Глава XII

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Дувр ко мне неприветлив совсем. Вырываюсь на холодную улицу, наполненную ночью, липкой моросью и разочарованием. Ни секундой более не способна находиться рядом с Борисом — он мне лгал, он разыграл целый спектакль, но… Зачем? Ради чего?       Остановиться бы, подумать, рассудить, разложив всё по полочкам, однако я просто бегу по широким ступеням крыльца. Во мне сейчас нет ни планов, ни понимания дальнейших действий — исключительно инстинкты, и они приказывают не останавливаться и не оборачиваться. Двор перед особняком, который нависает сейчас грозной скалой, подпирающей угрюмое чернильное небо, кажется необъятным. Будто ему нет ни конца, ни края — я целую вечность стучу проклятыми неудобными шпильками по плитке, прежде чем оказываюсь у ворот.       А может, всё зря — эта попытка сбежать? Выпустят ли меня за ограду, не удержат ли силой здесь, в доме-музее, что вмиг кажется мне совершенно пустым, нежилым, холодным? Я всё же несмело смотрю через плечо: в ответ получаю взгляд тёмных окон-глазниц. Волнение — если можно моё состояние на грани истерики так назвать — напрасно, никто не препятствует выходу, кованые ворота легко поддаются нажатию.              Каблуки тонут в рыхлой, влажной земле на обочине — я почти готова разуться. Поднимаю взгляд к низким тучам, мысленно прося продержаться немного на мелких каплях, не проливаясь ливнем, что ко всему прочему окончательно выбьет меня из колеи. Небо молчит, и я иду в сторону города — он светится тусклыми редкими огнями вдалеке, отделённый пустошью поля с деревьями, напоминающими сейчас неприкаянных призраков.       Знаю, что это нелогично, опрометчиво, возможно, даже опасно, но явно не хуже, чем остаться рядом с Борисом. Он мне противен, и я сама тоже, заклеймённая его прикосновениями, поцелуями, его…       «Твою мать, Лэйн!» — практически стону вслух.       Всё может быть ещё хуже, чем есть сейчас, — потому что для полного счастья мне действительно не хватает только беременности. Однажды — однажды я обязательно перестану влипать во всякое дерьмо. Однажды буду думать прежде, чем делать, однажды перестану верить людям и очаровываться. И однажды наверняка появится человек, который меня не предаст. Но, разумеется, не сегодня.       Продолжаю отдаляться от поместья и не оглядываюсь. В спину будто кто-то вперил тяжёлый взгляд: он давит, он жжёт, он практически причиняет физическую боль. А я держусь — из последних сил, собрав в кулак всю волю, не даю слезам побежать по щекам. И не пускаю в мысли Бориса, гоню его прочь, не позволяю себе думать — иначе не сдержусь, опущусь на холодную землю и буду отчаянно выть от той пустоты, что заполнила каждый дюйм тела.       Наконец замечаю впереди свет автомобильных фар — надеюсь, это такси. Снимаю блокировку с телефона, дрожащими пальцами тапаю по кнопке, которая должна показать водителю моё местоположение. Выходит не с первого раза и даже не со второго — руки замёрзли, а мелкие дождевые капли мгновенно растеклись по дисплею.       В тёплом и сухом салоне машины оказываюсь через пару минут. Меня трясёт ещё сильнее, водитель смотрит в зеркало заднего вида с нескрываемым подозрением, и я лишь называю ему адрес отеля, который и без того указан в приложении.       — А вы можете заехать в круглосуточную аптеку? — добавляю после и сильнее кутаюсь в пальто.       Мне нужны таблетки экстренной контрацепции. Лучше предупредить проблемы, чем потом думать, как их решать.       — В Дувре нет круглосуточной аптеки, мисс, — отвечает он.       Разумеется. Я шумно выдыхаю, медленно киваю. Ладно, у меня в любом случае есть минимум двадцать четыре часа. Сейчас самое главное — добраться до отеля, с остальным буду разбираться потом.       Упрямо смотрю вперёд, будто под гипнозом наблюдаю, как работают дворники, небрежно смахивая с лобового стекла дождь. Вправо. Влево. Вправо. Влево. Вправо. Влево. Это почти вводит в транс. Но лучше так, чем обернуться, — пусть Борис Романов и всё, что между нами было, останется за спиной.       Моргаю, чтобы прогнать слёзы. Не здесь и не сейчас. Я дам волю чувствам, когда останусь наедине сама с собой, когда никто не сможет подсмотреть, как я ломаюсь, подобно лебединым косточкам, с громким хрустом. А я сломаюсь, разлечусь на мелкие щепки; я упаду и буду впиваться ногтями в кожу ладоней, чтобы болью физической перебить ту, что в душе; чтобы причинением страданий собственной плоти заполнить чёрную дыру, которая разрослась во мне до размеров вселенной.       — Мисс?       Я так погружаюсь в попытки удержать себя в руках, что не замечаю, как водитель останавливается у здания отеля. Благодарю его невнятным бормотанием, выбираюсь на воздух и какое-то время просто стою, позволяя холодным каплям катиться по волосам и лицу. Они забираются за ворот пальто, которое не удосужилась застегнуть, скользят по голым ногам, но я почти ничего не чувствую.       «Дмитрий», — я должна немедленно рассказать всё ему. Если не отдать, то показать книгу, таким образом завершая расследование. Убийца найден — детектив не ошибся. Браво! Только радости от этого нет никакой.       Уверенно открываю дверь и сразу же иду к лестнице, привлекая внимание девушки-администратора и мужчины, который на диванчике в центре потягивает кофе. Понятия не имею, который час, но откладывать разговор не намерена: я должна, я пересекла океан, чтобы помочь найти правду, — и вот она, на ладони. Засунуть бы её обратно, положить на полку между пыльных томов и забыть.       Туфли оставляют грязные следы на чистом полу — такие же мерзкие пятна сейчас на мне, просто не заметны человеческому глазу, пролегли очень глубоко. Стучу в нужный номер, сжимая ручки сумки так сильно, что белеют костяшки, и… не уверена, что хочу, чтобы Дмитрий открыл. Вся моя решимость начинает таять, а когда сонное лицо показывается в проёме, то и вовсе испаряется.       Я не могу. Не могу произнести ни слова, не могу объяснить, сказать, не могу предать — предать Бориса. И мы просто стоим и молча смотрим друг на друга.       — Ты не уехала в Кентербери? — Дмитрий первым нарушает тишину, распахивает дверь шире, но не переступает порог.       — А? — Я уже даже забыла про свою маленькую ложь. — Нет. Ходила… в театр. А у отеля… будто кто-то следил… Я не знаю… Показалось, наверное…       Совсем не уверена, что звучу хотя бы чуточку правдоподобно и складно. Я буквально закопала себя во вранье, погребла под толстым слоем неправды. Я лгала Дмитрию практически во всём, выбирая Бориса и упрямо закрывая глаза на факты, которые красными сигнальными огнями предупреждали меня. А сейчас, даже зная неприглядную действительность, не могу от него отступить. Поэтому отступаю только от Дмитрия, делая шаг назад.       — Да. Показалось. Там дождь, и я стала слишком мнительной.       — Если нужно, я проверю.       — Не нужно, спасибо, прости, что потревожила, спокойной ночи, — проговариваю это всё почти скороговоркой, разворачиваюсь и иду к себе.       Все движения машинальные, в них нет ни капли осознанности. Достаю ключ, прикладываю к считывателю, вхожу, зажигаю свет. Ставлю сумку в шкаф, размещаю влажное пальто на вешалке, скидываю грязные туфли. Достаю из кармана телефон, который вибрирует, — звонок от Бориса. Сбрасываю, вижу дюжину пропущенных и сообщения. Не читаю, отменяю очередной вызов и блокирую номер.       Иду. Медленно, будто по тёмному незнакомому коридору, — и за окном жутко воет ветер. Я не плачу, а только кусаю губу, но знаю, что до прорыва плотины недалеко. Нажимаю на дверную ручку, попадаю в ванную, расстёгиваю платье, которое падает к ногам, за ним следует бельё. Включаю воду, ступаю под душ и не чувствую температуру.       Не знаю, сколько так стою и смотрю в одну точку, а слёз нет — во мне пустота. И она ширится, увеличивается, она растёт и растёт, будто пытается заполнить собой весь мир. Борис заставил меня почувствовать, довериться и поверить.       Борис. Одно имя, пять букв, множество воспоминаний.       Всё — меня больше нет. Прислоняюсь к стене, скатываюсь по ней вниз и вою. От боли, несправедливости, обиды и злости. Впиваюсь ногтями в ладони, тревожу почти заживший порез, но не чувствую ничего — лишь вижу, как выступает алая кровь.       От Лэйн Баркли остались только руины.

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Дедушка всегда говорил мне, что девяносто девять процентов проблем можно решить долгим, крепким сном. Когда я страдала из-за оценок в школе, ссор с друзьями или каких-то иных неурядиц и неудач, он советовал мне выпить ромашковый или мятный чай, открыть окно, впустив свежий воздух, и лечь под тяжёлое одеяло, отправляясь в царство Морфея.       «Утро вечера мудренее, пуговка, — повторял он мне лично или в трубку телефона. — С рассветом всё растает, ты и не вспомнишь».       И я правда на следующий день забывала свои тревоги, они делались малозначимыми, совсем глупыми.       Только в этот раз подобное не работает — сплю я ужасно. Едва проваливаюсь в дрёму — просыпаюсь, кричу, сажусь на постели, дрожу то от жара, что стекает липким потом по спине, то от холода, пробирающего до самых костей. Чёрные тени ползают по стенам, полу и потолку, они тянутся ко мне лапами с длинными когтями, царапают шею, заставляя задыхаться и кашлять.       Лишь ближе к рассвету я наконец-то забываюсь. Сворачиваюсь, притянув колени к груди, одеяло давно упало, однако сил его поднять во мне нет. Сон короткий, в нём я куда-то бесконечно бегу, постоянно оглядываясь, но каждый раз оказываюсь в оранжерее поместья. Возможности спрятаться нет. Бегу. Бегу. Бегу. Бегу. Бегу.       Спасением, разрывающим этот круг, становится стук в дверь. Он громкий, настойчивый, не утихает. Мне не помогает ни прижатая к лицу подушка, ни время, которое даю гостю, чтобы уйти.       Надеюсь, это не Борис. Одновременно надеюсь на то, что это всё-таки он. Улыбнётся, обнимет, скажет, что всё произошедшее — дурной сон. Поцелует, подхватит на руки, уложит на постель, нависая сверху. Такой знакомый, понятный, почти родной, пахнущий цитрусом и лёгкой горечью — только сейчас она осела во мне липким грязным пятном.       Лучше бы я отказалась ехать в поместье. Лучше бы продолжала обманываться, ничего не знать; быть счастливой в своём неведении, верить во что-то большее, важное, по-настоящему ценное.       Стук повторяется, и я сползаю с постели. Тело тяжёлое, будто в него залили свинец, и тот застыл весом во множество тонн. Кутаюсь в халат, едва переставляю ноги, не задавая вопросов, открываю дверь. Не Борис — Дмитрий стоит на пороге.       — Лэйн? — говорит, будто это я к нему пришла, в ответ киваю и бросаю взгляд на отражение в зеркале.       Волосы растрёпаны, глаза красные, лицо опухшее.       — Аллергия. Почти не спала.       Мне теперь плевать, поверит он или нет, после истерики беспокойство о лжи сошло на нет. К тому же лгу лишь наполовину.       — Что-то случилось? — спрашиваю первая, предупреждая его вопросы.       — Звонила миссис Вудс, сказала, что уже вернулась. Я собираюсь к ней съездить. Хотел позвать тебя, раз уж осталась в Дувре, но если…       — Выпью лекарства и буду готова через полчаса, — перебиваю его.       Лучше чем-то заняться, отвлечь себя, иначе свихнусь. Думать обо всём я не готова — нужно время для осознания и принятия. Чуть позже, может, сегодня вечером. Или завтра утром. Или в самолёте. Каковы вообще условия окончания моего пребывания в Англии? Но в идеале, конечно, — никогда.       — Если вдруг… — вновь говорит Дмитрий, а я заверяю его, что всё хорошо.       Всё плохо, но я иду в душ и привожу себя в божеский вид. Обклеиваюсь патчами, которые лежат в мини-баре рядом с вином, вливаю в себя тройной эспрессо, но не чувствую вкуса. Крашу глаза всё тем же огрызком карандаша и обильно сдабриваю лицо пудрой, которую вчера забыла возле раковины. Остальная моя косметика, как и некоторые вещи, осталась у Бориса; даже моя расчёска, поэтому сражаюсь с прядями гребнем, который обычно валяется в сумке на экстренные случаи.       Затем усаживаюсь на край кровати и кладу себе на колени «Скрижали Армагеддона». Если вчера, наполненная самыми разными эмоциями, я ничего не чувствовала к ней, то сегодня книга рассылает по моему телу трепет и благоговение. Водя пальцем по обложке, повторяя знаки: круги, квадраты, треугольники, замысловатые линии — я исполняюсь чем-то возвышенным, будто между мной и книгой устанавливается странная и пугающая связь, протянутая невидимыми нитями.       Откроют ли страницы мне свои тёмные тайны? Объяснят ли, зачем, ради чего люди — и Борис, дьявол бы его побрал, — поклоняются некой силе, что требует себе человеческой крови? Раздастся ли тихий шёпот на ухо, повествуя забытую в веках правду?       В какой-то момент кажется, что дыхание природы снаружи затихает; шорохи листвы на деревьях за окном обращаются затянутым ожиданием. «Скрижали» поглощают, потопляют меня целиком в своих чёрных пучинах, заставляют сердце не просто биться чаще, а зайтись в настоящем безумии. Книга словно часть меня.       Ощущение, будто уже прикасалась когда-то к ней. Не способна противиться неведомой силе, открываю наугад — примерно в середине. Разглядываю старинные страницы, исписанные шифрами и испещрённые уже знакомыми мне сигилами. Трогаю, обводя буквы, на кончиках пальцев вспыхивает тепло, которое растекается по венам по направлению к солнечному сплетению. Неясные, путанные осознания волнами накатывают на меня, будто обнажают воспоминания, которые дремали внутри в ожидании часа, когда смогут вырваться на свет. Однако завеса не раскрывается, не демонстрирует то самое откровение, которое подвластно культу Люмена Терра. Если это откровение вообще есть.       Меня будто что-то отключает от реальности, я ощущаю себя в неком пограничье, и это пугает. Но одновременно со страхом я безропотно готова следовать за ритуалами, узнавать то, что скрыто за пределами витиеватых букв.       Какая-то часть меня противится, борется и в конце концов побеждает — захлопываю фолиант и кладу рядом с собой. Что мне делать? Попробовать расшифровать? Смотрю на порез, который так и просит расковырять его и пустить на старинные страницы кровь. Но что это даст? Нажимаю на гудящие виски, и помощи подобное действие, конечно, не даёт. Поднимаюсь и убираю книгу в сумку — оставить её в отеле не могу, лучше буду носить с собой, несмотря на внушительный вес.       Проверяю телефон — на нём пропущенные звонки с неизвестного номера и несколько сообщений. Открываю, читаю, затем удаляю — они тоже от Бориса, который просит его выслушать. Этот номер также отправляется в чёрный список, а я, накинув пальто, выхожу в коридор — как-то лицемерно носить подарок, если честно, но лучше так, чем околеть под ветром. На ресепшн прошу поискать седативные, и мне вручают пару таблеток, которые проглатываю, запив водой из кулера.       Дмитрий уже ждёт меня в ресторане, но аппетита нет совершенно; машу, привлекая к себе внимание, делаю в бумажный стаканчик кофе. На улице уныло и хмуро, я втягиваю голову в плечи, пока мы молча направляемся к машине. По дороге я дремлю — в салоне тепло, а моё сознание не отдохнуло и пережило стресс. Однако от остановки мгновенно пробуждаюсь и хлопаю глазами, которые жутко болят. Вернусь в обратно и лягу спать на сутки, честное слово.       Успокоительные, кажется, подействовали: я не хочу разрыдаться — вернее, хочу, но способна это контролировать. Выхожу вслед за Дмитрием, не к месту думая, что Борис всегда открывал для меня дверцу и протягивал руку.       «Не думай. Не думай. Не думай о нём!»       Отвлекаюсь на невысокую женщину, что мнётся у крыльца, к которому направляемся. Она тоненькая, седые волосы зачёсаны назад и собраны в узел, полы стёганой куртки безжалостно треплет ветер.       — Моя коллега, мисс Баркли. — Дмитрий представляет меня, едва мы подходим ближе.       — Я очень давно не была здесь, — говорит миссис Вудс, будто бы оправдываясь, и звенит ключами. — Несколько лет.       Впускает нас внутрь, сообщает, что электричества нет — отключено за ненадобностью. Извиняется, что не может предложить чай, указывает на комнату, которая служила её кузену спальней.       — Мы с Робертом были очень близки. — Она качает головой и гладит указательным пальцем пуговицу чуть ниже груди. — Но о своём… увлечении он говорить не любил. Хотя несколько раз предлагал мне вступить в… хм… ряды? Не знаю, как правильно.       — Как он это называл? Может, вспомните? — спрашиваю я, а Дмитрий, натянув на ладони перчатки, принимается изучать полки узкого письменного стола, который стоит у окна и покрыт внушительным слоем пыли.       — Общество или культ. Что-то такое. — Миссис Вудс пожимает плечами и явно испытывает неловкость от того, что не в силах помочь. — Столько лет прошло.       Её немного рассеянный взгляд скользит по небольшой комнатушке, затем снова фокусируется на мне. Губы тянет слабая улыбка, в серых глазах застывает глубокая печаль — скорбь не лечится временем. Я вдруг испытываю острое желание обнять незнакомую мне женщину — может, потому что сама нуждаюсь в поддержке, которую не у кого получить? Внутри всё изломано, смято, потоптано подошвами дорогих ботинок — как собрать воедино, как склеить, вернуть в первозданный вид?       Я хочу домой. Покинуть туманный Альбион, оставить его просто сном, местами прекрасным и сладким, но прогорклым в конце.       Мы продолжаем абсолютно несодержательную беседу. Миссис Вудс действительно мало что помнит. Роберт ходил на собрания упомянутого общества, говорил о том, что они творят исключительно благо, пусть и не всегда праведным путём. Где проходили собрания, как часто, о чём именно там велись беседы — неизвестно. Но вступить можно было лишь в том случае, если действующий член культа замолвит слово.       — Не похоже на секту. — Я кутаюсь в пальто, когда мы с Дмитрием остаёмся вдвоём; миссис Вудс семенит в сторону автобусной остановки. — Они, напротив, привлекают в свои ряды, без рекомендаций.       Поиски не дали никаких результатов: в доме не нашлось ничего, что могло бы помочь, указав путь к культу. Смотреть в глаза избегаю — я-то знаю, где и кого искать. Знаю и молчу.       — Чертовщина какая-то. — Дмитрий достаёт из кармана куртки сигареты и быстро прикуривает, пряча огонь за ладонью от ветра; мы ещё немного молчим. — Это была моя последняя зацепка, — добавляет он спустя несколько затяжек и смотрит в сизое небо. — Если честно, не вижу смысла продолжать расследование. Нет ни улик, ни свидетелей, только загадки и налёт мистики. Думаю, в понедельник я скажу Романову, что пора заканчивать тратить на это время.       Упоминание фамилии заставляет меня вздрогнуть. Я сглатываю вязкую слюну, прикусываю щёку и совершенно не знаю, что на это сказать. Вернее, знаю. Очень хорошо знаю, что должна сейчас сделать, но не нахожу в себе на это никаких сил. Я не могу — просто не могу.       — Вдруг выходной даст новые мысли? — произношу наконец и тянусь озябшими пальцами к ручке, чтобы открыть авто.       — Зовёшь с собой в Кентербери? — кривовато усмехается Дмитрий и делает пару шагов по направлению к урне, чтобы затушить и выбросить сигарету.       — А? — не сразу понимаю, о чём он; я окончательно запуталась в собственной лжи. — Нет. Не поеду. Буду спать двадцать часов.       Под бормотание радио, которое обещает штормовое предупреждение с грозами и шквалистым ветром, возвращаемся обратно в отель. Я сразу же поднимаюсь на второй этаж, бреду к номеру, вхожу, нарушая тишину пустой комнаты.       Меня не было пару часов, но за это время успели сделать уборку и сменить постель — я ложусь на подушку и больше не чувствую запах Бориса; от этого заполняет ещё большей пустотой, будто вместо моей души теперь холодная чернеющая Марианская впадина. Подтянув колени к груди, понимаю, что плачу. Либо действие седативного прошло, либо лимит моего самообладания иссяк.       Однако в этот раз я не вою, как ночью под душем, — лишь тихо скулю будто раненый зверь. От слёз подушка быстро становится мокрой и холодной, липнет к щеке. Это хороший повод прекратить, глубоко подышать, поморгать, надеясь прогнать рыдания и желание себя бесконечно жалеть.       «Прекрати, Лэйн! Перестань!» — командую сама себе и спускаю ноги на пол, чтобы решительно встать.       Делаю очередной кофе, достаю из сумки «Скрижали», страницу, свой блокнот. Нахожу пару карандашей, затем устраиваюсь за столом и смотрю. Я — на книгу. Книга — на меня. Мы с ней будто общаемся — без слов; она словно живет и дышит, существует не как вещь, а вполне одушевлённый предмет. Я несмело трогаю обложку указательным пальцем, повторяю все выпуклости, оглаживаю шероховатости, потёртости, будто ласкаю морщины и шрамы на теле любимого мужчины.       На этой мысли резко одёргиваю руку и сглатываю, быстро-быстро моргаю, чтобы предупредить новый поток слёз. Не думать. Не думать. Не вспоминать. Ни на минуту, ни на секунду, никогда. Хотя, конечно, прекрасно понимаю, что ещё встречусь с Борисом, — как минимум, я бы хотела забрать свои вещи, как максимум — посмотреть ему в глаза и спросить почему. Но явно не сейчас — сейчас способна лишь рыдать от пустоты и душевной боли.       Я не успеваю даже осмыслить своё действие, просто начинаю ковырять ногтем рану на ладони. Порез поддаётся легко, пусть он затянулся свежей розовой кожей, но та весьма тонкая и рвётся, пуская маленькие бусины крови. Открываю первую страницу, жму, однако крошечных капель не достаточно.       — Дьявол! — ругаюсь вслух, поднимаюсь, набираю номер ресепшн и спрашиваю, есть ли у них нож для бумаги; на утвердительный ответ прошу принести.       Через считанные минуты одним уверенным — почти безумным — движением режу собственную ладонь, вскрикивая от острой боли. Что же, это даже хорошо, я снова чувствую, а не как ночью, когда расцарапывала себе кожу, ничего не ощущая.       Надеюсь, я не перерезала ничего важного, потому что струйка ярко-алой крови очень уж внушительная и резвая. Спешно подношу руку к странице, запоздало думая, что ума так и не набралась: моя белая водолазка явно не создана для таких вот странных ритуалов. Можно будет внести её в счёт компенсации за эту чёртову командировку?       Но на самом деле нужно надеяться, что это мне не выставят счёт, потому что красным перемазываю все углы старинного пергамента, растираю кровь пальцем, оставляя разводы и отпечатки. Награда не заставляет себя ждать: вижу нечёткую надпись, давлю на порез сильнее, потом почти прижимаю ладонь к книге.       Открытую рану жжёт, остро щиплет, я даже морщусь от неприятных ощущений. Насколько вообще «Скрижали» стерильны? Ноль процентов из возможных ста? На страницах, наверное, многовековые микробы, вредоносные бактерии и вирусы похлеще ковида. Если я не выпущу древнее зло, то точно призову новую пандемию.       Проделываю подобные манипуляции ещё с тройкой страниц — затем боль становится совсем уж нестерпимой, заставляя даже слёзы выступить на глазах. В ванную почти бегу, подставляю руку под ледяную воду и держу до тех пор, пока пальцы не начинают неметь, а неприятные покалывания не переходят в нечто напоминающее судороги. Обрабатываю антибактериальными салфетками — чувствую, что это примерно как приложить подорожник, — снова звоню на ресепшен и в этот раз прошу принести пластырь и бинт; вместе с ними получаю подозрительный взгляд от портье.       — Очень острый нож, — говорю лже-виновато и жму плечами.       Оставшись одна, перебинтовываю ладонь — её неприятно саднит, будто дёргает, однако я быстро забиваю на это ощущение и одним глотком осушаю чашку с кофе.       Следующие часы сижу, склонившись над «Скрижалями», и буквально не разгибаю спину. У меня есть ещё пять букв и понимание, как работать с конкретно этим шифром. Последовательно, шаг за шагом, слово за словом, я подбираюсь к разгадке и исписываю лист за листом. Многое пока остаётся за гранью моего понимания, однако с отдельными моментами справляюсь довольно легко.       Сейчас, обладая книгой целиком, больше не ощущаю той беспомощности, не бреду наощупь, даже не зная, куда. За рёбрами поселяется уверенность, что рано или поздно удастся собрать воедино все подсказки — пусть придётся для этого пожертвовать парой литров собственной крови — и найти ответы.       Ближе к вечеру, когда и без того серое небо начинает темнеть сильнее, наконец-то отвлекаюсь. Глаза болят, поясница и позвоночник ноют, моля о пощаде. Я моргаю, надеясь вернуть зрению фокус, унять резь за веками, затем встаю и хожу туда-сюда по номеру, разминая кости, которым по ощущениям и хрусту лет восемьдесят, если не больше.       Нужно как-то сложить всё, протянуть те заветные ниточки связей, проложить путь от одного к другому. Возвращаюсь на место и листаю блокнот — он поистине кладезь полезного, я внесла на страницы столько информации, что потерять было бы подобно смерти.       Круг в одной из изученных мною книг — пометка внизу сообщает, что это было «Становление англиканства», — описывается буквально как «старцы, что приобрели важное, однако утратили ценное». Если рассматривать Бориса как его главу, а остальных, выделенных мною, людей как членов органа управления, то можно отметить, что до старцев почти всем далеко. Здесь явно иной смысл.       Беру листы с сегодняшними записями, пытаясь понять текст: очень многие слова ещё не расшифрованы, вводных слишком мало, а марать «Скрижали» собственной кровью и дальше я пока не тороплюсь. Подобное решение где-то на уровне ощущений, я и сама не могу его объяснить: просто на данном этапе так нужно. Будто дальнейший текст пока не предназначается для меня.       — Ты больна, Лэйн, — говорю вслух. — На всю свою бедовую голову.       Но, больная или здоровая, я возвращаюсь к записям. Читаю их снова и снова, пытаясь заполнить пробелы предположениями. Первые абзацы будто описывают становление города возле холодных быстрых вод и возведение замка на выжженной земле. В конце страницы я нахожу информацию об органе управления — это уже известный мне Круг. С ролями, к счастью, долго возиться не приходится, я больше угадываю их по количеству букв, чем расшифровываю: «он управляет, судит, проповедует, он охраняет, врачует, бережёт историю, он казнит» — здорово, что всё это время двигалась в нужном направлении, вот только взять с полки пирожок в качестве похвалы совершенно не хочется.       «Прянику предпочитаете кнут, юная леди?» — совершенно некстати и не в тему шутит моё подсознание. Наверное, это защитный механизм моей психики. Иначе никак подобный бред не объяснить.       Скользя взглядом то по странице, то по своим заметкам, я продолжаю размышлять. Здесь непременно должен быть путь к истине. Всё неспроста: ни я в этом городе, ни книга, что сейчас лежит перед глазами. Кому-то нужно, чтобы я её расшифровала, и ответ один — Борис. Но зачем и почему именно я? Если Круг реален — а сомневаюсь я разве что на один последний и совсем жалкий процент, — то почему не в курсе, что «Скрижали» у их главы? Зачем похищать реликвию у своих же соратников?       Рой мыслей в голове гудит.       «Жнец разит, когда запасы исчерпаны», — это предложение одно из многих, что я смогла расшифровать целиком. Слова подобны холодному лезвию, проникают в самую суть — я это чувствую. Чувствую. Я снова что-то чувствую, но не знаю наверняка, не понимаю, а лишь додумываю. Запасы чего? Кто жнец? Неужели над нашими головами незримая тень, что требует плату кровью?       «Ты действительно будешь в это верить?» — молчать мой внутренний голос не думает.       «Заткнись!» — приказываю ему тут же.       Сжав крепче карандаш, на конце которого искусала в волнении ластик, я вновь провожу по строкам, возвращаюсь к началу. Есть год — определённый жизненный цикл. Он тянется от Лита до Лита — дня летнего солнцестояния; в принципе я это давно знаю. Знаю. Знаю. Знаю. Я давно знаю ответ. Просто не вижу — не туда смотрю. Или не хочу видеть. Или не готова?       И я, не придумывая ничего больше, как снова посчитать, начав с рандомного места, наугад:       — Раз, два, три, четыре, пять,        Ведьма вас готова ждать.        Фома не верит, но придёт,        Семь бессмертных — ваш черёд.        Раз, два, три — один не вечен,        Отказался, был беспечен.        Вместо страха — свет внутри,       Но на солнце не смотри.       Чёрный грифель замирает на достаточно длинном слове. Я сопоставляю его с уже разгаданным, а потом вдруг понимаю, что встречала, просто оставила на попозже, не имея нужных ключей.       Страницы блокнота быстро и громко шелестят, когда я их перелистываю, возвращаясь к тому, что удалось вытащить из самого первого источника, найденного в церковном архиве. Я переписываю букву за буквой, соединяю их воедино, а после подставляю недостающие, потому что это слишком легко.       «Бессмертие». Следом начерчены символы, а также несколько слов из контекста расшифровано: «проклятие и дар».       Из моих лёгких вышибает весь воздух невидимым, но мощным ударом. Я с силой сжимаю кулон, грозя порвать цепочку.       «Старцы, что приобрели важное, однако утратили ценное»: важное — дар или вечная жизнь, утрата ценного — проклятие или смерть, которая больше невозможна.        — Кто ты, Борис? — спрашиваю у пустоты или книги, но и то, и другое молчит. — Зачем тебе я, здесь, в Дувре, рядом со «Скрижалями»? Какую игру ты ведешь?       Пугаюсь собственного голоса, вздрагиваю. Неужели я для него — просто пешка, разменная монета или способ достижения цели? Гоню мысли прочь, сейчас не до чувств — по ним я сыграю реквием позже.       Притягиваю к себе ноутбук, открываю крышку и быстро печатаю в строке поиска: «Борис Романов, Дувр». Первая же ссылка переводит меня на сайт мэрии, который быстро пролистываю, иногда щёлкая по разделам. На странице с контактной информацией на какое-то время зависаю, глядя на фотографию.       Борис, безусловно, прекрасен. На фото он строг, губы сжаты в тонкую линию без тени улыбки, в глубинных водах глаз сосредоточенность и уверенность. Мне отчаянно хочется провести по его лицу пальцами, ощущая тепло кожи и покалывания отросшей за ночь щетины, прижаться к его груди, слушая сердце, почувствовать объятия, что даруют тепло.       Это зависимость? Любовь? Помешательство?       Злость немного притупилась, осела где-то на дне души, непонимание и обида перестали давить на сердце лезвием острого клинка — лишь царапают. В конце концов, «Скрижали» у меня. Борис добровольно их отдал, отпустил из поместья, не причинил никакого вреда. Он за всё время, что я в Дувре, не сделал ничего плохого — только пытался помочь.       «Он убийца, Лэйн, — шепчет мне внутренний голос. — Если книга была у него, значит, он убил смотрителя. И остальных тоже. Сколько Дмитрий насчитал жертв? А сколько их было на самом деле?»       Прекрасно понимаю, что эти мысли — отражение действительности. И я знала это раньше, я давно всё поняла, догадалась, сложила подобно мозаике, но упрямо отказывалась верить, выгораживая Бориса перед самой собой. А ещё я говорила себе, что приму его любым — пусть даже главой культа, будь он трижды проклят. Выходит, лгала?       Я должна понять. Понять, кто он, насколько мои догадки и добытая по крупицам информация соответствует действительности. Может, это просто метафоры или иносказания и на самом деле есть понятное, логичное объяснение, которое не сломает мой мозг.       Если речь идёт о бессмертии, то я сначала должна понять, сколько Борису лет, — подобных сведений не нахожу, нигде не фигурирует год его рождения. Ладно, можно попытаться узнать, как долго он в должности мэра, — стираю свой запрос, заменяю на годы, которые должны входить в предыдущий срок. Снова Борис. Хорошо, повторное избрание — это не приговор. Вновь меняю даты и получаю аналогичный результат. И снова. И снова. И снова.       Я откатываюсь к началу двухтысячных и — меня это почти не удивляет — вновь вижу, что городом Дувром управлял Борис Романов. Либо это баг в системе, либо Борис не менялся на протяжении двадцати четырёх лет. Хочу посмотреть дальше, словно нужно что-то ещё доказывать, однако более ранней информации нет.       Можно сейчас вернуться к расшифровке или лечь спать, или просто посмотреть в окно, или пообедать — от одной мысли о еде меня мутит, — но я выбираю поехать в библиотеку. Во мне есть крошечное зерно веры в то, что во всемирной паутине какой-то сбой, а подшивки старых газет лгать точно не станут. Записываю в блокнот примерные даты, в которые могли выходить новости о выборах, убираю в сумку «Скрижали» и свои ценные записи, сооружаю на своём лице и в волосах подобие порядка и выбираюсь под редкий дождь.       Пока жду такси, очень кстати думаю о зёрнышках и семечках — мне всё ещё нужно в аптеку. Обещаю себе зайти сразу после библиотеки, иначе точно дотяну до момента, когда станет слишком поздно. А с моим везением — обязательно станет.       На месте я минут через десять. Иду по библиотеке быстро, половицы под ногами поскрипывают, в коридорах царит полумрак, который пробирается сюда из-за низких туч. Это место с Борисом ощущалось иначе. С ним всё ощущалось иначе: ярче, красивее, значимее. Без него мир видится и чувствуется будто наполовину.       Я какое-то время брожу по залам, пытаясь понять, куда именно мне нужно. Люди там мало приветливые, усталые, глядят исподлобья, ответы цедят сквозь зубы. К Барби вообще выбираю не заходить — в том зале слишком много сладостных воспоминаний, и она меня всё ещё бесит до зубовного скрежета.       Наконец-то вхожу в нужное помещение — за стойкой библиотекаря сидит совсем молодой парень с чёрными кудрями, спадающими на глаза; удобно тебе так, милый? Пытаюсь ему улыбаться, быть вежливой, однако в ответ получаю очередной тяжёлый угрюмый взгляд круглых, будто блюдца, карих глаз.       — Подшивки газет можно получить лишь при наличии читательского билета, — бубнит он. — Оформить можно в будние дни в кабинете…       — Нет! — отрезаю я уверенно, перебивая его монолог. — У меня нет на это времени. Я консультант полиции в расследовании убийства, и материалы мне нужны прямо сейчас. У меня есть разрешение мэра города. Устное, правда, но всё же. Это важно!       «Браво, Лэйн!» — восхищаюсь сама собой, но понимаю, что иду на удачу. Нет у меня никакого разрешения, и Борис просто каждый раз давал мне то, что я хотела. Или что считал нужным.       — Я должен уточнить, — говорит мне парнишка.       Почти улыбаюсь, представляя, как он выходит, а я быстро нахожу то, что мне нужно, и выношу в своей бездонной сумке. Но везение, кажется, я исчерпала — в современном мире есть телефоны, по которому библиотекарь и звонит, сообщая некоему мистеру Келли информацию, которую я наплела. Но она почти правдива.       — Сейчас мой руководитель подтвердит наличие у вас устного разрешения, — последнее выделяет едким тоном и предлагает присесть.       Бросаю «спасибо», благодарности в котором примерно ноль целых и ноль десятых процента, занимаю стул за первым из столов для чтения, тут же начиная стучать ногтями по деревянной поверхности. Надеюсь, тебя это раздражает, кудряшка Сью.       Интересно, они будут подтверждать у Бориса напрямую? Славненько, вот и узнаем, насколько сильно он желает мне всё объяснить. Почему-то кажется, что пойду подальше с такими запросами, ничего не узнав. На всякий случай начинаю продумывать план «Б», в котором среди прочего есть вариант спрятаться, дождаться закрытия библиотеки и получить желаемое.       Однако ждать вердикта долго не приходится — и к своему удивлению я уже совсем скоро изучаю сложенные стопками на высоких стеллажах подшивки старых газет. Все они аккуратно упакованы в большие картонные коробки, которые я вытаскиваю и открываю одну за другой.       Печатный текст расплывается, превращаясь в тёмное буквенное месиво. Строчки сливаются в одну, и я могла бы прекратить: минимум два подтверждения в девяностых годах найдены. На чёрно-белых фотографиях всё тот же Борис Романов, которого я знаю: безупречный, строгий и собранный. И ровно в том возрасте, в котором сейчас, — между тридцатью пятью и сорока, точнее я определить не могу. Бессмысленно пролистываю очередное издание, замечаю там фото музея при Дуврском замке и его директора — Лестера. Тоже, кстати, ни капли не изменившегося.       Нет, продолжать действительно не имеет смысла — за окном уже поздний вечер, я едва вижу в тусклом свете гудящих ламп, да и зачем тратить время, если и так всё понятно? Готова истерично расхохотаться, но вместо этого сую газету назад, усаживаюсь прямо на пол и прижимаюсь затылком к стеллажу, устало закрывая глаза и прислоняя колени к груди. Безумие не может быть понятным, как и бессмертие не может быть реальностью.       — Мисс? — раздаётся голос совсем рядом, и я спешу встать на ноги, подхватив блокнот. — Мы скоро закрываемся.       — Я нашла всё, что хотела, — выскакиваю в проход так быстро и резко, что почти сношу библиотекаря с ног. — Спасибо!       На этом просто удаляюсь, захватив свои вещи. Мне нужно поговорить с Борисом, какой бы плохой ни была эта идея. Никто, кроме него, не сможет мне дать ответы, но… Я боюсь. Да, мне страшно, будто иду в логово зверя или прямиком в капкан, который может захлопнуться вокруг горла.       Однако если брать во внимание то, что Борис не убил меня за прошедшие сутки, значит, и сейчас не должен тронуть. Не тронет же?.. Я уже ни в чём не уверена, но отчаянно ищу аргументы «за».       «Господи, Лэйн, если бы твои умственные способности можно было оценить по шкале, где десять — это целая курица, то ты бы застряла в районе ножки».       Но я продолжаю выбирать сторону, накидывая пункты: Борис давал мне подсказки и отдал книгу, не препятствовал и сейчас, позволяя если не узнать правду, то точно нащупать ниточку к ней. Мне осталось только услышать однозначный ответ, иначе рехнусь к чёртовой матери, не получив нормальных объяснений.       Всё это — нереальное и безумное, оно не может быть правдой. Это какая-то шутка, совершенно не смешная и глупая, и мне жизненно важно получить её опровержение. Пусть Борис будет главой культа, который играет чужими жизнями; сумасшедшим, убийцей, но не бессмертным. Это перебор. Это взрыв нормальности бытия. Я это не вывезу своим сознанием, никак.       Точный адрес Бориса я не знаю — приходится найти поместье на карте и отметить точкой. Ждать необходимо почти двадцать минут, всё это время мнусь у выхода на крыльце библиотеки, глядя, как стучит по лужам дождь. Он рисует в них круги каплями, расползается рябью, и зрелище это могло бы стать вполне медитативным, но внутри меня извергаются вулканы, выбрасывая в чёрное небо столпы пепла непонимания, вытекая горячей лавой тревоги и страха, застывая ярко-красными корками-струпьями неизвестности.       — Вы уверены, что адрес верный, мисс? — уточняет водитель, когда сажусь в салон. — В том месте только один дом, и…       — Уверена, — перебиваю его довольно грубо, но сейчас не до фальшивой вежливости и приличий, — у меня там назначена встреча.       На этом мы, к счастью, замолкаем. Я всю дорогу пытаюсь отрепетировать свои слова, однако на каждом спотыкаюсь.       «Борис, объяснись!»       «Борис, кто ты, чёрт возьми, такой?!»       Пока эти варианты наиболее приемлемые, но я понятия не имею, смогу ли произнести их спокойно и вслух. Буквально чувствую натяжение собственных вен и нервов, а волнение сконцентрировалось на кончиках пальцев, которые тру о колени от неприятной липкости.       Финал пути настигает внезапно, без предупреждения и подготовки — и я стою у высоких ворот, из которых выбежала примерно двадцать часов назад, подобно Золушке, волнующейся, что карета станет тыквой. Но тыква тут только я, потому что ума в голове, как всегда, — на минус пять из десяти: зонт красиво лежит где-то в номере отеля.       Закрываю глаза и крепко сжимаю кулон, глядя меж кованых прутьев. За ними ветер с остервенением треплет листву на деревьях и кустах — и вообще всё выглядит как сущее безумие, и я в его эпицентре.       «Кто ты есть, Борис Романов?» — снова задаю себе этот вопрос. А ведь я уже думала об этом раньше, в самом начале, даже записывала нечто подобное в блокнот.       Знаю, что могу получить ответ. Но готова ли? Решимость перевешивает страх — открываю ворота, которые, к счастью, поддаются легко, будто ждали возвращения; они скрипят, лязгают, и эти звуки смешиваются с воем ветра. Поместье не горит приветливо окнами, лишь фонари выделяют большой силуэт в густом мраке и остервенелом дожде.       Бегу по двору, в считанные секунды взбираюсь на крыльцо и пытаюсь отдышаться, а на улице так холодно, что в темноту из губ вырывается едва заметное облачко пара. Однако, июль.       Делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, но безумно колотящееся где-то в районе горла сердце не усмиряется. Я бы постояла здесь ещё часок — вдруг хватило бы на успокоение, но его не будет, лишь промокну окончательно и окоченею.       Стучу, стараясь не думать о том, что Бориса может не быть дома. А может, и к лучшему, если его здесь не окажется. Я посижу, подожду, согреюсь. Или сбегу — такси наверняка не далеко уехало. Вернусь обратно, в США, в свою нормальную, скучную и унылую жизнь; сейчас мне такой хочется как никогда раньше. Вернусь к работе в музее и…       Дальнейшие мысли прерывает Борис, который открывает дверь. С секунду мы молчим, стоя по разные стороны от порога, глядя друг на друга — внимательно, пытливо, почти прожигающе.       — Лэйн…       — Борис…       Говорим это одновременно, а дальше…       Да, я собиралась говорить с Борисом. Задавать ему вопросы и получать ответы, собирать картину его мира в свой пазл, расшифровывать подброшенные мне загадки. Я собиралась. Но вместо этого сама не понимаю, как делаю к нему решительный шаг, как бросаю свою сумку на столик с коваными ножками, как оказываюсь в его сильных руках, подхваченная под бёдра и приподнятая над полом. Не понимаю, и в какой момент наши губы встречаются жадными поцелуями, и в какой — мои пальцы теряются в золотистых волосах, что походят на шёлк.       — Дай мне повод тебе поверить, — шепчу, когда мы отстраняемся, чтобы вдохнуть. — Дай мне хотя бы одну причину тебя оправдать.       И снова целуемся. Впиваемся друг в друга, кусаем губы, боремся языками — без шансов остановиться. Только я здесь не за этим и молю себя прекратить, но лишь углубляю поцелуй. Господи, помоги мне оторваться от него!       Понимаю, что ни причины, ни поводы мне не нужны. Я уже здесь, я скрыла правду от Дмитрия, я приняла то, что не могу даже понять. Пусть моим чувствам к Борису пока нет названия, но их точно достаточно. Достаточно для чего?..       — Я тебе всё расскажу. — Борис немного от меня отстраняется и изучает со всей серьёзностью, будто видит впервые.       Под его глазами тени усталости, морщины кажутся глубже обычного, губы — тонкая линия. А я неожиданно для себя самой улыбаюсь и глажу колючие от щетины щёки, будто проверяя границы дозволенного.       — Непривычный ракурс, — смотрю в расширенные зрачки; а сам Борис, кажется, не ощущает моего веса, держит будто пушинку, однако так продолжаться не может.       Он осторожно ставит меня на пол и теперь снова возвышается, чуть склонив голову, а ладони почти невесомо кладёт на талию.       — Так привычнее?       — Пожалуй, — киваю и делаю маленький шаг назад, создавая между нами дистанцию. — Поговорим? Если вдруг ты не хочешь убить меня и вернуть себе «Скрижали». Тогда я, пожалуй, не стану оставаться на чай.       — Пойдём в кабинет, там никто не помешает нашему разговору.       Борис помогает мне снять пальто, после подхватывает мою сумку и командует в пустоту принести нам всё же чай, пока я стягиваю со ступней ботинки, оставляющие мокрые следы. Что ж, я жива, и это почти отлично.       За время пути по длинному коридору я теряю все вопросы, которых и так было не очень много в голове. А может, они все до последнего остались на сладких губах, растворились в нашем поцелуе — жадном, отчаянном, нужном. Борис — моя необходимость, а все страхи, что бушевали во мне настоящим стихийным бедствием сутками ранее, вдруг исчезли, как если бы кто-то опустил на свечу гасильник.       — Где тебе будет комфортнее расположиться? — Борис включает свет, пропустив меня вперёд.       Я осматриваюсь и не очень решительно сажусь в кресло перед массивным дубовым столом, поправляя юбку. Я вообще хорошо выгляжу? Для разговора, разумеется. Одёргиваю себя — вот дура; но Борис действует на меня как какой-то концентрированный афродизиак.       Думаю, с чего будет правильнее начать, — разговор предстоит не из лёгких. Что важнее: культ, убийства, «Скрижали» или бессмертие? Слишком много всего, чрезмерно сложно, но самое страшное, что меня ничего из этого больше не пугает. Я точно сошла с ума.       — Как тебе будет проще, — начинает Борис, присаживаясь на край столешницы, — задавать вопросы или если я буду просто рассказывать?       — Мне было бы проще, если бы ты оказался женат, а не вот это вот всё, — бурчу и закатываю глаза, на что он негромко смеётся. — Вопросы. Ты бессмертный?       Это оказалось легче, чем я думала.       — Условно, — кивает Борис.       — Что это значит?       — Это значит, что есть… хм… варианты умереть.       — Как давно ты… такой? С одиннадцатого века?       — Нет, Лэйн, не с одиннадцатого, немного меньше. Почти сотню лет. Я приехал в Англию в тысячу девятьсот семнадцатом, в разгар Октябрьской революции в Российской Империи. Я — не мой прадед, но это удобная ложь.       — Так значит, это твоих родителей… — не договорив, зажимаю губы ладонью; Господи, а я, идиотка такая, шутила недавно про знакомство с родственниками.       — К сожалению. Продолжим?       Киваю. Немного думаю, затем произношу:       — Культ. Для чего он? Это же не просто… развлечение для богатых?       — Нет, разумеется, нет. Я начну с начала, но отдельные фрагменты, думаю, ты уже знаешь.       Борис сплетает пальцы в замок, готовый начать рассказ.       — Круг. — Я не даю ему возможности заговорить. — Семь членов, верно? Старцы — потому что… бессмертные? Боже, это звучит как самый настоящий бред.       — Ты права.       — Подашь сумку? Мне нужен блокнот, — верчусь в поисках вещи, но точно помню, что Борис брал её с собой.       Через мгновение записная книжка уже у меня в руках, я открываю её, кладу на колени, без спросу беру со стола изящную золочёную ручку и обвожу свою старую стёртую запись: «Борис Романов» — ровно напротив «Управляет». Борис на это невесело улыбается, придвинувшись немного ближе.       — Я же говорил, что ты умница. — Он заправляет мне за ухо прядь волос, отчего приятное тепло растекается по всему телу. — Но здесь несколько ошибок.       — Каких? — Я поднимаю взгляд.       — Архиепископ Кентерберийский имеет к Кругу непосредственное отношение, но фактически в нём не состоит. Каин проповедует, если можно это так назвать.       — Святой отец. — Я закатываю глаза, перечеркиваю запись одной линией и пишу верный вариант. — Отсутствием святости в нём веет за версту.       — Казнит. Не начальник тюрьмы — прокурор.       — Мы с Дмитрием были у него, — пытаюсь припомнить мужчину и его имя, однако не могу, и Борис мне подсказывает.       «Казнит — прокурор Рональд Стюарт».       Я собрала всех покемонов, только радости от этого особой не испытываю и захлопываю блокнот. Борис предлагает продолжить, соглашаюсь, но тут же не даю ему ничего сказать, вспомнив, что не сделала кое-что действительно важное:       — Подожди. Могу я попросить тебя съездить в аптеку? Они ещё открыты?       — У тебя что-то болит? — Голос мгновенно окрашивает явно читаемое беспокойство. — И что снова с ладонью, Лэйн?       — А… это, — бросаю взгляд на бинт, успевший немного порозоветь от выступившей крови, — не важно, позже расскажу. Мне нужны таблетки экстренной контрацепции, уже прошли почти сутки, как мы… ну… ты понимаешь.       В жизни бы не подумала, что говорить об этом настолько неловко — про бессмертие будто бы попроще. А ведь я взрослая девочка.       — Лэйн. — Борис отталкивается от стола, делает шаг ко мне, присаживается на корточки и сжимает пальцы. — Может… не стоит?       — Ты о чём? — Я прямо чувствую, как округлились мои глаза.       — Может… — Он тщательно подбирает слова, вижу это. — Может, мы доверимся судьбе? Вдруг всё именно так и должно быть? С тобой я наконец-то поверил в то, что в существовании не всё беспросветно, ощутил вкус жизни. Если у нас будет ребёнок, — ладонь касается моего живота, — это будет для меня самым большим счастьем…       В этот же момент в коридоре гремит посуда, звонко разбиваясь о пол, и мы синхронно смотрим в сторону источника шума. Экономка что-то бормочет, наклоняясь, чтобы собрать с мокрого пола осколки.       — Люба, — Борис от меня отстраняется, поднимаясь на ноги, — с тобой всё в порядке?       — Не удержала, — бормочет она, и фарфор звякает о металлический поднос. — Сейчас принесу новый.       — Не стоит, я согрелась. — Хочу минимизировать наши контакты, эта женщина вызывает во мне чувство острого беспокойства.       — Ты уверена? — Борис выгибает бровь, глядя на меня сверху вниз.       Утвердительно киваю, мы молча ожидаем, когда Люба скроется из виду, и я прошу Бориса закрыть дверь, что он тут же делает, а затем занимает своё место у края стола.       — Хорошо, — произношу я с очередным кивком, однако не сильно уверенно. — Давай просто подождём. Но, если вдруг приму решение, которое тебе не понравится, ты не будешь мне мешать, отговаривать или ещё что-то. Договорились? Это слишком сложно, особенно сейчас.       Борис вздыхает, однако отзеркаливает моё движение подбородком.       Для меня всё это странно, непонятно, пугающе. Но одновременно будто правильно, будто именно так и задумано кем-то свыше.       — Зачем ты мучаешь старушку? — бубню, прислушиваясь на всякий случай; вдруг осталась в коридоре. — Она поднос с двумя чашками едва держит.       — Это выбор Любы — оставаться. Я давно предлагал ей уйти на пенсию.       Мы вновь умолкаем, глядя друг на друга. Не двигаемся, явно оба думаем, но мои мысли пока в полном раздрае, не знаю, как смогу и смогу ли собрать их в нечто наподобие нормы.       — Возможно, если ты узнаешь обо всём больше, то не будешь считать меня ужасным человеком, — говорит Борис. — И я готов рассказать всё, что знаю сам. Но это очень длинная история.       — Я не считаю тебя ужасным человеком, Борис, не считаю. И это, наверное, пугает меня больше всего. Я должна бежать, а не возвращаться. Должна бояться, а я принимаю. Это… неправильно? Так же быть не должно.       — Не уверен, но есть вероятность, что я могу объяснить и это. — Борис вновь присаживается передо мной, убирает блокнот в сторону, а мои ладони сжимает своими. — Подозреваю, что это твоя связь с книгой. Она тебя… будто бы успокоила.       На этих словах чувствую себя дурно, голова вдруг кружится, и я, освободив одну руку, отодвигаю воротник от горла. Перебор. Информации на сегодня явно достаточно, я просто физически не могу думать, а в голове вот-вот случится ядерный взрыв.       — Ты сегодня ела? — мягко спрашивает Борис, поглаживая мои пальцы. — Такая бледная…       Жму плечами, восстанавливая в памяти день, который пролетел, будто по щелчку, потом отрицательно качаю головой. Ощущаю себя выжатой долькой лимона в остывшем чае, который не донесла экономка. Мне нужно столько спросить, узнать и понять, но силы ушли в минус. Попросту не вывезу всё это морально.       — Давай продолжим завтра? — предлагает Борис, поднимаясь на ноги; кажется, он тоже осознаёт моё состояние даже лучше меня самой. — Ты поужинаешь, окончательно отогреешься, поспишь.       — Я не собиралась у тебя оставаться, — бурчу в ответ и тоже встаю.       — Хорошо, отвезу тебя в отель, но только после еды.       В этот же момент ветер швыряет в окна дождевые капли и листья, что безжалостно сорвал с деревьев. Я невольно ёжусь, тяну на ладони рукава водолазки, хмурюсь.       — Или это плохая идея, — неуверенно бормочу и перевожу взгляд с тёмной улицы на Бориса; уголок его губ ползёт вверх, рисуя лукавую улыбку, за которую я могу продать душу. — Но спать буду в другой комнате, у тебя их тут в избытке.       — Хорошо.       Он согласно кивает, а в ясных глазах пляшут черти; они вытанцовывают жаркое танго, утягивают в свой яркий водоворот, приглашают присоединиться. Но я сильная. Сильная же?..       — Любая комната в поместье в полном твоём распоряжении. — Борис будто бы хочет коснуться моей щеки, но замирает буквально в дюйме, заставляя осесть пепел разочарования и… предвкушения. — Особенно моя.