальцы сжались крепче и потянули наружу. Внутренности неторопливо потянулись за рукой, брызжа кровью на мантию и пожухлую траву под ногами. Кишки тянулись скользкими, блестящими змеями, изо рта хлынула пена, вздуваясь розоватыми пузырями. Испачкать лицо было бы не очень приятно — вот когда уже начнет почаще носить маску? — поэтому Барти отступил назад, на один расслабленный шаг, не выпуская болтающуюся в воздухе горячую петлю кишок. Мог бы убить бедолагу магией. Конечно, мог. Но руки зудели — нехваткой кровопролития в буднях. Теплая мягкость дрожащих внутренностей усмиряла ломку. Ноги дергающегося в конвульсиях фениксовца начали съезжать по сырой от вечерней росы земле. Тело сползло по стволу, всё ещё висящее на вытащенных внутренностях, как привязанный скот. Барти равнодушно отпустил. Кишки шлепнулись безобразной массой, липкой и дымящейся: разница в температурах взмывалась паром в осенний мороз. Мальчишка всё сотрясался, грудь подрагивала, выдавливая остатки воздуха из опустевших легких. Пара секунд и всё, не жилец. — Какой же ты всё-таки маньяк, Крауч. Причард-то здесь откуда взялся? В стороне, прислонившийся вальяжно плечом к дереву, наблюдал. — Подхожу к заданию с энтузиазмом, — повел плечом Барти, вытирая склизкую перчатку о кору. — Чего о тебе не сказать. Опять стоишь ворчишь, вместо того чтобы заняться делом? — Имею право. Не тебя же выдернули из женской постели. О, Причард. Знал бы ты. Никого Барти не трогал, лежал с маглой рядом, почитывал книжки. Спросила опять этим умилительным «куда ты?», когда он в спешке принялся за сборы. Поймала взглядом змею, извивающуюся на его предплечье, и его «ну, магла, не ревнуй» хватило, чтобы вопросов она больше не задавала. Хотелось бы чем-нибудь парировать, но лес разрезало лучом, едва Причарда не зацепившим: тот одернулся в сторону. Между деревьями сверкнула пожирательская маска. Селвин. Палочка направлена вроде бы на Причарда — на деле на орденовца, притаившегося в темноте, но тут же давшего отпор взаимным проклятьем, просвистевшим в дюйме от шрамированной преграды. — Совсем охренели, — прошипел Причард, отойдя на всякий случай подальше. — Не принимай на свой счет, Селвин у нас любит палить по своим же. Барти не злопамятный. Но кинутое в него Селвином тело дружка той рыжей помнит хорошо. Дуэль тем временем, к счастью, сдвинулась чуть вбок. Орденовец всё не сдавался, хотя бежать бы со всех ног, видя сразу трех Пожирателей, лишь один из которых не ленился сейчас сыпать проклятьями. Барти не вступал исключительно из солидарности: не отнимать же улов. Но обмен заклинаниями оборвался. Передышка. Спровоцированная фениксовцем, и Барти на месте Селвина эту заминку бы как раз и использовал, но Селвин тоже прекратил. Поджидал. Когда вражеская палочка снова вскинется, чтобы вычертить руну? Собственно, да. Так и произошло. Отзеркаливая соперника, мигом поднял свою — и опередил, забирая возможность как пальнуть, так и выставить щит. Тело рухнуло в кусты. — Поаккуратнее не мог? — адресовал Причард свое недовольство уже непосредственно вредителю, когда тот снял маску. — Спасибо бы сказал. На кого, ты думаешь, тот недоумок целил из засады? — А, то есть тут стоит Барти Крауч, которого каждый второй прирезать мечтает, а стреляли бы по мне? Как славно. Как я люблю эту службу… — Причард, — едва не выплюнул Селвин, неожиданно подотпуская вожжи своих обычных снобских замашек. — Ты так задрал ныть, честное слово. Выбранное слово — ныть — отпечаталось в глазах Причарда каким-то, надо же, намеком на злость. Не той карикатурной обидой, забавно уязвленной гордостью, как когда в пабах — порядком исключения — ему отказывают ведьмы, а сжатой челюстью, холодным блеском в глазах. Вкупе с этим шрамом, на который далекое пламя пожара бросало красноватые блики, картина… непривычная. Опуская взгляд, Причард усмехнулся, каким-то хриплым надрывом в смешке, и уже не ворчливым, а куда более серьезным тоном завел пластинку: — Иногда думаю, что один задаюсь вопросом к организованности этих наших рейдов. Кто куда, каждый сам за себя. Отправляют псами, грызть глотки, кто как хочет. Хотя даже у зверья есть вожак, который присматривает за стаей, а тут — дохнем, как мухи, всем по боку. — Мы на войне, — прохладные нотки прорезались и у Селвина. — Что-то не нравится — иди пожалуйся Лорду. — Такой ты лицемер, знаешь. Намек о том, что Селвины — одни из главных крысоватых? На ряду с Малфоями и Эйвери, кто от войны, Первой магической, первыми же и открестился. Только подбросило топлива в перебранку, непонятно с какого перепугу начавшуюся. Раздраженные взгляды этих двоих сцепились, и Причард добавил, отчетливо проговаривая: — Я уж как-нибудь сам разберусь, на мой счет не переживай. Вот это коктейль в свежем лесном воздухе. Металл, кислота, сладость гнили от выпотрошенного орденовца рядом, и теперь — это молчаливое зубоскальство. Барти что-то пропустил? Что за внезапный сбой в приятельской компании? Как будто только-только о нем вспомнивший, Причард посмотрел на него вдруг, и долго смотрел, выглядывая что-то в лице, и опомнился. Такую-то тираду зачитывать при одном из наиболее преданных Лорду подопечных. Выдох — успокоить нервы. Сам жалел, что сорвался? По-другому и не назовешь, Барти сейчас, кажется, впервые застал, чтобы этот проныра-газетчик приоткрыл лаз в свою черепушку. Бурчать — одно, все в той или иной мере могут побрюзжать, но чтобы всерьез вывалить «вопрос к организованности»… — Ладно, — поднял Причард примиряюще ладони. Шаг спиной от них. — Развлекайтесь. Развернулся и пошел не пойми куда, в гущу темноты, оставляя Барти, Селвина, два трупа и грызущий недоумением осадок. Тишину, в которой они вдвоем смотрели ему в спину, пока совсем не скрылся за деревьями. — И что это сейчас было? — первым озвучил Барти повисший между ними вопрос. — Кто бы знал. *** Домой Барти вернулся сильно за полночь. Свет, очевидно, уже не горел. Кинув и мантию, и перчатки в стирку, он, изрядно подвымотанный, поднялся сразу наверх — сперва в свою спальню. Мало ли? Нет, там маглы не оказалось. Оказалась в гостевой. Не захотела спать у него? Или не была уверена, что можно без его ведома? Ночник выключен, только настенные светильники из коридора роняли внутрь кривой прямоугольник света, и оттого в полумраке едва-едва угадывался силуэт на кровати. Барти неспешно подошел ближе. Не чтобы поглазеть на спящую маглу, Мерлин упаси. Поставить на тумбочку мелкую склянку, со знакомым ей уже содержимым. Противозачаточное. Прихваченное в магазине по пути, благо торгаши в Лютном были преимущественно ночными существами. На этот раз без записки. Сама додумается, что зелье надо снова выпить, уж наплодить полукровок явно не входило ни в его, ни в её планы на жизнь. Если даже опустить, что отпрыск от маглы — само по себе нечто мало вообразимое и явно сулящее стать последним гвоздем в крышку его гроба… уж родителем становиться он точно никогда желанием не горел. И отцовский пример перед глазами так себе, и ответственность эта ему ни к черту. Пусть плодятся аристократы, которым кровь из носу нужно передавать свое неисчерпаемое наследство вместе с фамилией. Да и один Салазар знает, сколько травм Барти нанес бы этому бедному чаду по одному только факту своего существования и своей работенки. Глаза быстро привыкали к полумраку, отчетливее прорезалась обстановка комнаты, и взгляд сам собой притянулся всё же к магле. Крепко спящей. Не подозревала о ночном госте в его собственном доме. Ночнушка на плече съехала, обнажая и его, и контур острых ключиц, ещё и голубоватая венка на шее уязвимо открыта из-за чуть повернутой вбок головы. Тонкая, бледная нога выбилась из-под одеяла, голой ступней путаясь в простыни. Явно ворочалась до его прихода. Сейчас только слегка морщила лоб во сне. Брови, выглядывающие из-под встрепанной челки, сдвинулись к переносице, и пальцы руки, откинутой на подушку, подрагивали. Что ей там подсознание накидывает? Секта, ублюдок-культист? Или милое семейство? А может, он? Или это уже всё, пройденный этап их отношений? Даже жалко. Совсем недолго промучилась от присутствия загадочного маньяка в кошмарах. Уперевшись одной рукой в изголовье кровати, Барти немного к ней наклонился. Увы, в спящий разум легилименцией не залезть, чтобы подсмотреть, что там сейчас творится в белобрысой магловской голове. Вместо этого Барти большим пальцем просто тронул светлую бровь. Медленно провел вдоль, разглаживая эту хмурость. Её лоб дрогнул. Взаправду от этого пустякового действия распрямился выражением покоя. Кончики других пальцев задевали поневоле её скулу, что Барти и не заметил бы, если бы девчонка сама, сквозь сон, не повернула чуть голову, ещё больше приникая лицом к его руке. Той, что буквально пару часов назад тонула в горячих внутренностях, вытаскивая их наружу. Одернуть бы, но дернулся только уголок его губ. Совсем уже ручная стала. Барти задержал ладонь ещё немного, прежде чем убрать. Девчонка почти сразу, всё не просыпаясь, шумно вздохнула и перевернулась на бок, щекой прижавшись к подушке. Утерю одного тепла компенсировала другим. Беспомощная и хрупкая, как все те беспомощные-хрупкие, которых он всегда рубил, не задумавшись дважды. Обычно он не утруждался размышлениями, понимая, что это то ещё гнилое место, в котором мало приятного застрять, но, наверное, стоило заранее догадаться, как он влипнет. Когда уже четыре года все дни напоминают один, одни и те же лица, одна и та кровавая рутина, появление настолько яркого — религиозного, взбалмошного и непредсказуемого — пятна, так прочно укрепившегося в буднях, не могло пройти без последствий. Сложно не привыкнуть. Не… привязаться? Ой, нет. Нет и нет. Не туда понесло. Как и думал, лучше к этому болоту даже краем мысли не подступать. Мало ли какой гнойник вылезет наружу, если продолжить рыть в себе. Его почти замутило. Тело физически отторгало подобную ересь, и Барти качнул головой, как обжегшись, отступил от кровати. Глянул ещё раз на маглу, фыркнул и пошел к двери, подальше и от неё, и от своей же неудачной попытки в самокопание. *** Утро началось после полудня. Неудивительно, что девчонку он, после душа и перекуса, застал уже бодрствующей: сидела в гостиной, заняв горизонтально практически весь диван. Совсем уже приживающийся к интерьеру элемент его жилища. Барти открыл ранее выуженную из холодильника бутылку эля, сделал глоток. Звук привлек её внимание, но кратковременное — беглый взгляд, прежде чем вернуться обратно в книжку, которую читала. Как и не было вчера никакого постельного марафона. Скромность во плоти. Выбрав себе тоже, что почитать, из того стащенного у Лестрейнджа набора, Барти поставил бутылку на столик. Свободных мест много, садись куда угодно, кресла пустуют… излюбленный им диван казался заманчивее, несмотря на то, что уже оккупирован. Не проблема. Одной рукой Барти поднял вытянутые ноги маглы, и она, вздрогнувшая, решившая, что он намеревался их беспардонно скинуть, сдвинулась, чтобы сама их убрать. Барти удержал и, усевшись, положил их себе на колени. Поверх — книгу, как на подставку. Девчонка замерла то ли в напряжении, то ли просто в удивлении. Неловко пошевелилась. Брыкаться и отодвигаться не стала. Но спросила: — Удобно? — когда он уже невозмутимо раскрывал книгу. — Вполне. Чуть качнул коленом, на которой лежала её нога, проверяя, не сдернет ли всё-таки. Не-а. Говорил же. Ручная. Так вникать в некроманщину поприятнее. С маглой под боком и элем, который Барти потягивал, согревая грудную клетку легким градусом. Успел выпить только треть, когда девчонка, не отвлекаясь от книги, начала вдруг: — Я порой думаю, — сделала паузу, будто взвешивала, продолжать или не стоит, — раз уж колдуны не регенерируют сверхъестественным образом… то и убитые клетки мозга у них так сразу не восстанавливаются? К чему она это вообще, Барти понял, только когда словил её взгляд на бутылке, которую уже поднес к этому моменту ко рту. Не отпивал, промедлил пару секунд, не сводя с девчонки глаз. Всё же сделал глоток. Облизнул сладковатые губы и уже после этого ответил: — Магла, по-моему, ты всё больше хамеешь. Её не покоробило. Невозмутимо — почти невинно — приподняла брови. — Сломаешь мне пальцы? Нет, всё-таки в край охамела. Пальцы ломать было вариантом уже избитым. Для них больше не пригодным. Барти просто ущипнул её побольнее за икру, так, что она зашипела, лягнулась и пнула его взамен пяткой по колену. Рассмеявшись, он отпил снова, только вот вкус уже не подслащивал язык, а наоборот, вяз горчинкой. Чтоб её. Мотнул раздраженно головой и убрал бутылку на столик. Оставлена горестно недопитой. Убитые клетки мозга, бла-бла-бла… В любом случае, этой крупицы опьянения, еле-еле ощущающегося, хватило, чтобы с час ещё просидеть смиренно за чтением. Одной рукой переворачивал страницы, другую, освобожденную от эля, положил на ногу девчонки, большим пальцем поглаживал косточку на худой щиколотке. Иногда заходил повыше, за границу носка, чтобы коснуться голой кожи. Девчонка терпела. Не выпендривалась, спряталась в книжку, вовсе виду не подавала, что его руку чувствует, как будто каждый день маньяки трогают. Ну, по сути уже да. Каждый день. Барти повел бы руку выше, но тогда о чтении опять придется забыть. До ночи, а может и до утра. Поэтому держал себя в узде. Не наглел. Даже и не заметил бы, сколько времени в этой целомудренной идиллии прошло, если бы магла не поглядывала постоянно на часы, цепляя и его внимание к ним тоже. Такая зацикленность на времени объяснилась в итоге одним неуверенным, почти смущенным вопросом: — Ты сможешь переместить меня к церкви до шести? — Так не терпится домой? И кормят здесь, и ублажают, даже мало-мальски не пытают, а всё рвется в родную обитель домашнего насилия. Магла уколола его за издевку недовольным взглядом. — Я бы хотела успеть на вечернюю службу, — оправдалась она. Не то чтобы Барти сильно разбирался в их религиозном порядке, но разве те у них не по воскресеньям… — Сегодня суббота. — И День всех святых. Уже? Серьезно, первое ноября? И «уже», и «всего лишь», удивляло в равной степени. То есть с их знаменательных посиделок на его день рождения прошла всего неделя. По ощущениям как другая жизнь. Это если умолчать, насколько эта жизнь другая по сравнению с месяцем назад. Или тем более двумя. Как мало времени, оказывается, нужно, чтобы из одного из наиболее опасных лордовских псов превратиться в размазню, устроившую из своего дома приют для бедных и обездоленных. В конечном счете девчонка отправилась наверх, собирать свои скромные пожитки, чтобы позднее Винки аккуратно перенесла их обратно в магловскую лачугу, как если бы беглянка и не пропадала никуда. Барти за это время дочитал параграф, разумеется, не давший ему примерно ничего — удивительно ли? — и сам переоделся в мантию, предварительно отстиранную магией от крови и чужих внутренностей. Полшестого, очень пунктуально, уже стояли вдвоем на церковном кладбище. Сюда Барти чаще всего и трансгрессировал, в его редкие визиты, потому что это наиболее укромное от лишних глаз место. Общипанные морозом деревья нависали низко, переплетались сухими кронами, превращая задний двор в замкнутый природный шатер. Фонарный свет через эту сетку ветвей сюда почти не пробивался, просачивался клочками и ложился бледными пятнами на кривые надгробия и кресты. Стена угрюмой громады с этой стороны тоже не освещенная. Безоконная и глухая. Уходила в вечернюю темноту, где тускло блестели от осенней влаги только швы кирпичной кладки да вырисовывались силуэтами вылизанные могильные камни. Мило, в общем. Самое то для последнего свидания с маглой, прежде чем она отправится дальше горбатиться во имя служения Богу. Она не спешила. Стояла, разглядывала молча тоскливый пейзаж, держала руки в карманах куртки. Храбрости набиралась перед походом внутрь? Или подольше с ним побыть? Даже вздохнула уже было, открыла рот, явно что-то сказать. И закрыла. Нахмурилась, помотала головой, направилась к церкви. Барти и кинуть в спину какую-нибудь шутку не успел, про отсутствие благодарности за четырехдневный курорт или что-нибудь в этом духе. Пара шагов — и уже остановилась. У неё там в голове тараканы потасовкой балуются? Сражаются за руль? Неясно, какой особо проворный таракан отвоевал в итоге себе власть, но магла развернулась вдруг резко, шагнула к нему и ухватила пальцами ворот его мантии. Рывком потянула на себя, заставляя от неожиданности поддаться. Наклониться. Лица сцепились ударом. Без колебаний, требовательно, вгрызаясь укусом в его рот, расплывшийся в ухмылке. Ну, его дважды просить не нужно. Дернул маглу вбок, её ботинки поехали по сырой земле, и прежде чем поскользнулась бы, уже оказалась впечатана в ближайшее дерево его телом. Шершавая кора заскребла по её скрипнувшей куртке, руки перебрались на его плечи, чтобы ещё ближе привлечь к себе. Ладонью в перчатке он обхватил её челюсть, надавливая на щеки, раскрыл её губы силой. Языком вломился внутрь. Обвел ряд зубов, пробрался вглубь к её языку. Девчонка захлебнулась вздохом. Поддалась. Хоть и спровоцировала первая, ритм диктовал Барти, агрессивный, грязный, такой, что влажную кожу губ резало ледяным воздухом и тут же опаляло, согревало жарким контрастом. Черт знает, когда в следующий раз пересекутся. Ему какое-то время лучше к ней не лезть, рядом не появляться, чтобы выманить наконец секту, поэтому сейчас наверстывал всё заведомо упущенное наперед. Поглощал, вбирал её сбитое дыхание, загонял поглубже в легкие. Стянув одну перчатку и сунув в карман, Барти дернул молнию её куртки. Расстегнул, нырнул рукой внутрь. Вытащил из-за пояса юбки её свитер, подлез под ткань, чтобы добраться до горячей кожи поясницы. Ещё один её шумный выдох. Выгнулась ему навстречу, и губами упрямо возвращала каждое движение, толкалась языком к его собственному, как дралась за пространство в своем рту. Кусалась. Забавная. Барти давил её натиском, на грани жестокости, соскользнул ладонями к её бедрам, крепко сжимая, вжимая в себя. Магла едва держалась сама на ногах, висла на нем своим щуплым, миниатюрным телом. Весь её мизерный вес в его руках. Пальцами вплеталась в его волосы, тянула на себя, к себе, ближе и ближе, чтобы ни на полудюйм не отстранялся. О, жаль здесь нет окон. Преподобному бы не помешало полюбоваться, чем занимается его умница-дочь под деревом среди могил. На освещенной территории — опять. И с кем. Ту мелодраму в магловской гостиной он Обливиэйтом стер, но не предшествующие тому переглядки в церкви. Барти не прекращал, пока разогнавшаяся кровь не начала собираться внизу живота тугим клубком возбуждения. Не лучшее время. Цепанув напоследок её губу, чуть отстранился, не выпрямился, но хоть отлип от её рта, ладонью от её тела, переместил руку на дерево над её головой. — Ты, кажется, торопилась на службу. Дыхание сплеталось в общий морозный пар, вьющийся у лиц. На её щеках — отпечаток румянца. То ли из-за холода, то ли из-за Барти. Магла прикусила раскрасневшуюся, припухшую, замученную его зубами губу, явно не упрощая ему задачу её отпустить. Чуть кивнула. — Иди. Пока не передумал. Утащит так обратно к себе и больше не выпустит. Её руки всё ещё у него в волосах. Не торопились распутаться, убраться к чертям. Наоборот, погладила слегка пальцами, осыпая затылок мурашками, а после поправила, вернула в прежний вид растрепанные ей же пряди. Спустила ладони на его плечи, по-прежнему вздымающиеся. Он тем временем лениво вытащил у неё из кудрей мелкий кусок коры, оторвавшийся от ствола за её копной. И еще один. Очень благопристойный вид для посещения Господней дыры. Устыдившись всё же, девчонка опустила голову, неловко заправила обратно свитер понадежнее и, пошатнувшись слегка, юркнула из западни. Уже не смотря на него, не очень твердо направилась к церкви. Барти развернулся и расслабленно привалился спиной к освободившемуся дереву. Засунул руки в карманы мантии, пока провожал её взглядом. Думал, даже не оглянется. Оглянулась — на полпути. Через плечо, быстро и будто случайно, мимолетным взглядом. Проверяла, не трансгрессировал ли уже? И на углу. Прежде чем завернуть, притормозила, посмотрела ещё раз. Уже дольше. Дождавшись, когда всё-таки шагнет за поворот и исчезнет, Барти с усмешкой прислонился затылком к стволу. Закусил всё ещё ноющую от её зубов губу. Всё, Крауч. Приходи в себя. Он хотел бы. Но вместо этого — пакостный осадок, перебивающий даже этот постепенно утихающий в крови жар. Не из-за того даже, что отпустил девчонку. Черт с ней. Её всегда можно отыскать, если вдруг соскучится по её выходкам. Просто что-то очень не нравилось ему смутное понимание, что её семейке наверняка хватит всего дня, чтобы задушить всю выстраданную его усилиями живость. Потушить этот блеск в глазах, что было, в конце концов, его правом. Рано или поздно. Никуда от этого не денется, хочет не хочет. Ему придется. Превратить эти живые голубые глаза в стекляшки, как у любого другого магловского трупа. *** — Сегодня мы чтим Святых — тех, кто был, как мы, из плоти и крови. Тех, кто знал и слабость, и страдание, и искушение. Однако они сделали свой выбор, приняли крест и пронесли его до конца. Благодаря акустике высоких церковных сводов этот твердый голос — голос её отца, стоящего на возвышении алтарной части, — звучно разносился по всему нефу. Не требовалось даже повышать тон, чтобы слышал каждый прихожанин. Их собралось на скамейках достаточно, чтобы среди них затеряться. Руки кротко сложены поверх снятой, аккуратно свернутой и лежащей на коленях куртки. Прямая спина. Спокойный взгляд на отца. В груди совсем не спокойно. Для этого и нужен был тот последний перед уходом поцелуй. Набраться смелости. Украсть у колдуна эту храбрость, губами захватить немного его вечной развязности. Напомнить себе, что она уже не та безропотная девочка, боящаяся лишнего слова. — Их пример — не далекая легенда и не забытая страница, а призыв. Вера святых — это не исключительность. Стойкость, заключенная в простоте. Они жили и умирали, не отрекаясь, и этим оставили нам завет. Каждый из нас, в малых поступках и великих искушениях, несёт то же звание. Свободная сутана преподобного Бенедикта белела в полумраке, золотая сто́ла спадала с плеч мягкой линией. Отливала светом от лампад вокруг него. Ткань легкая, струящаяся, вторила каждому его сдержанному, плавному движению, каждому шагу вдоль возвышения. Он редко стоял на одном месте. Напоминал, что такой же живой человек, как вся его паства, в то время как тоном голоса, наоборот, походил скорее на обожествленное существо. Посланник Всевышнего. Четыре дня назад кричащий от боли на полу своей же гостиной. — День всех святых — это напоминание нам, живущим: никто из нас не забыт. — Его пронзительный взгляд обводил собравшихся. — Ни один подвиг верности Богу, ни одна жертва, ни одно страдание во имя… И вдруг — надлом, сбой. Голос, прежде уверенный, этот его возвышенный тембр, дрогнул соскользнувшей струной. Дрогнул взгляд. Никогда в жизни, на памяти Софии, отец не запинался во время проповеди. Его речь всегда текла беспрерывным, льющимся прямо в душу потоком. Но та оступилась, замкнулась. Из-за того, как пересеклись друг с другом две пары голубых глаз. Через всю церковь, выцепил взглядом её, растворенную среди полутемени нефа и прочих слушателей. Свою блудную дочь, прямо как в евангельской притче. Вернулась. Всего-то лишь несколько дней её отсутствия, а словно месяцы или годы. Всего-то лишь пара секунд этого молчания, а словно вечность тишины, и все люди вокруг слились в бессмысленный тусклый фон. Не более чем церковные декорации, на время столкновения взглядов отца и дочери. А в ребрах дрожь, и от напряжения, и от чего-то более неправильного. Ядовитого. От понимания, что София может его выбить из равновесия такой мелочью, как попросту мелькнуть в поле зрения. Исчезла призраком из отчего дома и таким же призраком появилась в церкви. Отец не позволил себе чересчур затянуть неловкую тишину. Отвел глаза и, как ни в чем не бывало, продолжил с оборванной точки: — Ни одно страдание во имя истины не пропадает бесследно. Господь записывает всё в Книгу Жизни, и даже самые малые, незаметные для мира дела веры — велики в Его глазах. — Он сделал паузу. Давящую. — Но горе тем, чьи имена там не будут найдены. Кто отрекся от Христа и продал себя тьме. Их ждёт не свет, но пропасть. Не память — забвение. Разумеется. Могло ли обойтись без напоминания о том, на что София себя подписала? Ждет ли забвение её, если, даже падая в пропасть, от Христа она не отрекается? Записана ли её душа в Книгу Жизни или зачеркнута давным-давно? Или то записывается, то вычеркивается, и вся страница, посвященная ей, сплошь в хаосе перечеркнутого и заново вписанного имени? — Сегодня мы благодарим Бога за всех, кто дошел до конца пути веры. Молимся, чтобы и мы однажды оказались в их числе. И по своей силе, и по благодати, которую Он дает каждому, кто остается верным. Еще один взгляд на прихожан. Еще раз — задержавшись на одной конкретной прихожанке, пока говорил заключительные слова: — Слава Господу за святых Его. Слава Ему за надежду и свет, который не угасает. Отец перекрестился, и остальные последовали его примеру. София не исключение. Не обрывая этот зрительный контакт, разделенный расстоянием, плавно коснулась лба, груди, плеч. На мгновение воцарилось безмолвие, густое и тяжелое, а затем поднялся хор для литании всем Святым. Зашуршали одеяния и партитуры, растянулись под сводами первые ноты. Зазвучала музыка. Голоса теноров и альтов перекликались с сопрано, имена святых звучали цепью, один за другим. Все прихожане глухо вторили после каждого имени: молись о нас. Пресвятая Троица, пресвятая Мария… святой Авраам… святая Агнесса… святой… Да уж. Святой Августин. — Молись о нас, — отвечала София хору вместе со всеми, низко наклонив голову, чтобы скрыть, как губы дернуло усмешкой. Затем общая молитва. Десятки людей, опустившихся на колени и сплетающих шепот единым гимном. — …Да восполнит вера недостаток чувств, и да явится истина, превыше разумения. Голоса, разносящиеся эхом, вместе с гнетущей органной мелодией, заползали под кожу. Вот по чему София скучала, разве что. Не по семье, но по церкви. Это духовное единение. Атмосфера чего-то древнего, возвышенного, окружающего со всех сторон вместе с насыщенным запахом благовоний. София даже не хотела бы, чтобы это заканчивалось. Будто промежуточный этап. Между отпуском у колдуна и возвращением к прежней жизни. Очиститься, прежде чем ступить обратно в родной дом, и как славно было бы этот момент оттянуть, остаться здесь… Кадильный дым плыл по церкви. Отец медленно очертил в воздухе крест Святыми Дарами, трижды, и в этот момент, точно в ответ, пробил колокол. Мощно, едва не сотрясая пламя свечей и пробираясь в щели меж ребер протяжным отзвуком. София считала тяжелые удары, каждый из которых приближал мессу к завершению. Печать, эквивалент словесному «аминь». Торжественное заключение всему сказанному в этих стенах. Отгремел колокол, и воцарилась на пару мгновений только эта тихая дрожь в воздухе. Треск фитилей. Дыхание десятков людей. Выждав совсем немного, те стали разбредаться: церковь слегка ожила. Очеловечилась, как если бы вышли все разом из этого одухотворенного транса. София только успела выйти из ряда длинных скамей, когда взгляд выхватил группку хористов, от которой отделилось одно конкретное лицо. Поспешило к ней, вместо того чтобы, как другие, отправиться переодеваться. — Хоторн, — выдохнул Маттиас непонятным облегчением, ещё даже не дойдя до неё. Хоторн. Как ей принять, что, если колдун не сдержит обещание, Софии придется стать «Шарп»? Миссис Шарп. Пришлось чуть повести плечом, чтобы стряхнуть мысль. Затошнило. — Ты всё, уже выздоровела? — сходу поинтересовался он, смущенно проведя рукой по кудрям, и София переспросила: — Выздоровела? — Твои родители меня к тебе не пускали. Сказали, что заболела. Вот как. А куда запропастилось «лгущие уста убивают душу»? И кто из них двоих, интересно, взял на себя это бремя? Отец, вероятно. Не заставлять же любимую жену очернять душу подобным мелким грешком. — Да, Маттиас, спасибо. Мне намного лучше. — Ну и слава Богу. Богу или приспешнику Дьявола, вернувшему её к жизни? По уголку, в котором они стояли, скользнула тень — отец неслышно подошел, высокой фигурой перекрывая свет лампад. Как всегда… легок на помине. Ещё не переоделся в повседневное, всё в той же белой сутане, чуть колышущейся от сквозняка. — Маттиас, не оставишь нас? Не углядевший его сначала, Маттиас заметно вздрогнул, проморгался. Уважительно кивнул: — Конечно, отче. Маттиас бросил на Софию напоследок взгляд, она проводила его своим, равнодушным, и только затем, не сразу, осмелилась взглянуть на отца. Уже не через весь неф. На расстоянии шага. И попробуй пойми, что могло у него твориться сейчас в голове. Как известно, лучшая защита — нападение, поэтому… — «Заболела», — непринужденно повторила она только что услышанное. Отец устало вздохнул. — Что ещё мне следовало сказать? Как объяснить, почему ты не участвуешь в подготовке? Её брови, дрогнув, приподнялись. В подготовке. — Вы уже готовитесь. Не вопрос, а констатация, отчужденная, практически смешком — неверящим. Четыре дня, Господи. Четыре дня прошло, а то и меньше. — Уже всё в мое отсутствие решили? — Небольшой шаг спиной назад. — Окончательно? — София… Уйти бы лучше, чем выносить беседу о неизбежном, но отец поймал её за запястье. Не стальной хваткой, а мягко, скорее придерживая, чем удерживая силой. Заключил её ладонь в плен своих, теплых и бережных. Не приказ — предложение: — Позволь хотя бы подвезти тебя до дома. — Опасаешься, как бы снова не сбежала? Потрясало, как отец ещё не сорвался. Не разозлился на неё и её преувеличенно безразличный, вызывающий тон. Только проступили желваки, но голос прозвучал ровно: — Или, может быть, просто хочу провести время со своим ребенком, без вести пропавшим на несколько дней? «Без вести». А записка им на что… Дуэль взглядами продержалась недолго. София уступила. Идея брести до дома пешком по этой туманной сырости и впрямь не слишком влекла. К тому же, колдун её вчера… вымотал. Мышцы тянуло. Не как в первый раз, но, похоже, тело к подобной нагрузке ещё не до конца адаптировалось. Так София и очутилась всё же в отцовской машине, куда он сам подтянулся чуть позднее из сакристии, уже не священником в парадном церковном облачении, а обычным мирянином в брюках, рубашке и куртке. Хлопнула дверь со стороны водителя, щелкнул ремень безопасности. Автомобиль напоминал коробку, разом отделившую их двоих от всего остального сонного городка. Со всех сторон окружал запах старого кожзама, ароматизатора, еле-еле перебивающего стойкие ноты бензина, и далекого безмятежного прошлого. София поежилась на переднем сидении, вспоминая, как чаще всего здесь, в ногах, заполняла всё свободное пространство Фокля. Грела теплом большого, мягкого тела. Поначалу лишь урчал двигатель и постукивал пальцем по рулю отец. Музыка не включалась. Плеер, к её досаде, валялся без дела дома, Винки его с собой ей не собирала, да и в колдунском логове не было нужны прятаться от себя громкостью песен. Одну руку держа на руле, второй отец упирался локтем в дверцу, задумчиво поглаживал большим пальцем линию челюсти. Отвернувшаяся к боковому окну лицом, София видела отца лишь в блеклом отражении стекла. Сквозь его очертания вглядывалась в округу, наблюдала отрешенно за тем, как уплывают из поля зрения фонари и здания, рассыпанные вдоль дороги. Всё ближе к милому дому. Тишина, кажется, гложила не её одну. — Как провела время? Ему в подробностях? — Хорошо. — Это славно. Не так София представляла себе воссоединение с покинутыми родителями. Ей снились сегодня самые жуткие перспективы, а в итоге? Никаких обвинений в ведьмовстве или одержимости, никакого допроса по поводу внезапного исчезновения. Только аккуратное любопытство: — Я полагаю, ты не поделишься, у кого была? У святого Блаженного Августина, сказала бы она, но едва ли отец оценит. — Ты все равно его не знаешь. — «Его». Повторил вслух скорее для себя, скидывая скорость, чтобы пропустить пешехода. Машина остановилась, легонько вибрируя работой двигателя, тем всё больше раскачивая нервы, и София повернула к отцу голову. Невинно подтвердила: — Его. Старушка перед ними не торопилась пересечь дорогу, поэтому времени для очередного немого обмена взглядами было предостаточно. У отца он сместился немного ниже, на шею Софии. Явно проверяя. Нет ли там новых отметин. Не было. Колдун на этот раз наоставлял их преимущественно на её груди, на ребрах, на внутренней стороне бедер. Россыпь ярких напоминаний, что и как он с ней делал, которую ей наблюдать ещё несколько дней, пока не начнут выцветать и исчезать. Визуальное подтверждение отцовским домыслам и не нужно, София вполне спокойно может подтвердить словами. Закономерным вопросом. — Что теперь, отменишь свадьбу? Открестишься от меня, выгонишь из дома? — Хватит этих глупостей, — качнул он головой, переключая передачу обратно с нейтральной на первую, чтобы снова двинуться вперед. — Что бы ни происходило, ты моя дочь. Кольнуло, почему-то. Иглой тыкнул в нерв. София прикусила губу, отворачиваясь снова к боковому стеклу, покачала головой. Почему так? Разве подобные слова не должны отзываться в груди теплом, утешением? Или хотя бы ничем, холодом и пустотой? Если уж глубоких чувств к родителям София, как ей казалось, не испытывает, почему её так задевало? — И что бы я ни сделала, всё мне простишь? Всё равно останется его дочерью? С оговоркой на Розарий, посты, обеты молчания за малейшие оплошности. Наказания, которые теперь для него под запретом. — Ну разумеется. — Так же, как прощал всё своему отцу? Великомученик, вынужденный терпеть от семьи всё — и побои родным отцом, и выходки родной дочери, — только потому что так завещано в Слове Божьем. Всепрощающий святой. Только вот Джонатан в итоге от этого сыновьего всепрощения оказался в петле. Неожиданная дерзость не могла пройти бесследно. Отец метнул в неё острый, коротко блеснувший чем-то взгляд. Что было дальше, София еле-еле сумела уловить. Быстрая череда кадров. Отец дернул головой, сцепил зубы, веки под очками задрожали и зажмурились. Фары полоснули в сторону. Освещая уже не дорогу, а траву на обочине, канаву, фонарный… Столб. Летел на них, приближался. Машину заносило, вело боком, к неизбежному столкновению. Скрежет колес. И бессознательное движение: вцепиться одной рукой в руль и крутануть в другую сторону. Машину дернуло, ремень больно врезался в шею. Препятствие увильнуло мимо, но инерция уже взяла своё. За окнами всё смешалось в кружащуюся вереницу пятен, пальцы схватились за ручку поручня над дверцей. Грохот — резкая остановка, от которой мозг неприятно стукнулся о стенку черепа. Капот нырнул в канаву, забуксовавшие колеса вздыбили грязь. На один жуткий миг машина сильно накренилась, мир за окнами встал боком, заваливался, воздух выместился из груди тревогой ожидания. Господи, только бы не… Не перевернулась. Нет. Слава Богу. С глухим ударом упала на место. Если местом можно считать это косое положение, где одно из четырех колес, заднее, так и зависло в воздухе без сцепления с асфальтом. Смотря в одну точку, отчужденно, заторможенно моргая, София разжала вокруг ручки пальцы, ноющие в костяшках. Опустила руку. Адреналин, успевший вскипеть в крови за долю секунды, уже постепенно уходил с каждым тяжелым стуком сердца. Вот и провели время вместе. Насколько иронично это было бы, погибнуть не от рук колдуна, не от рук секты, а в банальной автокатастрофе по пути из церкви? Хотя вина только что случившегося, если уж углубляться, была — отчасти — именно на колдуне. Одним углом они всё ещё оставались на проезжей части, поэтому София потянулась к панели, нажала на кнопку аварийки. На всякий случай. По отцовскому завету, порядок во всем и так далее. Сам отец ещё не оправился. Держался за голову, нездорово бледный, на висках и лбу блестела испарина в тусклом салонном освещении. — Что с тобой? Она знала, что с ним. Ей было интересно, знал ли он. Отец немного выпрямился, провел дрожащей рукой по растрепавшимся светлым волосам. Прерывисто вдохнул, прерывисто выдохнул. Ответил хрипло: — Мигрени. Себя обманывал или её? Логичнее, что первое. Куда разумнее объяснить самому себе подобные вспышки адской боли в голове физиологией, скверным здоровьем. Только вот колдун же приказал ему считать, что это Божья кара. Приказы того зеленоватого колдовства, насколько она понимала, невозможно обойти. Попытка просто выехать из канавы ни к чему не привела. Машина дернулась, захлебнулась в грязи и едва не перекосилась ещё больше. — Пересядь за руль, — недовольно цокнул он языком, отстегнул ремень и открыл дверцу, — попробую подтолкнуть. Будь здесь матушка, наверняка решила бы, что это всё София. Недобрая аура. Только-только вернулась, а уже несчастья. Пока София перелезала на соседнее сидение, отец уже исчез в темноте вечера и уже появился в свете фар перед капотом. Желтоватый оттенок ещё больше подчеркнул болезненный тон лица, и Господи… Додумался же колдун. Если так подумать, защищал её теперь от отца, даже сам не присутствуя. Знаток в карательных мерах над маглами. Обречь её отца заново переживать ту агонию из-за любой мимолетной мысли о наказании — всё равно что живодерский метод дрессировки, когда на собак цепляют ошейник с электрошоком. И привилегия для Софии. Хоть так узнавать, что в голове у отца. Главное больше не провоцировать его на подобные мысли за рулем. Чтобы ни себя, ни его угробить. Раньше времени. *** Выбраться самим так и не получилось, помогли благодетели, проезжавшие мимо и узнавшие машину священника. Увидев его состояние, искренне обеспокоились, на прощание посоветовали ему больше отдыхать. И правда. До дома добрались уже без происшествий и, что лучше, без разговоров. Матушка и близнецы, должно быть, в церкви сегодня уже были. В День всех святых проводилось две литургии: утреннее торжественное богослужение, когда собирается большинство прихожан, и вечернее песнопение. София, очевидно, всегда старалась посетить как можно больше служб, если позволяло время. Даже если они повторяются из раза в раз, слово в слово, впитывала каждую священную крупицу и помогала, где возможно. Остальным нет нужды присутствовать и утром, и вечером. Поэтому втроем они обнаружились в гостиной, над пазлами, уже наполовину собранными на кофейном столике. — Да не сюда, видишь же, что небо, — проворчал Эдди и выхватил у брата картонную деталь, не желающую вставать на место. — Сам глаза протри, умник. Озеро это. — Феликс, — упрекнула матушка за тон, осекая перебранку, но притушила раздражение сына тем, что коснулась ласково губами его светлой макушки. Сама она несколько преобразилась с их последней встречи. Никакой бледности, кругов под глазами. Аккуратно заплетенные темно-рыжие пряди. Безупречная осанка. Ничего общего с тем отчаянием, ужасом, кишащим в глазах, когда она бросилась душить собственную дочь. Может быть, Софии погулять ещё где-нибудь неделю? Уже поздно в любом случае. Вошедшего в гостиную отца заметили первым: матушка подняла голову, обыденно-приветливо улыбнулась. — Бен, ты что-то рано сегод… Окончание слова потонуло ровно так же, как отцовская проповедь часами ранее. Исчезло вместе с улыбкой, стекшей с лица постепенно, как в замедленной съемке, когда матушка заметила скользнувшую вслед за отцом тень. Нежность в глазах стремительно таяла. Обратилась не холодом, но оторопью. Как и в лицах близнецов, поднявших головы тоже. То же сдержанное удивление, с каким встречали бы любое неожиданное, не вписывающееся в домашний уют лицо. Бродяжку, что отец из сострадания подобрал по пути домой. Просто гостья. Явившая без приглашения и предупреждения. Разве София не предупреждала? Или её мать надеялась, до последнего верила, что это «вернусь к концу недели» — вежливая отмашка, не обещание? Взяв себя в руки, матушка сухо прокашлялась, отвела взгляд и нарушила тишину тактичным замечанием: — Я не готовила сегодня на пятерых. — Ничего. Я не голодна, спасибо. На любезность — натянутую, держащуюся как на подпорках — ответила точно такой же. Чуть более разве что безучастной. Чтобы не портить им вечер и дальше, София внизу не задержалась, отправилась прямиком к себе. Прикрыла за собой дверь, опустилась на край скрипнувшей под весом постели. Ладонью провела по покрывалу, пытаясь заставить себя поверить, что хотя бы этот уголок дома всё ещё принадлежит ей. Не вышвырнули её вещи, не сделали из дочерней спальни кладовку или ещё одну мальчишескую спальню. Слишком мало для этого прошло времени? А удобно ведь стало бы… и у Феликса, и Эдвина было бы по своей комнате. Незачем ютиться вдвоем. Удобно стало бы всем. Проще. Если бы София исчезла на совсем, не появилась бы больше. Да, на какое-то время легкая скорбь прогрызла бы в семье дыру, но той заполниться ничего не стоит. Горевали бы по былым годам покоя, а не по тому, что творилось последние полгода. По невинной, тихой и чуть странноватой, но безобидной девочке, помогавшей по дому. Не по нынешней Софии. Только вот отец даже её нынешнюю не отпустит. Его дочь. Что бы ни произошло. Печальная ирония: дочь ему — величайшее наказание, за которое сам же и цепляется. Эти путы разрезать можно только насилием, о чем София и… попросила. Господь Милосердный. Чем она думала, когда просила? Вдали от семьи это решение воспринималось иначе, совсем иначе, скупым фактом. Туманная перспектива — как через мутное стекло. А стоило увидеть их лица… Лица мальчиков. Стояли всё перед глазами. Им всего по десять лет, даже не треть жизни. Ей было почти столько же, когда они только-только родились, когда она сама же за ними ухаживала, баюкала, кормила, помогала родителям учить их говорить, ходить, читать. А теперь она так просто?.. Той формулировкой — «на твое усмотрение» — она как будто перекладывала ответственность на колдуна. Его же решение. Кровь на его руках. Глупый и тщедушный самообман, ведь груз, намного более чудовищный, ляжет на её плечи. Что колдуну до её семьи? Очередная щепотка жертв в бесконечно длинный список. София поднялась с кровати, двинулась к окну и резко одернула штору. Принудила себя посмотреть на вольер, опустевший уже как месяц назад. На калитку, которую мальчики тогда открыли, сочтя, что это равноценная месть за укус, едва царапнувший руку. И сколько бы слез они ни пролили после, осознав, что натворили, — разве это вернет Фоклю? Вернет их сестре, что всегда о них заботилась, нередко в ущерб себе, её единственного верного друга? Убийство — тоже далеко не равноценное отмщение, но это же и никакая не месть с её стороны. Кто она такая, чтобы брать на себя эту роль? Бог им судья. Нет, это услуга. Милосердие. Чем раньше её семья предстанет перед Судом, тем меньше грехов успеет на себя навлечь. София всего-навсего повышала их шансы на вхождение в Рай. Практически самопожертвование. Благородство, заранее греющее теплом адских рвов. Ведь свои шансы она этим сводила к абсолютному нулю. *** Как бы ни менялись хитросплетения жизни, стратегия семьи Хоторнов оставалась неизменной. Притворяться, что ничего не случилось. Матушка в этом всегда была особенно искусна, поэтому уже утром совершенно привычно обменивалась с Софией будничными фразами, касающимися быта, завтрака. И теперь ещё вопросов подготовки. Последнее стало настоящей для матери отдушиной. Задачей, в которую можно уйти с головой, спрятаться в суете покупок от прочих тягот. Родители вознамерились отмучиться со свадьбой в кратчайшие сроки: не в ближайшие дни, это едва ли возможно, но хотя бы в пределах одного месяца. Согласно обычаям, траур по умершему близкому должен длиться минимум три месяца, прежде чем устраивать настолько значимое, шумное событие. В идеале — полгода, а то и год. Со смерти миссис Шарп прошло уж явно не так много. Но кому какое дело? Поставить дочь на место замужеством, пока совсем не разошлась, куда важнее. Маттиас ещё даже официальное предложение не сделал — не факт, что сделает вовсе: чего утруждаться, если все решено? — а София уже затаскана матерью по магазинам. Торжество планируется скромным, из приличия и малого бюджета, однако не пристало звать гостей после церемонии в пустой дом. Нужны новые скатерти, посуда, украшения. На каждую подобную вылазку София надевала под куртку то самое платье. Зеленое, с черным воротником и поясом. Купленное чертенком ещё в сентябре, в первое посещение колдунской обители. Символ, протест, бессмысленный и понятный только ей, но помогал ей справляться со всем этим изнуряющим процессом. Вот и сейчас ежилась от пробирающегося под куртку и платье холода, пока стояла у очередной лавки в центре городка. Держала перед собой пакеты двумя руками. Матушка сверялась по списку, уже отчасти перечеркнутому, куда им теперь. По брусчатке вяло катился ветер, таща за собой сухие листья и мелкий шуршащий мусор. Теребил и юбку, что длиной немного ниже колена, и пакеты, и выпавшие из косички светлые завитки. Уставшая уже от этого шелеста и гнета вещей в руках, София подняла голову к небу. Тяжелому. Низко повисло темно-серым пластом над Даллхемом, а может и над всем графством. Конца этому угрюмому полотну не видно, в какую сторону ни смотри. Никаких просветов. И сам воздух тоже густой. Сырой, пахнущий озоном. — Надвигается гроза? Матушка оторвала взгляд от листка, тоже колышущегося ветром. Проследила, куда смотрит София, посмотрела сама. — Газеты обещают непогоду весь ноябрь, — безразлично отозвалась она и вернулась к списку. Непогода — одно, но гроза… осенью? Уже стоило привыкнуть к этим сюрпризам от природы, буянит четвертый год, настоящими предвестниками Апокалипсиса, от которых отец тогда, у купели, отмахнулся. София так и не опустила глаза. Завороженно рассматривала оттенки туч, наслаивающиеся друг на друга, местами перетекающие в зловещий черный. — Не кажется дурным предзнаменованием? Устраивать свадьбу в такой месяц. — И с каких это пор мы язычники, чтобы опираться на знаки природы? Не на знаки природы. На интуицию. Ту, что редко Софию подводила. Давящую сейчас на грудь этим слякотным, звенящим воздухом, обещающим бурю. Можно бы счесть попросту, что это предвестие будущего кровопролития на свадьбе, но об этом София хотя бы знала наверняка. Мучило нечто другое. Нечто, пугающее именно своей неизвестностью, и всё никак не получалось от этого предчувствия отвязаться. Поэтому она всё стояла, всё смотрела на это свинцовое небо, — и на уме одна только мысль, вторящая завываниям ветра. Грядет что-то ещё?