Глава XXXVII. Ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу

Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу.

(Мк. 4:22)

Не слышно даже шагов. Темная фигура ступала как будто тенью, абстрактной, возвышенной над всем земным и бренным — неторопливо ступала между рядами сувениров, специально выставленных именно ему на обозрение. Музей уродств. Главный — единственный — его посетитель выглядел на фоне этой разрухи противоестественно. Сошел с портрета, а сюда занесло по случайности. Без исключения каждый тут — и живой, и мертвый — в штукатурке, грязи, багровых подтеках. Окровавленные, потрепанные, продравшиеся через затянувшуюся, утомительную бойню, все равно что не один апокалипсис пережить за всего-то пару деньков. У Лорда на мантии, струящейся почти до пола черной, плотно-дорогой тканью на каждый его шаг, — ни соринки. Ни изъяна. Живое напоминание о том, как выглядит власть и порядок во всем: безупречные осанка и одеяние, безупречные волосы, безупречное лицо. Барти за последние сутки уже начал забывать, как выглядит людская кожа без повсеместного боевого раскраса. — Ты упоминал, что сектантов осталось девять, — ровным тоном нарушил Лорд это пост-апокалиптическое затишье, не досчитавшийся пары трупов. — Лис устранен еще в октябре. Шакала сегодня не было. Найду и добью позже. Барти стоял в стороне: руки за спиной, вышколенная стойка. Дисциплина как панцирь. Залечь в ней, стать инструментом, функцией, отчетом. Не размазней с колотящимся сердцем и уж тем более не тем, кто ещё час назад не отказался бы разложить маглу прямо на трупах. Короткий лордовский кивок. Неинтересно. Ни отсутствующее пушечное мясо, ни присутствующее — все эти красочные детали недавней мясорубки Лорда не впечатляли, да и чего Барти ждал? Что его погладят по голове, скажут молодец? Молодец, сделал то, что должен был ещё в конце августа. Внимательный красный взгляд плыл по залу дальше, закручивая Барти кишки в узел туже. Вот-вот, и всё. Секунда — и: — Также не вижу здесь еще одно магловское лицо… Неужели не удалось спасти своего нового друга? Барти прокашлялся, чтобы сбить застоявшуюся там сухость. Открыл было рот — найти слова, так и непридуманное оправдание, хоть что-то. И его опередил. Смешок. Селвин, скотина такая. Змеи, даже задавленные уже до полусмерти, никогда не упускают возможности прыснуть напоследок капельками яда, да? Голова у него опущена, только плечи колыхнулись в усмешке, и эта тихая, едва уловимая щепотка смеха, конечно, неизбежно притянула к себе пронзительный багрянец радужек, до этого как нарочно его обходящих. — Бертрам, — прозвучало вежливым приветствием, вроде фальшивого насквозь «какой приятный сюрприз» на этих их вечных раутах. Только вот не приятный. И, возможно, не сюрприз. Для Барти — всё ещё загадка, мог ли Темный Лорд сам предположить, кто именно из его слуг решил перейти на режим самоуправления. Этот тон был фарсом в любом случае. Очевидно, уж подонка Лорд заприметил в ту же секунду, как бесшумно материализовался в зале по зову Метки, попросту не давал почему-то об этом знать. Диктовал свой, загадочный, непредсказуемый ход вещей — никогда не давал и шанса угадать, чего ждать. А Селвин держался, надо признать, стойко. Несмотря на принудительно коленопреклоненную позу, в которой онеметь должно было уже всё что только можно. И несмотря на общий видок. Смазливые черты слились синяками и отеками в буро-лиловый рельеф, скула распухла, губы — корка, трещащая от дыхания через чуть приоткрытый рот, потому что нос забит кровью. Ещё недавно светлые, русые, уложенные с претензией на изящество пряди уже полностью перекрашены копотью в грязно-черный. Сам уже как ржавчиной покрылся, как весь этот склад. Коррозией и гнильем. При этом не трясся, не прятал глаза. Из-под опухших век, сквозь слои побоев — смотрел прямо. Холодно. Ни капли зашуганности. Себя же обманывал, Барти уверен. Боялся. Если не за себя, то за своих близких, которым выписал приговор. — Поразительное совпадение, я как раз только этим вечером общался с твоим братом, — продолжил Лорд плести эту обыденную светскую беседу. — Оказалось, вы планируете на следующей неделе очередной прием? В честь дня рождения уважаемой мадам Боншетри. — Их с братцем бабки. — Крайне… неблагодарно с твоей стороны. Сделать всё возможное, чтобы не присутствовать на семейном торжестве. Барти отвел взгляд, размеренным выдохом надувая щеки. Цирк-то продолжается. Но теперь он в роли декорации, ничем не примечательнее кучки тел рядом, — тем лучше. Хамелеоном сольется со стенкой, а там, глядишь, и пронесет… Мечтай. Лорд сделал шаг к Селвину. Его тон никогда не скакал, не менялся резко, и все-таки прочувствовалась эта едва уловимая, призрачная перемена в том, как он заговорил далее, обворачивая речь ледяной пленкой: — Впрочем, неблагодарность в целом теперь уже представляется весьма яркой твоей чертой. Столь несуразно растратить данный тебе четыре года назад второй шанс… Излюбленная Лордом манера выжимать из жертвы все соки. Слова — не ударами, а точными, почти хирургическими надрезами, чтобы остатки стержня не сразу схлопнулись в бесчувствие от ужаса, а медленно вытекали, накрапывали, капля за каплей. Ещё один шаг. Нарочно медлительный, раскатывающий всю эту атмосферу до грызущей нервы тягучести. — Я помню, как ты умолял меня, Бертрам. Едва не на коленях вымаливал прощение, выпрашивал вернуться под мое покровительство, обещал, что загладишь вину… Что же изменилось? И когда? Селвин — естественно — молчал. Зря только Барти ему язык оставил, и так не очень-то болтлив. Растерял всю свою тягу к громким речам, продавленный появлением оратора поопытнее. — Не тем ли летом? — предположил Лорд, и вот теперь селвиновское лицо дрогнуло. Растерянность, непонимание. Потому что как? Как это так сразу попали в ту давнюю, спрятанную, запечатанную точку отсчета? Барти тоже не понимал. Убийства-то в феврале начались… — Во время твоего отпуска по западной части Аттики. Я полагаю, не преминул заглянуть в Элевсин? Неудивительно, если их мистерии вдохновили тебя на подобные… забавы. Ещё и, не сомневаюсь, распахнули дверь в тайные знания, которыми трудно не соблазниться. Не поделишься, что именно открыли для тебя архивы Телестериона? Так Лорд был в курсе или не в курсе, кто предатель? Если знал изначально о путешествии Селвина по греческим достопримечательностям, о чем — почему-то — решил умолчать. Или просто достраивал картину сейчас, по ходу дела? Когда правда уже преподнесена на блюдечке, сидит поверженной и связанной на полу, только подарочного бантика не хватает; уже намного проще склеить поначалу разрозненные на вид куски. Вспомнить об этой детали, что могла затеряться за полтора-то года войны. Удобнее же скинуть абсолютно все хлопоты на своего слугу, пускай возится, сам роет, кто там где отдыхал. Слегка недорыл. Но нашел же… Селвин отвечать не торопился, сверлил взглядом уже не бывшего господина, а одну точку на полу перед собой. Пытаясь всё, наверное, осознать, в какой же он… — Разумеется, — прокомментировал Лорд это демонстративное игнорирование и сделал последний к нему шаг. — Можешь не утруждать себя. Кончик его палочки еле-еле заметно двинулся — и голову Селвина запрокинуло назад, как схватили за волосы, так неестественно резко, что странно, почему не отвалилась. Или хрустнула бы хоть для приличия. Всё, чтобы заглянуть ему в глаза. Навести палочку на висок и вытащить наконец-то всё замалчиваемое из этой намудрившей гениальных планов головы-загадки. Что-то вот теперь Барти начинало потряхивать. До него очередь не сразу дойдет, сначала надо всё по ритуалу и секте перебрать, все эти полтора года, а девчонка маячит в памяти там уже только где-то в конце — вишенка на торте, — и всё же… Никогда такого с Барти не было. Такой тщедушной, противной внутренней трясучки, ни в первые годы службы, ни уже после, даже когда портачил порой задания и точно знал, что на профилактические меры Лорд не поскупится. Боль его никогда и не пугала. Перетерпел, отмучился — и дальше служить. Что так пугает сейчас? Ещё и процесс этот такой по-скотски долгий, хоть иди гуляй, голову проветривай. Либо застрелиться сразу же. По примеру зайца череп себе расшибить, а магла там уже как-нибудь сама справится. Кто знает, может, её тогда и пощадят даже. Нет Барти — нет проблемы, пусть эта мелкая богобоязненная оплошность живет себе дальше. А, хотя статут о секретности же ещё… Насмотрелась всякого, ходячий кладезь тайн о волшебном мире. Так что в любом случае без шансов. Эх. Алый взгляд обращен глубоко в чертог селвиновских мозгов, тонул в обилии давних кадров, поэтому и впрямь можно… побродить. Туда-обратно, коротая бесконечно тянущееся время. Поправил носком ботинка полосатую голову барсука, по пути пнул обкромсанную руку медведя, и сразу зашевелились, засуетились задремавшие в ранах жучки. Хорошо им. Поели, поспали, ещё поели. Барти осмелился даже приблизиться непосредственно к Лорду, всё равно не видит. Хотя, честно, не удивиться бы даже, если бы у того был какой-нибудь дополнительный, невидимый, тайно и неусыпно бдящий за обстановкой глаз. По Лорду всё равно так и не понять, на каком он там эпизоде всей этой умопомрачительной истории. Всё то же абсолютно, что и на собраниях. И вне собраний. И когда был своими слугами доволен, и когда недоволен, и вообще всегда. Как этот несчастный манипулятор и разглагольствовал. Вместо лордовского лица — тщательно вышлифованный слепок какой-нибудь там скульптуры. Глина застывшая, а сверху ещё и лед для надежности, но уж никакие не эмоции. «Ты хоть одну эмоцию на нем видел?» Да заткнись ты уже. Та тирада Селвина как прилипла к извилинам, так и не вычищалась. Задрал. Процедура затягивалась. Даже с учетом того, что вряд ли Лорд сейчас вытряхивает из закромов каждую крошку, это было бы делом на полдня, скорее всего выхватывал самое важное, и даже это — убиться можно. Или это всё от нервов. Барти тут поседеет, пока дождется. С одной стороны, это и хорошо, больше времени надышаться перед смертью, с другой — он-то не из тех, кому нужно время настроиться, обмозговать, возможные исходы продумать. Чем раньше отмучается, тем лучше. И только эта мысль промелькнула — рука Лорда опустилась. Палочка убралась вниз, от виска Селвина, что, как на берег вывалившийся, сиплым шумным вдохом загреб воздух в легкие. Часто заморгал. Приятного мало, да. Сейчас будет еще неприятнее. Барти так и застыл посреди зала, настороженно, прямо как вот издевался недавно в мыслях над зверьем — что они как грызуны при виде опасности, прикидываются мертвыми. Сам такой же. Солидный такой грызун, ещё недавно кишочки на шеи вешавший… Темный Лорд на него и не смотрел. — Любопытно. Ага. Это он к секте или к похождениям Барти? — Восхитительная самоуверенность, Бертрам… А, фух. Физиономия у Селвина бледнющая, меловая, обрамляла все эти его многочисленные нарывы зеленовато-серой белизной. Но взгляд — взгляд всё ещё твердый, стальной. Упрямо хладнокровный. — …Полагать, что сумеешь одолеть меня, при том, что хватило одного лишь моего подопечного, чтобы помешать твоим грандиозным планам. Глаза Лорда задержались в одной точке перед собой. Обращаясь заново во всё только что всплывшее. — Одного подопечного, — тише повторил он. Молчание — как отсрочка. Только на секунду, прежде чем последовало небрежное, размеренно тянущееся интонацией завершение: — И одной маленькой маглы. Маленькой. Рискнуть ли напомнить, что она всего-то на год младше Розье?.. А сам он вдвое Барти старше. Не рискнет, конечно. Что он, самоубийца… Интонация такая пугающе отстраненная, как будто даже и не верил тому, что говорит. Тому, что вообще увидел. Барти тоже не верил, попросту не мог, не хотел, не в состоянии никак осознать, что Лорд теперь знает. Буквально всё. Абсолютно. Лицезрел своими глазами каждую с маглой встречу, от попыток убить друг друга до сна в обнимку у него в кровати. Вдруг — в застоявшейся, кромешной тишине: усмешка. На этот раз уже не Селвина. Очевидно, и не Барти тоже. Лордовская. Он… умеет? На усмешке чудеса не закончились — подспудно крался, растекался по залу… смех? Тихий поначалу, низкий, далекий бархат. Набирал силу, объем, плоть, едва не буквально, щупальцами оплетал пространство, пробирал до потрохов. И до мурашек, и до холодка вдоль позвоночника. Потому что уж он… Никогда не смеялся. Но сейчас — крахом всего обыденного. Крах логики. Как само здание смеялось, мрак, пустота, тянулось из самых недр чертовщины. Потусторонний, чуждый и ни капли не свойственный ему звук. Барти ведь казалось, что у того ни легкие не приспособлены физически, ни мимические мышцы. Не просто вежливо — и фальшиво — уголки губ приподнять при разговоре с важными лицами, а взаправду. Улыбка, достаточно широкая, чтобы обнажить ровный ряд зубов. Блеск веселья в красных глазах. Твою же мать… Ещё не поздно попробовать перекреститься? — Я даже не могу сказать, кто изумляет меня больше. Что вы устроили? Челюсть Барти сжалась, взгляд увело в сторону. Готов взять все свои слова назад: пусть лучше Лорд вернет эту свою непроницаемую маску, эту бесконечную нечитаемость. Честь, конечно, — рассмешить самого повелителя, вряд ли даже мелкой Розье доводилось в этом преуспеть… но не в таких же ведь обстоятельствах, Салазар упаси. — Подозреваю, мне уже стоит начинать беспокоиться, кто из моих верных слуг отличится следующим? Вот пусть как раз его любимица постарается, что-нибудь учудит, только бы перекрыла послевкусие. Раз уж даже игрищ Селвина оказалось недостаточно, с этим его животно-магловским маскарадом, чтобы забрать всё внимание на себя. Можно понять, на самом деле. Можно ждать от своих прихвостней предательства, попыток урвать власть или свободу, всё уже старо, заезженно и вау-эффекта не вызывало. Другое дело — внезапный осенний романчик Барти Крауча-младшего с религиозной до мозга костей маглой-слегка-психопаткой. Улыбка с лордовского лица уже исчезла, осталась только её тень в линии губ. Ирония — комизм всего прозвучавшего — тоже всё ещё звенела эхом в воздухе, такая густая и сплошь ядовитая, что Барти и дышать лишний раз не решался, чтобы не отравиться окончательно. — Что ж, — вздохнул Лорд наконец, и выдох — сродни захлопнувшейся на финальной странице книге. Посмеялись и хватит. — Не будем сейчас смущать Бартемиуса обсуждением его личной жизни. Да, спасибо. Наверное. Ему пока хватило, хотя и сказано еще ничего толком не было. Уже сейчас — перебор, передоз, мир и так явно съехал с какой-то оси, раз уж Лорду весело, а Барти… что-то как-то не очень. От веселья этого всё равно уже и отпечатка не осталось, ни малейшего, лицо всего за секунду закрылось, как Барти и хотел, в обычное ледяное спокойствие, с которым Лорд осмотрел снова зал. Трупы. Одного предателя и одного законченного идиота. — Предлагаю вместо этого переменить локацию на более приятную, — завершил он весь первый акт трагикомедии переходом к следующему. *** Понимание «приятного» у Темного Лорда оказалось довольно специфическим, потому что переместил он их в дряхлую хижину, в нескольких милях от Хэдрианова вала. Глушь и дыра, иначе говоря. Сама хижина его не интересовала, повел их вниз по узкой крутой лестнице, ход в которую был спрятан под полом. Лорд — впереди, Барти в роли конвоира подталкивал перед собой Селвина, которому развязали ноги, но не руки. Его маленькое злодейское логово. Три из четырех стен забиты полками. Не стеллажи, а вмурованные в камень ниши с разнообразием книжек: гримуары, фолианты, отдельно пергаменты, либо лежащие стопкой, либо свернутые в трубки и перевязанные бечевкой. Гениально, конечно, было надеяться, что загадочный культист хранил всю свою литературу где-то в фамильной библиотеке, но в селвиновском особняке Барти и так не копал — не успел, — так что какая уже разница… Стол заставлен инструментами, порошками, склянками. Никакого творческого беспорядка, дотошно организованный рабочий уголок. Лорд обвел всю эту красоту взглядом. Хотя уж по мнению Барти — внимание тут куда больше привлекала другая деталь интерьера. Ещё милее. Пять емкостей, расставленных рядком. Из толстого, наверняка зачарованного стекла; высокие и наполненные до краев прозрачным раствором. А в ней, конечно же, плавали краденые куски маглов. Глаза небезызвестного Кристофера Ходжа, чьи зеленые ободки вокруг зрачков ни на подтон не потускнели, будто только утром сегодня вырезали. Легкие, вокруг которых жидкость слегка пузырилась, как если бы в них каким-то чудом всё ещё остался воздух. Вдобавок мозг. Печень. Последний сосуд пустовал. Сердце, для которого он предназначался, к счастью — или не очень? — билось сейчас не здесь, а где-то у Барти дома. — Должно быть, тебе интересно, Бартемиус, — начал Темный Лорд, стоя к нему спиной — рассматривал выставку, — что же это всё же за ритуал, на изучение которого ты потратил столько времени. Честно? Как-то чуть-чуть не до этого. Но лучше уж о ритуале, чем о своей «личной жизни». Хоть часами. Любые общеобразовательные лекции — что угодно, давайте, он очень «за». — Элевсин славится своим древним эзотерическим культом, поклоняющемуся Деметре и Персефоне, однако Бертрама, я полагаю, привлекла именно трансцендентная сторона их философии. По их мнению, смерть — не конец, а лишь… условие перехода. — Барти же не показалось сейчас, что у Лорда губы чуть скривились? Неприязненно так. — Что необычно для тех времен, до посвящения и участия в обрядах допускались даже рабы, и это — поправь меня, если я ошибаюсь, Бертрам — и подтолкнуло к идее набрать себе в ряды маглов? Селвин не поправлял. Вряд ли вообще хотел участвовать в просветительском процессе, всё, что мог, он и так уже выдал принудительно. Отмалчивался теперь, спустившийся по стенке обратно на пол, уже не на колени, а протянув их полусогнутыми вперед. Что, стоять тяжело? Барти-то хоть зелий наглотался, а этот… — Также, согласно сказаниям, жертвенные обряды могли призвать древние силы. Чем Бертрам, очевидно, и рассудил воспользоваться. Элевсинцы щепетильно относятся к вопросу жизни и смерти, поэтому убивающий должен принести и себя в жертву — то самое гниение, которое, как ты знаешь, перед своими подопечными он оправдывал переходом от одной сущности к другой. Плата за становление кем-то «выше», подъем на следующую ступень… Это очень непочтительно, что Барти, честно говоря… сейчас заснёт? Еле боролся с тяжестью век. Не от скуки, правда. Недавний адреналин временно слег обратно на дно, прихватив с собой остатки сил, а если к этому состоянию приплюсовать размеренную лордовскую речь… методично перекраивающую то, что ещё недавно казалось бессвязным сумасшествием, в какую-то логично состроенную поэтапную схему. Осмыслять, впитывать, познавать — уж явно не то, на что его мозг сейчас пригоден. Но надо держаться. — Просто повелеть Империусом, к его неудобству, не вышло бы — убийство должно быть осознаваемо разумом и, главное, добровольно, — лился на фоне монолог, пока Барти бесшумно выбирал себе уголок поудобнее, куда бы переложить вес. — Поэтому пришлось потрудиться, создать целый культ, выдумать им цель.… И получилось удивительно складно. — Лорд обернулся — и Барти замер, невинно выпрямился, так и не привалившийся ни к какой стенке. Неуважение всё же какое-то, наверное?.. Но повернулся Лорд не к нему — к Селвину. — Ты тренировался на сказках дочери перед сном? Что-то Темный Лорд слегка разошелся сегодня в своих мимолетных издевательствах. Кусочек за кусочком складывал продырявленную ранее досадными брешами картину, каждый из них смаковал, прощупывал, наслаждался. Ведь, как бы там ни было, преимущество снова за Лордом. Как и всегда. Пока не переключился опять на Барти — ну вдруг, — тот решил впихнуть уточняющий вопрос, возвращая тему на более нейтральную тропу: — То есть в конечном счете ритуал призвал бы какие-то… «древние силы»? — Существо, — скорректировал Лорд с небольшим наклоном головы. — Нечто не вполне материальное, не вполне живое, хотя и обладающее нужным для функционирования набором органов. Красный взгляд вернулся к емкостям, утаскивая к ним обратно и взгляд Барти. С глазами Ходжа — понятно. Банально. Для «зрения». Мозг — для разума, легкие — вдохнуть в чудище жизнь или какая-то такая лабуда. Туда же сердце. — Извините, а печень ему… для чего? Не прибухивать же эта сущность будет от тяжкой доли… — Для фильтрации. Но не крови, разумеется. Магии. Уничтожая цель, сущность пропускает его магию через себя. Во избежание саморазрушения от избыточной энергии — «печень» переваривает поглощенную силу убитого… Или убитых. Его хватило бы на то, чтобы стереть небольшой город с лица земли. Нечто вроде обскури во всей его сокрушительности, с тем лишь отличием, что это порождение можно контролировать извне. Ещё один поворот к Барти — Лорд продолжал тактично делать вид, что тот значит сейчас что-то больше куска мебели, снова и снова вовлекая в диалог: — Не находишь удобным? Бертраму даже не пришлось бы марать руки. Приближаться ко мне вовсе. И если бы что-нибудь пошло не так — неприлично легко выйти сухим из воды, потому что невозможно определить, кто управляет этим издалека. И так было ясно, что Селвин — крысеныш хитрый. И всё-таки Барти его, кажется, недооценил. Даже у Лорда, в этих его вроде бы безэмоциональных разъяснениях, проскальзывали странные нотки — сродни чему-то вроде… уважения? Слишком громкое слово, да. Но будто бы ему доставляло настоящее удовольствие признавать тот факт, что кто-то из его слуг до этого вообще додумался. А главное. Почти ведь воплотил. Лорд этим фактом не обеспокоен ни капли. — Досадно, что столько ресурсов и усилий впустую. — Легкое, театральное сожаление. Констатация неизбежного брака в тонкой работе. — Увы, я не нуждаюсь в подобных изощрениях, чтобы уничтожать города. Только если из любопытства? — Полуоборот к Селвину. — Что скажешь, Бертрам? Вырежешь у кого-нибудь напоследок сердце? Напрягся не тот, к кому обращались. Барти. Это «у кого-нибудь» — хотя бы не «у девчонки», но кто там знает… — И испытаем действенность… допустим, на дорогой миссис Селвин? Селвин сразу же ожил. Ну, конечно. Крупным, болезненным вздрагиванием поднял голову, не факт, что до этого вообще вникал во всю эту культурную беседу, но теперь — включился, проснулся и нахмурился, вслушался. — Или на маленькой мисс Селвин — тоже. Насколько я понимаю, потенциала твоего творения более чем хватит на всех представителей твоей впечатляюще обширной родословной. Трещина на запекшихся губах заново закровила, когда рот приоткрылся ещё больше — вроде как хотел что-то сказать. Не знал, что. Или, может, хотел просто вздохнуть, а воздух по трахее не пошел. Глупо было ожидать чего-то другого, должен же Селвин понимать, что уготовано его возлюбленной семейке, ради которой он так расстарался, в случае его неудачи. У него был целый день на то, чтобы хорошенько об этом подумать и подготовиться. Не подготовился. Да и невозможно это в принципе. Барти мог бы позлорадствовать, мудак же будет наказан, более чем, худшей для него карой из возможных… Злорадства не приходило. Или хоть облегчения. Только наоборот — какая-то тупая, тошнотворная тяжесть в ребрах при виде пленки, покрывшей Селвину глаза. Которую тот попытался сморгнуть. Зажмурился так, что дорожки чиркнули вниз по разводам грязи на щеках, сглотнул и всё-таки вздохнул. Уперся обреченно затылком в стену. — Милорд… — попросту скрип утерявших звучность связок, ещё и упавший последним слогом до шепота. Видела бы его сейчас его свора, будь ещё живы. Своего господина. — «Милорд», — повторил Лорд — на контрасте как лезвием высекал, побуквенно. — Как легко ты меняешь стороны. — Я сделаю всё… всё, что угодно… Старая-добрая басня. В лице Лорда — почти скука. Ни презрения, ни отторжения. Одно только равнодушие, с которым он и напомнил, прерывая: — Молят обычно на коленях, Бертрам. Если уж унижается, то до конца? Такой подход? Опухшие веки Селвина сомкнулись на ещё одну секунду. Собраться. Соскрести как-то в себе последние крупицы физических сил и только после этого, опираясь локтем о стенку, подмять вытянутые до этого ноги под себя. — Всё, что прикажете, — закончил он уже тверже, на удивление. Выдерживал и ничтожное положение, и вес этой ледяной силы, разящей от возвышающегося над ним Лорда. — Я клянусь вам, что угодно, только не трогайте их. Голос не дрожал почти, а сам он — да. Всё так и слезящимися паскудно глазами, истощенным телом, абсолютно всей своей облажавшейся душонкой. Едва языком не цокнув, Барти отвел просто взгляд. Когда ж это всё, сука, закончится… Молчание, наоборот, затянулось. Если на складе хотя бы крысы бегали, ветер шумел сквозняком и трепал ржавые петли дверей, то здесь, под землей, — могильная тишина. Лорд просто смотрел на этот комок несчастья, как нарочно не спешил выносить вердикт. — В таком случае, — неожиданно заговорил он всё-таки. — Наиболее разумным кажется попросту утилизировать извлеченные органы, чтобы ими не мог воспользоваться кто-нибудь вроде меня. Чего? Барти и Селвин посмотрели друг на друга — общим недоумением. Оба не поняли. И что это? Что это за внезапный просвет… гуманности? Великодушия? Лорд обратил очередной взгляд на коллекцию, собранную ритуалами. Ступил ближе, к её середине — мозгу. На который расслабленно, почти лениво направил палочку, заставляя прокрутиться плавно в жидкости, блеснуть всеми своими извилинами. Оценивал задумчиво со всех сторон. — Будем считать это прекрасным способом сэкономить на питании для нового подопытного в лабораториях. А, вот оно что… Можно было ожидать, что Селвина засунут под скальпель, чересчур способный он маг, чтобы разбрасываться таким ценным сырьем для опытов и не поковыряться в его магической составляющей. Но питанием… Лорд удивил. А сам Селвин, похоже, всё барахтался в месиве из истощения, боли и адреналинового похмелья: мысль ковыляла где-то на задворках сознания, спотыкалась о безнадегу и ни черта не доходило. Ни проблеска в глазах, по-прежнему зависнувших. Дальнейшие лордовские рассуждения вполне всё прояснили. — Не сомневаюсь, мои одаренные ученые умы крайне восхитятся этой возможностью изучить организм волшебника, поглотившего насыщенные древней, темной магией магловские органы… Ещё и так безобидно звучало. Что бы Лорд ни говорил, всегда напоминало обычный учтивый разговор о каких-нибудь там сортах чая или вина в змеином уголке. О делах насущных, рутинных, никак не затрагивающих — ну, например — перспективу поедания сырого магловского мяса. Осознание всё ползло, и ползло, и наконец доползло до Селвина. Просочилось сквозь все пласты-препятствия в мозгах, и взгляд не зажегся лампочкой, а всего-навсего съехал, опять вниз, в пустоту, в себя ушел. Уже, наверное, заранее представляя… Пред-вкушая, стоило бы сказать. Лорд зацепился за эту перемену в его лице, нарочно выворачивая иначе: — Если ты переживаешь, что это приведет к неконтролируемому выбросу магии — не стоит, — успокоил он, и это мягкое, шелком стелющееся сочувствие… что-то Барти напомнило. — Я не думаю, что с отсеченными руками ты сможешь многое сделать. — Его голова слегка наклонилась в вопросе: — Или же оставить тебе пока одну? Иначе будет несколько неудобно… Если только не есть с пола, подобно животному, что было бы, пожалуй, даже символично, учитывая, сколь животрепещущая это для тебя тема. Барти чуть свел брови, посмотрел в сторону, поморгал. Тон. Как недавно. «Ты тоже солгал». Один-в-один, как когда девчонка наклонилась к козлу, говоря с ним, как с малым дитем, и в каком же Барти жутком разброде, если сравнивал. Кого? Темного Лорда… и маглу? Опять каким-то бестолковым образом ставил в одну линию тех, между кем должны стоять мили, лиги, да целые вселенные. Пересекающиеся только в самом бредовом сне. Но он же не совсем кретин, не с пустого места взял эти похожие оттенки в том, каким голосом и каким взглядом эти двое измывались над своими жертвами. Эта их отшлифованная вежливость, отстраненность и холодность вперемешку с показным участием, превосходство. И тяга к символизму. Само собой. Что-то Барти не понравилось это внезапное озарение. О том, что он, похоже, проклят окружать себя одним и тем же стандартом личностей. — Бартемиус, будь любезен, сопроводи своего друга в лаборатории, — поставил Лорд точку, потому что обсуждать, в общем-то, особо больше нечего. — И доставь заодно его будущий ужин. Емкости еще с этой жижей и внутренностями таскать… О, это не худшая из проблем. Уже направившийся в сторону двери, до неё Лорд нарочно не дошёл. Остановился рядом с Барти. Добавил — если до этого говорил громче, чтобы и Селвин слышал, то теперь — только ему: — Как закончишь, зайди в мой кабинет, — заглянул он Барти в глаза, и у того ожидаемо скрутило что-то под ребрами. — Побеседуем. А той беседы на складе — состоящей из смеха преимущественно — недостаточно, да?.. Жаль. Барти сдержанно, обреченно-понимающе кивнул, чувствуя себя провинившимся щенком с невероятно строгим хозяином. Сказать бы, живодером, но тогда очень специфическим. Который не стал нагнетать своим присутствием и дальше, покинул все-таки эту обитель, и лишь когда шаги на лестнице стихли — Барти устало вздохнул. То ли фыркнул, то ли усмехнулся на выдохе. Заранее представляя с оптимизмом утопленника, о чем — о ком — пойдет речь. *** — Мисс должна ещё поесть. Эльфийка всё не могла угомониться, а София не могла уже это выносить. Давно велела бы погрубее оставить её одну, не относись так хорошо к чертенку. — Винки, пожалуйста, — вздохнула она только, лежа на боку в постели колдуна, влажной после уже второго душа головой на подушке, завернувшаяся коконом одеяла по шею. — Я не голодна. У неё и так, эльфийскими усилиями, было очень долгое, многоступенчатое возвращение к более здоровому функционированию. После нескольких суток, за которые она перебилась одним лишь сэндвичем, желудок не принял бы сразу целое обилие еды, хотя она опасалась, что именно это её и ждет. Думала, Винки в неё запихнет весь холодильник. Нет, у той оказался куда более щадящий подход. Сначала горячий бульон с зеленью, чтобы прогреть организм, затем молоко с медом и каплями настоя ромашки и мелиссы — видимо, Винки решила, что Софии очень нужно что-то успокаивающее. Затем — немножко поспать. Сразу после пробуждения её снова ждал поднос: не тяжелая пища, а всего лишь жиденькая овсяная каша, очень мягкая, почти как крем, без соли, но с перетертыми в неё фруктами. Кусочек омлета. Благо, во рту он таял. Жевать ей было пока неприятно, височно-челюстной сустав напоминал о себе — и заодно о том, из-за чего тот ныл. Это ещё больше сбавляло аппетит. Когда же, после ещё одного перерыва на сон, дело дошло до отварной индейки, её совсем замутило. Эти волокна, даже пусть не сырые, не сочащиеся кровью, не человеческие… В конце концов, ей померещилось, что в мясе что-то копошится, ползает и жужжит, и тогда уже София не выдержала. Поторопилась в уборную. То ли психика, то ли желудок сдались — вывернуло, и все труды Винки ушли в слив. Сил вновь как не бывало. Не меньше часа София просидела безвольным размякшим клубком на полу, подпирая горячий лоб дарующим прохладу фаянсовым ободком, не то опасаясь, что пищевод опять содрогнется, не то просто не в состоянии встать. Винки несколько раз стучалась в дверь и уточняла, в порядке ли «мисс». А сейчас вот, уже в спальне, подсовывала новый поднос. Без продуктов животного происхождения — совпадение или удивительная эльфийская проницательность? — только тушеные овощи: морковь, кабачок, тыква да картошка. Пахло вкусно, правда. София не сомневалась, что вкусно, полезно и сытно, но просто уже не могла. Не хотела, к тому же, выбираться из-под одеяла. — Тогда мисс должна ещё поспать, — сдалась Винки, оставляя поднос, над которым вился пар, лежать на прикроватной тумбе, и тихонько ушла. Постарается. Но и это, по правде сказать, сложно. В самый первый раз, что она опустилась в мягкую постель — пропала в ней сразу же. Щелчок, и сразу в сон, как упасть в открытый люк. Темнота и пустота. Во второй спускалась в дрему тяжелее, цепляясь за шероховатости сознания. Теперь же сон вовсе — далекая, недоступная блажь за сплошной стеной из воспоминаний. Все её мысли — там. Закольцованные, скачущие от одного воспоминания к другому. Хоровод из зверей в вечер похищения, заточение, удары ногами, откусанное ухо, продавленный пальцем глаз, алтарь, клинок. Кошки-мышки по складу. Звериные маски, смотрящие на нее из темноты. Отрезанные пальцы, кровь, жуки, кровь, лезущие изо рта кишки, удавка, кровь, изрешеченный заяц, кровь, кровь, кровь. Всю её София уже, конечно, отмыла. Настолько непривычно, что чувствовала себя голой без этого кровавого покрова. Уязвимой, у Господа на виду, не спрятаться, и одеяло не спасало, как бы ни куталась, дыша знакомым ментоловым запахом, оставшимся от геля и шампуня колдуна. Такой контраст. Уют колдунской спальни, скрипяще чистая постель, такая же одежда — его кофта, потому что без приказа хозяина Винки в магловский дом не совалась, даже чтобы хотя бы взять Софии ночнушку. Мягкое приглушенное освещение. Ей не верилось, что вся эта известь, осевшая в её памяти, — то, что она взаправду пережила. Словно и не было ничего — накормила глупое сознание нелепыми дешевыми ужасами, а то замешало их с реальностью в одну кашу, путая явь с выдумкой. Можно бы задаться примитивным вопросом, как дальше жить, но София знала, как. Как обычно. Как после бойни в доме Тернеров, убийства мистера Кроуфорда, пребывания под маской оленя на кладбище, нападения секты в магазине, убийства миссис Шарп, погони по лесу и полу-убийства лиса… и сколько ещё перечислять? Очередная строчка в невообразимо длинный список. Только, возможно, чуть более насыщенный, чем предыдущие, уже совсем померкшие до бледной, не впечатляющей серости. Но это «как обычно» — лишь при условии, если останется жива. Бестиария больше нет. Чего ждать теперь? Колдун взаправду убьет её, после всего? Или просто исчезнет? Или… Или всё будет подобно тому, что и прежде? Эти их абсурдные, по всем параметрам предосудительные взаимоотношения. Будет продолжать появляться? А может, вовсе… мог бы забрать её к себе. Обещал же забрать со свадьбы, и что потом? Если он сдержит свои слова и правда убьет её родителей, её братьев, дом будет пустовать, и казалось бы, облегчение — свобода — после стольких лет, разорвать все оковы, стать предоставленной самой себе полностью. Но она не уверена, что хотела бы жить в обители воспоминаний о семье, которую пустила под магический нож. Такая перспектива — может быть, фантастическая и совершенно неправдоподобная, — остаться с ним, даже как-то… не пугала. Одиночество — да, а колдун… Кажется, был единственным, с кем ей комфортно существовать. Если опустить его хроническую тягу к насилию и непредсказуемый скверный характер. Именно благодаря перечисленному он ведь и был, пожалуй, этим единственным, кто вызывал в ней эмоции. Заполнял полость в груди, что с самого её рождения только складировала пыль. Ещё и никогда, абсолютно, не осуждал её за поступки. Ни за какие. Наоборот, подстрекал, поддерживал, и это ведь плохо, наоборот, просто ужасно и чудовищно, это не что иное как воплощенное в мужчину искушение ко злу. София и сама хороша. Не колдун же заставил её выдавить козлу второй глаз. Знать бы самой, что на неё нашло. Откуда это желание тоже приложить — буквально — руку к физической расправе. Козел её… выбесил. Очень. Эту притупленную, засевшую глубоко ненависть она испытывала ко всем сектантам, но к медведю и козлу — особенную. Заостренную. Очевидно, за что. Только вот из них двоих медведь хотя бы не пытался притвориться не-ублюдком. Был им до конца. Не надеялся сохранить свою шкуру невозможно гадким враньем. В Софии тоже много лицемерия, она не спорила, за ней множество тяжелых грехов, которые она прятала перед всеми — кроме колдуна — за приварившейся к ней маской благочестия. Но, Господи… «Ударилась головой»? Держал с испугу? Отвратительное существо. То, что они с ним сделали на пару с колдуном — просто смехотворная мелочь по сравнению с тем, что стоило бы. В итоге же бóльшая пытка вышла скорее психологическая, чем физическая. Страх. Убийство из безысходности. И всё равно смерть. Спасибо колдуну за эту игру в ложные надежды — даже София вполне оценила по достоинству, как же сильно эта неопределенность могла расшатать козлу напоследок рассудок. А последующий эпизод… стоять на еще не успевшем остыть теле, пока колдун… София плотнее прикрыла глаза. Нужно поспать, но все мысли вновь забиты лишь им одним, гложущей её неопределенностью и тревогой. За него. Как он там сейчас?.. *** Металлическая дверь камеры со звучным стуком захлопнулась. Защелкали сразу внутри механизмы магического замка, запирая узника понадежнее. Открытой осталась только решетка на уровне глаз — чтобы видеть заключенного. Селвина, рассматривающего абсолютно голые и абсолютно белые — лаборатория, как-никак — стены своего нового пристанища. Режущий по глазам контраст на фоне его истрепанной, окровавленной одежды и такого же состояния лица. Уж совсем не тот вылощенный аристократ, каким Барти его знал. Побитая дворняжка. Закончив с недолгим осмотром новых апартаментов, Селвин повернулся боком — лицом к Барти. — Ну что, Крауч? Надеюсь, счастлив? На седьмом небе от счастья. И он должен быть. Больше не висит над ним никакая неразрешимая, ублюдская загадка. Виновник его трехмесячной беготни — прямо перед ним, любуйся сколько угодно сквозь прутья решетки. Скоро внутренности дегустировать будет. На это смотреть и желания никакого не было. При всей его — чего уж скромничать — садистской натуре, конкретно эта пытка никакого удовольствия ему не доставит. Годы полуприятельства давали свои плоды? Херня какая, у Барти этих дружков-то — толпа. Целых… двое или трое. Подумаешь, минус один. Минус недо-друг, минус задание и — очень вероятно — минус магла. — Катись-ка ты к черту, — вздохнул Барти устало, уже без особой злобы, вся выдохлась, выбилась о чужое лицо. И задвинул дверцу на решетке, отрезая от себя вид на камеру и её узника. Ставя на разговоре точку. На Селвине. Больше Барти его не увидит. Собственно, никто не увидит. Вряд ли от него останется хоть один живой кусок после опытов ученых, чтобы затем ещё и демонстративно, в назидание остальным, его добить. Это было бы для Лорда же и неудобно. Если так подумать: насколько тот вообще взаправду намеревался отыграться на Селвинах? Даже без этого «сделаю что угодно». Показательные казни — это, конечно, хорошо. Но когда завоюют Британию полностью. Будет тогда Лорд обладать роскошью вырезать целые семьи, сейчас же… как-то это вызвало бы лишний, очень несвоевременный ажиотаж. И на верхах светского общества, и среди Пожирателей — потому что это ж как нужно было подставиться, чтобы навлечь на себя подобный лордовский гнев? Что наворотить, и главное — когда? Как долго он, один из многообещающих слуг Темного Лорда, плел что-то за спиной господина? Поползут слухи. Домыслы, сомнения. Которые в преддверии нового режима уж точно никуда не уперлись. Очень вероятно, что никто, кроме Барти и пары-тройки ученых, вообще не будет знать, куда внезапно подевался этот несостоявшийся гений-бунтарь. Понимает ли это сам Селвин, непонятно, но если нет — может, мысль о том, что этим он якобы спасает жену и дочь, хотя бы подсластит ему трапезу… Не об этом Барти стоило бы сейчас думать. Ему своих забот хватает, как минимум транспортировать питание. Доставку в лабораториях приняла щупленькая колдунья в очках, уже обо всем осведомленная за время того, как Барти возился с живым грузом. Молча, спокойно, трепетно забрала емкости, расставила в идеальную — дюйм-в-дюйм — линию по длинному столу. Прельщала идея сделать теперь крюк и заглянуть сперва в другое место. Домой: в душ и кровать. Поднабраться сил. Но что-то ему подсказывало — даст вот слабину, выдохнет, увидит мирно спящую у него дома маглу, и желания идти к Лорду станет еще меньше. Ляжет рядом и никуда не пойдет. И станет отчий дом ему склепом, откуда — ни ногой, как в ностальгические империусные времена; только бы не нарваться на Лорда и его праведный гнев. Нужно заканчивать уже со всем побыстрее. Поэтому, всё-таки пока не скидывая с себя этот защитный слой из драной одежды, копоти и засохшей кровавой грязищи, он так и вклинился лишним звеном в вылизанное до блеска поместье Розье. А особняк уже спал. Тишь, если не считать его собственных шагов по полу, понемногу скрипящему в дубовых половицах, и треска фитилей в вычурных настенных светильниках. Ни одного обитателя в полумраке коридоров. Признаки жизни подавал только кабинет, чьи двери приглашающе раскрыты настежь. Впереди. Маячили прямо перед Барти светом в конце коридора. Не хватало ковровой дорожки, скользкой как лед, чтобы навернуться — и прямиком в ноги Лорду. Вымаливать и просить. Унижаться. Стоит ли? Станет ли? Есть ли смысл? Ни разу за все годы службы, и теперь… ради маглы? Повелителя все равно не разжалобить плаксивыми речами, в лучшем случае вызовет скуку, в худшем — тошноту. Брезгливость. Подобие уважения слуги зарабатывали решимостью, стержнем, твердостью, и именно так — относительно твердо, относительно спокойно Барти и прошел через открытые специально для него двери. Девчонка так боялась этого своего Страшного суда, притчи, «Сына Человеческого», божка, что будет перебирать её грехи, но Барти тут и никакого апокалипсиса не нужно. Вот он, наконец-то на суде перед своим собственным красноглазым божеством. Который всего лишь разбирал сейчас пергаменты у письменного стола. Секта сектой, маглы маглами, а работа-то не ждет. Единственное новшество — изящный низкий бокал среди бумажек. Янтарного содержимого. Отмечает? Или восстанавливает нервные клетки? Красные глаза скользнули мимолетно по гостю. Задержались — под этим взглядом остановился и Барти, на почтительном расстоянии, складывая снова руки за спиной. По все той же стойке, не человек — очередная пожирательская единица. Вытянулся бы вовсе по струнке, если бы не ломота в мышцах и желание откинуться уже где-нибудь в уголке, пока Лорд заканчивает с бумажной волокитой. Уже закончил, как назло. Или попросту перенес на потом — в аккуратную стопку пергаменты сложил и отложил. Вместо них взял бокал, чтобы затем опуститься плавно в кожаное, нагнетающе скрипнувшее в абсолютном молчании кресло. Это треклятое молчание. И тихое, методичное тиканье старых раритетных часов, от которого у Барти самого скоро будет тик. Перетирало ему нервы в порошок. Тик. Так. Тик. Сука. Так. Быть может, ему первому нужно что-то сказать? Уже начинать объясняться? — Мой Лорд, это всё… — попытал он со вздохом удачу. Его оборвало одно только еле заметное движение указательного пальца, отклеившегося от бокала в затыкающем жесте. Хорошо. Помолчит. Лорд же поднес попросту виски к губам, отпил. Конечно, не поморщился, сколько бы градусов там ни было. Барти почти завидовал: ему тоже не помешало бы смочить горло, прожечь его сколько-угодно-градусовым пойлом. Наводнить спиртным кровь и опустошить голову. Его мыслительные процессы этим, видимо, не пронять. Не притупить. Расслабленно покручивая бокал в длинных бледных пальцах, без интереса рассматривая, как бликуют от свечей грани, он наконец приступил к словесному линчеванию: — А я всё гадал, что же ты так долго возишься… Я полагаю, хватало отвлекающих факторов? А может, хватит уже? Барти чудом только не закатил глаза. И без маглы ведь «возился» бы тысячу лет. Возможно, ещё дольше. Оказалась же удивительно действенным мотиватором под конец. Глупо надеяться, что это достаточно веский аргумент, чтобы отпустить его с миром? Очередная пауза затянулась, обрастая игольчатой пленкой. Барти казалось, любым неверным действием, взглядом, вздохом напорется на шипы, даже пусть Лорд на него и не смотрит. Где-то в себе — своих непостижимых мыслях. Обернувшихся во внезапную, философскую, форму: — Занимательная это всё же концепция, — заговорил Лорд отстраненно, как будто и не с Барти вовсе. — Человеческие чувства, — выделил отдельно, расщепляя на слоги, буквы, атомы, последнее слово. — Даже в самых закостенелых на вид магах, надо же… находится эта неудобная брешь. — Уголок его губ немного сдвинулся, отдаленным намеком на усмешку. — И никогда не предугадать, кто именно будет тому виной. «Чувства»… Чувства, мать его. Насколько всё плохо, если Лорд, в деталях увидевший всю ту околесицу, решил обозначить её именно этим вшивым словом. От которого странно зацарапало в подкорке. Похоже, можно уже даже не пытаться оправдаться желанием побаловаться и разнообразить себе жизнь извращениями, как он планировал давным-давно, едва ли не в самом начале. Лорд поставил локти на стол, сплел замком пальцы и опустил на них подбородок, продолжая смотреть сквозь Барти. Раздумывая, наверное, куда бы ещё завернуть, какой еще виток в этом великолепном разговоре сделать. Вот бы пропустить уже все эти лирические отступления. Сразу к делу — сухому остатку, конец Барти или не конец? А магле? — Ты знаешь, Бартемиус, — как издевался Лорд, поступая ровно наоборот. — Как бы ни казалось, я бы не назвал свое отношение к маглам слепой ненавистью. Или даже презрением. Невозможно игнорировать их упрямый, многовековой технический прогресс и соответственно — отрицать, что есть среди них индивиды… — помедлил, выбирая формулировку: — …сверхординарного склада ума. И если уж даже твоим вниманием так овладела конкретно эта магла, надо полагать, на то были свои причины. Которые, впрочем, мне и так довелось увидеть. Причины так причины. Её полоумность? Пристрастие к топорам, пистолетам и пунктик на чужие глаза? И опять же — как вдолбить в голову эту противную, чуждую, сопротивляющуюся тому мысль, что Лорду правда «довелось увидеть»… всё? От корки до корки. Не только их развлечения в церкви, в фургоне, в его ванной. Ещё и его целительский уголок в столовой, когда возвращал её к жизни бадьяном после первой встречи с Селвином. Пьяную в её комнатке болтовню — об Антихристе в том числе. Его разборки с её отцом. Следовавший за этим отдых от её семейства: с пулей в плечо и завтраком в постель. Взгляд Лорда, наконец, настиг прямо Барти вместо пустой точки перед собой. Изучающе. Прошелся по нему — сверху-вниз. И снова к глазам. Едва уловимый наклон головы вбок, как когда рассматривают что-то замысловатое и не сразу поддающееся анализу. — Из вас получилось весьма интересное сочетание. А, ну всё, засчитываем за благословение? Можно идти? — Но ты должен понимать… Да Мерлин Милостивый. — Что я не могу провозглашать во всеуслышание одну истину, а затем ей же противоречить, позволяя наиболее выдающемуся моему подопечному, который ещё и всегда у всех на слуху, забредать на постоянной основе в магловскую церковь. Необязательно же в церковь. Спрятать её где-нибудь под боком, и всё. Хотя уж её-то? Даже на выступе скалы у моря почти нашла выход, ботинок потеряла, а всё равно лезла до последнего над обрывом. — Молва в нашем обществе распространяется быстро, ты не можешь этого не знать. Стоит только твоей магле попасть в руки ещё какому-нибудь легилименту кроме меня и Бертрама — и представь, что будет? «Твоя магла» — из лордовских уст скребануло по черепушке ещё сильнее, чем из селвиновских. Барти слегка качнул головой, отгоняя странно клюнувшее чувство, и продолжил рассуждать параллельно рассуждениям Лорда. Пусть приключения на складе могли бы и перебить её манию искать себе другие, едва ли это зависело от неё. Ходячее Акцио для неприятностей. За всего-то полгода — три столкновения с разными легилиментами, включая Барти, Селвина и даже неудачников-орденовцев в лесу. Дилемма, в общем. Кажется, неразрешимая совершенно. — И тем не менее… Барти сейчас повесится. На люстре или шторах. Или просто сиганет сразу в окно. К сожалению, вряд ли разобьется насмерть, только латать ещё больше костей, хотя и это было бы поприятнее происходящего. Эти «но», «тем не менее» — так уж нужны эти изощренные пытки-качели? Вверх-вниз-вверх. Швырнуть надежду, как кость собачонке, отнять, снова кинуть. Барти почти ровно то же самое проделывал недавно с полу-козлом и даже тогда так не измывался, да и кто он такой, сметь думать, что ученик превзошел бы учителя? Лорд расплел замок пальцев. Не сводя с Барти глаз, медленно откинулся на спинку. Положение даже не столько расслабленности, сколько полного владения ситуацией, от которого поплохело ещё больше. — Мне не чужда благодарность. Задание, пусть и с задержкой, ты выполнил. Твоя магла внесла в него, пожалуй, даже больший вклад. Ну да, ну да, что значат все сутки, недели, проведенные в беготне и книжках… ничего ему не дали, нашел Селвина чудом и цепочкой совпадений, но главное-то результат? Мимолетным недовольством Барти старался просто перекрыть это нелепое, очень несвоевременно зашевелившееся в груди упование на лучший исход. Не дай Мерлин сейчас прозвучит очередное «но». Не прозвучало. — Поэтому я даю тебе три варианта на выбор. Ух ты. Сердце буквально ухнуло. Екнуло, сорвалось и глыбой залегло в животе. Замершее. К добру ли это… Опять — молчание. Затянувшееся, впитывающее ещё больше напряжения в воздух, готовый уже выстрелить разрядом ему в висок. Лорд тянул. Смотрел всё на него, и в этом взгляде, как и всегда, — всего-навсего холодный отвлеченный интерес. Обыкновенный экспериментатор, наблюдающий, как подопытный отреагирует на предложенную развилку, а Барти очень и очень не нравилось ощущать себя очередным образцом для препарирования. Да и как тут реагировать? Просто ждал. Трепал незаметно за спиной цепочку с крестиком на запястье, чтобы занять чем-то пальцы. Всё равно что немая молитва. — Первый, — рассек Лорд изрядно накопившую эту пакость ожидания тишину. — Избавиться от неё наиболее простым и предсказуемым образом. Если опасаешься, что не поднимется рука, можешь привести её ко мне. И впрямь. Предсказуемый вариант. Не удивило. Только вот последнее — уж точно нет. Не потому что Лорд бы замучил её, ему и дела до неё нет, раздавил бы как мошку классической Авадой, а может и шею бы свернул, чтобы не распыляться на темные искусства ради какой-то малолетки. Просто, если уж и убивать… ставить точку… то лучше уж своими руками? Бокал вернулся незаметно в пальцы Лорда. Наклонился изящно сначала в одну, затем в другую сторону, переливаясь содержимым от грани к грани. Удостаивался большим вниманием, чем слова, которые Лорд без всякой вовлеченности озвучивал — констатировал обезличенным списком: — Второй несколько более трудоемкий… Сотрешь ей память и отправишь настолько далеко, чтобы полностью исключить для себя искушение продолжать наносить ей визиты. Ну и чем это лучше первого варианта… Более «трудоемко», а суть та же. Какая Барти разница, живая там где-то магла или нет, если её он в любом случае видеть уже не будет? Ещё и ему одному жить с воспоминаниями обо всем, что они оба наворотили? Не слишком ли легко она отделается? Нет, спасибо. — А третий? — осмелился Барти спросить, перед этим чуть прочистив горло, потому что поднакопилось в нем сухости за время лордовского монолога. Лишь бы поторопить и отмучиться. Прежде чем изъест себя понапрасну наивной верой в то, что раз уж первый и второй не радуют, то третий вариант вдруг свалится ему на голову каким-то фантастическим великодушием. И надо же. Свалился. — Можешь оставить её себе. Его брови взлетели непониманием. Что. Невопросительное даже, а обыкновенное, абсолютно ошалевшее «что» во взгляде, которым Барти унизительно-растерянно вцепился в Лорда, пытаясь в кои-то веки найти хоть какую-то микротрещину в его невозмутимости, лазейку. Ответ на то, где крылся этот гребаный подвох, который должен быть. Даже никакого удовольствия от произведенного эффекта у Лорда не проскользнуло. Не в новинку обескураживать и лишать дара речи. Пресытился. Только сделал небольшой — последний — глоток огневиски, добивая изначально скромную порцию. Отставил бокал. Опустевший и тем знаменующий, видимо, близящийся конец разговора. Уже? — Однако с условием, — ну естественно, как ж без этого «однако» — в копилку к прочим, — чтобы о её существовании не узнала ни одна живая душа, для чего, очевидно, придется держать её взаперти. На цепи, если потребуется. А судя по тому, что я видел в воспоминаниях Бертрама, — это вполне может потребоваться. Как раз то, о чем и у Барти промелькнула мысль. Пророческая и обернувшаяся против него же. Всего лишь спрятать её от лишних глаз. Запереть. Как домашнего питомца или игрушку, заброшенную в дальний угол кладовой, откуда можно доставать, когда скучно. И казалось бы, вот он, идеальный расклад. Разве не об этом он сам же думал? Магла на привязи — как и должно быть, правильный ход вещей. В его распоряжении. Делай, что хочешь, сколько хочешь, пока не надоест. А как надоест, можно и вернуться к самому первому варианту, только уже без вынужденной спешки и на своих условиях. Одни плюсы. Тогда почему не накатывало никакое там, он не знает, облегчение? Только всё та же оторопь. Смятение — от собственной же реакции. Разум должен же ведь вгрызться в эту щедрейшую подачку, обглодать сразу же. Та не усваивалась. Отторгалась непонятно почему в самом нутре, даже больше двух предыдущих. Блеск, а не выбор. Одно другого краше. Лорд мог и этого не давать. И так неслыханная милость с его стороны. Барти за все эти месяцы напридумывал уже себе перспективы намного хуже, и далеко не из всех из них он сам выходил целым. А тут — всего лишь какая-то магла… Всего лишь. Теперь, когда Барти располагал всеми озвученными вариантами, клубок из тревоги и напряжения подраспустился, оставив только это гадкое послевкусие. Легкую и до дурноты тошнотную потерянность. Как от взрыва: оглушило, и приходил заторможенно в себя, пока мысли в голове волочились совсем уж вяло. А ему, наверное, надо бы что-то ответить всё-таки?.. — У меня есть время подумать? Да что тут думать, казалось бы. Очевидно же. Уже даже почти настроился сам на первый вариант, уверившись, что других и не будет, так зачем менять планы? Кочующие из месяца в месяц, пора бы уже сдержать тысячу раз данное самому себе обещание. Не будь последнего варианта — даже и размышлять не пришлось бы, нет же, засел занозой, чересчур заманчивой, чтобы её просто проигнорировать. И ему правда выдергивать её сейчас? Решать на месте? Когда мозг уже больше суток работает на последних резервах топлива? — У тебя три недели отпуска на восстановление, — сообщил неожиданно Лорд. Тоже, на удивление, не позабывший о слегка потрепанном состоянии своего слуги. — Распорядись ими, как считаешь нужным. Ещё одна подачка. Что у Лорда с настроением сегодня? Настолько его обрадовал приструненный наконец-то крысеныш? Грех жаловаться, принимай молча и радуйся сам. Жуй, глотай лордовскую благодарность. Не подавись. — Всё, Бартемиус, — вздохнул Лорд, коснувшись утомленно пальцами переносицы, — иди уже с моих глаз, прежде чем я передумал. Да. И так достаточно сегодня уже на Барти насмотрелся. Во всех ракурсах чужих воспоминаний. Барти кивнул — и поклонился, слегка. Жест на автоматизме, привычка и рутина, умом он уже был не здесь. Рвался наружу, куда угодно, и ноги вели тоже сами: ушел, через всё те же гостеприимно раскрытые двери, обратно по коридорам, шаг за шагом, не бегом, но каждый быстрее предыдущего, напряженнее, сбегал, не от Лорда даже, Мерлин свидетель. Не от Лорда. Пальцы зарылись в волосы, сжимая до боли в скальпе, ничуть, сволочь, не отрезвляющей. Три варианта на выбор… Рассмеяться бы в голос. Выбор, выбор, выбор. Должен был подействовать успокаивающим бальзамом, а вогнался двумя зубцами в гортань. Лучше бы вообще выбора не давали. Приказали бы пойти и сделать — сделал бы, без задней мысли, зная, что иначе никак, никаких альтернатив, а тут что? Ответственность, которую он терпеть не мог. Ему уже много лет легче быть просто псом у Лорда на побегушках, не включать голову, не раскладывать на «за» и «против». Идти, куда скажут, делать, что скажут. Не испытывать эти тяготы принятия решений. Может, это и есть лордовское наказание? Не лупить Круциатусом — приелось. Привык. Закалило, уже ничего не даст. На этот раз основательнее, глубже, чтобы в каждую из проржавевших шестеренок проникло это наказание, изъело щелочью до сердцевины мельчайшего винтика. Создать иллюзию свободы. Пусть решает, выбирает и как-то живет себе дальше с пониманием, что, каково бы ни было в итоге решение, — это был именно его выбор.