Глава XIII

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Пробуждение Бориса выдаётся ранним и неожиданно быстрым — спящая рядом Лэйн неловко поворачивается, ударяя его в лоб и не обращая на это совершенно никакого внимания. Только удобнее устраивается и угольные ресницы едва заметно дрожат.       Борис потирает место ушиба: не больно, но ощутимо. Смотрит на Лэйн — она совершенно очаровательна; уткнулась носом в подушку, сопит. Если она — не подарок судьбы, то что? Только заслужил ли он этого?       Какое-то время Борис просто смотрит, опираясь на локоть. Не может оторваться и уйти, а сна больше нет, и наблюдать за Лэйн — лучшее из всех возможных занятий. Он изучает едва заметные морщинки у глаз, маленькую родинку под нижним веком, изгиб приоткрытых губ. Лэйн Баркли — идеал, определённо, и Борис накрепко попался в её колдовские сети.       Вчерашней ночью Борис уже смирился, что потерял её. Он изначально не сильно рассчитывал на счастливый финал, однако в какой-то момент позволил себе призрачные надежды. Но уход Лэйн всё равно казался неизбежностью — кто добровольно останется с чудовищем вроде него?       Хотя если не кривить душой, то смирился Борис не до конца. Он поехал за Лэйн, он пытался звонить, он писал, умоляя дать ему объясниться, он стоял под окнами отеля до рассвета, уверяя себя и вселенную, что просто убеждается в её безопасности, — вот только проблема заключалась и заключается в том, что именно по вине Бориса Лэйн может грозить опасность.       А она, игнорируя всякую логику и здравый смысл, вернулась.       Борис осторожно убирает длинные волосы, которые упали Лэйн на лицо, — какая она всё-таки красивая: будто выткана из сладкой мечты, будто создана специально для него. Иногда кажется, что более подходящих людей не существует, они двое как две неизбежности, которым суждено было встретиться. Во всяком случае хочется в подобное верить.       Стараясь не потревожить, Борис поднимается с постели. Проходит в ванную, плотно прикрывая за собой дверь, затем практически бесшумно одевается и спускается вниз, держась за перила — они представляют собой изящные ветки, что замысловато переплетаются.       За большими окнами клубится густой молочный туман, размывает силуэты деревьев, высокого забора и строений вдалеке; создаётся обманчивое впечатление, что всё это — не настоящее, продолжение сна или плод живого воображения. Ветер с силой клонит ветки к земле, будто пытаясь надломить, — здесь, на холме он всегда сильнее, чем в городе, даже с исполинскими стволами позади поместья пытается справиться, правда, пока безуспешно.       У выхода Борис накидывает на плечи пальто, проверяет наличие ключа в кармане и готов выходить, но его задерживает голос Любы, что звучит сейчас особенно чужеродно, будто она не должна находиться здесь вовсе.       — А твоя гостья уходить не намерена?       Борис оборачивается, одновременно поправляя ворот пальто.       — Ты же знаешь, что это не будет длиться вечность, — продолжает она. — Не для неё.       — Я найду способ. — Борис старается звучать спокойно, но слова Любы, как склизкий налёт, который так просто не оттереть; и он въедается в кожу, проникает в кости, отравляет кровь в венах.       — Способ один — её смерть. — Люба кратко выносит приговор, как самый строгий и беспристрастный судья.       На мгновение Борис закрывает глаза и делает глубокий вдох. Он знает этот способ — ради него Лэйн и оказалась в Дувре, — только подобное его больше не устраивает. Без неё не нужна будет жизнь — в обычном её понимании; та, к которой Борис стремился сотню лет; та, которую у него когда-то отняли, не спросив о желании влачить существование сквозь время.       День предстоит сложный. Он должен всё рассказать и объяснить, дать ответы на каждый вопрос, что Лэйн задаст. Не лгать ей больше и надеяться, что её чувств будет достаточно, чтобы всё это вынести и принять. К тому же она единственная кажется способной понять «Скрижали», а значит, и способной найти иные варианты — любые, где остаётся жива.       — Я скоро вернусь. — Борис берётся за ручку. — Приготовь завтрак, будь добра.

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Разумеется, я не спала ни в какой другой комнате. Играла в гордую и недоступную, забирая вещи из спальни, а сама ждала, когда Борис поймёт правила и оставит меня под своим одеялом. И он понял, сгрёб в охапку, целуя на грани отчаянного, а потом мы занимались любовью — иначе это не назвать — под бьющийся в окна ливень и раскаты грома, которые принесла с собой начавшаяся гроза.       Однако сейчас в постели я одна, и это заставляет огромными волнами подниматься тревогу. Сажусь, натягивая одеяло почти до подбородка, осматриваю спальню, которая утопает в полумраке из-за плотно задёрнутых штор, — наверное, это сделал Борис, когда я уснула, потому что хорошо помню, как блестели зарницы за дребезжащими от раскатов грома стёклами. Вожу пальцем по ране на ладони — бинт я вчера сняла, но порез глубокий и неприятно щиплет.       Края моего шока немного притупились, я почти способна логически мыслить — пусть происходящее совершенно никак не ложится в канву хоть чего-то походящего на привычный мне мир. Притягиваю колени к груди, прижимаюсь к ним лбом, прислушиваюсь, надеясь, что Борис в ванной или где-то поблизости, однако в поместье тотальная тишина.       Поднимаюсь, осматриваясь в поисках удобной одежды, но вижу только свою, аккуратно сложенную на подлокотник кресла. Поэтому тяну с кровати простыню, в которую заворачиваюсь, и, ступая босыми ступнями по прохладному полу, дохожу до окна. Развожу тяжёлые портьеры в стороны, открывая себе вид на тёмно-зеленый сад — за ним начинается лес, а дальше и бурные воды залива Па-де-Кале.       Небо низкое, серое, сизая дымка стелется по явно влажной земле, но косые лучи солнца не теряют надежд пробиться сквозь толщу плотных дождевых туч и рассеять привычный Дувру мрак. Даже в этом мраке есть трещины, и сквозь них проникает свет. Глядя на подобный пейзаж, ещё сильнее не хочется быть одной; на уровне физических ощущений мне необходимо оказаться у Бориса в объятиях, прижавшись к широкой груди, чувствуя тепло и силу.       От лёгкого щелчка дверной ручки испуганно вздрагиваю, подпрыгиваю на месте, оборачиваясь.       — Прости, — виновато тянет Борис, — я не хотел тебя напугать. Думал, ещё спишь.       Он в тёмных джинсах и водолазке, держит большой букет белых пионов, перевязанных широкой лентой. И, в целом, понятно, откуда он вернулся, но я всё равно по инерции спрашиваю:       — Где ты был?       — Хотел тебя немного порадовать, вспомнил, что ты собиралась продавать душу за круассаны. Решил съездить, они ещё тёплые.       — Чью душу по итогу отдал в залог? — улыбаюсь, Борис же подходит ближе, заключая в объятия и протягивая цветы.       — Сошлись на оплате картой. — Он смеётся и скользит ладонью от моих лопаток вниз, останавливаясь на ягодицах, которые сжимает. — Сварить тебе кофе? Если вернёшься под одеяло, то выйдет завтрак в постель.       — Боюсь, что тогда я оттуда совсем не выберусь, — качаю головой и втягиваю в лёгкие притягательный аромат цветов. — И тебя не выпущу.       — Думаешь, я буду против? — С довольной ухмылкой Борис прижимает меня ближе.       — Стоило тогда менять одну кровать на другую? — встав на мыски, целую его в уголок губ. — Спасибо за цветы, люблю пионы.       — Я знаю.       — Откуда?       — Изучил твои социальные сети.       — Тебе же больше сотни лет, — подразниваю его, обнимая за талию, — наверное, это было очень сложно.       — У мисс Баркли сегодня игривое настроение? — Продолжая улыбаться, Борис выгибает бровь, отчего становится сексуальнее ещё на сто пунктов из десяти возможных.       — Звучит так, будто хочешь его испортить.       Мы недолго молчим, оба прекрасно понимая, что скоро вернёмся к серьёзным разговорам, которые непременно разрушат всю лёгкость между нами. Но это необходимо, иначе невозможно будет продолжать наши… отношения? Да, наверное, их. Не хочу думать, что Борис всем подряд дарит пионы, покупает утром круасаны и варит кофе. И целует в изгиб шеи, пытаясь выпутать из шёлковых складок ткани, — он делает это прямо сейчас, чем отвлекает от мыслей.       — А как же обещанный кофе? — шепчу я, но скорее из вредности.       — Не убежит. — Борис чуть отстраняется, забирает букет, который тут же кладёт на подоконник, а потом подхватывает меня на руки, роняя при этом простыню на пол. — Не могу ни о чём рядом с тобой думать, как мальчишка.       Он укладывает меня на кровать, нависает сверху, целует — везде, от губ до кончиков пальцев. И я снова забываю обо всём том, что так сильно пугало вчера. Вот наша реальность — в ласке и нежности, друг в друге, но никак не в ужасах, связанных с адом, убийствами, культами. Хочу обо всём этом забыть, снова быть теми Борисом и Лэйн, которые встретились на маленьком вокзале в дождь. И дождём была моя прежняя жизнь с краткосрочными радостями вроде шоппинга и вина по пятницам, а стаканчиком кофе стал Борис — неожиданно нужным, с лёгкой горчинкой и таким необходимым теплом.       Между нами снова больше, чем просто секс. И после этого мы лежим в объятиях, а на улице накрапывает победивший всё-таки дождь. Наверное, сегодня суждено не вылезать из постели, однако мы это делаем. Вместе принимаем душ, завтракаем — Борис действительно варит для меня кофе в турке, и запах от этого стоит невероятный, — потом устраиваемся на плетёном диванчике с голубыми подушками в оранжерее, и экономка подаёт нам чай с печеньем, которое лежит в хрустальной вазочке. Я кладу на колени «Скрижали Армагеддона» и смахиваю с обложки несуществующую пыль.       Время для разговора пришло.       — Давай начнём с книги, — предлагаю я, беру и сжимаю ладонями чашку. — Вчера ты сказал, что я с ней как-то… связана? Что это значит? Почему я? Можно от этого избавиться?       — Что ж… — Борис по кругу поворачивает блюдце, отчего оно негромко звенит. — Книга. Но лучше всё-таки с начала, ладно?       Я утвердительно киваю — пусть начинает оттуда, откуда хочет.       — Как ты уже могла понять, культ Люмена Терра, а следовательно и его орган управления Круг старцев — это его полное название — действительно существуют. И существовали всегда, начиная с одиннадцатого века, когда и был заложен Дуврский замок. История всего этого весьма богатая и насыщенная, но моя — и твоя соответственно — начинается в первой половине двадцатого.       Я нервно сглатываю и ёрзаю на месте, не понимая, как наши с Борисом истории могут быть связаны, переплетены между собой. Я впервые увидела его месяц назад, когда приехала в командировку, до этого даже не догадывалась о существовании. Пальцы невольно тянутся к кулону на шее — сжимаю металл, трогаю гравировку с обратной стороны, но вопросы по этому поводу решаю пока отложить.       — Я уже говорил, что приехал сюда во время революции. Отец устроил побег, они с матерью должны были присоединиться ко мне позже, но — увы. Культ всегда управлялся знатью, стать его членом мог лишь тот, кто получит рекомендацию и будет хранить тайну.       — Уточню, — прерывая рассказ, опускаю руку на колено Бориса, — учитывая, что ты сейчас посвящаешь меня во всё, это же не значит, что я теперь тоже — член культа?       — Не значит. — Он улыбается, так тепло и нежно, до щемящего в груди. — Так… местная знать. Мне почти сразу последовало предложение вступить в Люмена Терра. Выбор без выбора, мой титул решил за меня. Однако я… увлёкся, все эти тайны мироздания, тонкие материи, к которым нет доступа у простых смертных. Занимательно. Но не более. И так могло бы продолжаться какое-то время, после я бы занялся чем-то ещё, прожил жизнь, умер в преклонном или не очень возрасте, но предыдущий глава Круга вдруг почувствовал себя Богом. Культ медленно переставал быть стражей на границе миров, он начинал служить алчности и ненасытности одного человека, а это неправильно. Тогда был собран расширенный совет — это не только Круг, но и наиболее важные члены — и принято решение отстранить этого человека от власти.       Порыв ветра швыряет капли в стекло, и мы с Борисом синхронно оборачиваемся, чтобы посмотреть.       — Почему-то мне кажется, — бормочу, повторя пальцем узоры на обложке, — что его не просто поругали.       — Верно, — кивает Борис. — Существует определённый ритуал отречения, он используется в двух случаях: если член Круга хочет отказаться от бессмертия или если принято решение освободить его от занимаемой позиции насильно.       — Это больно? — вырывается у меня, а фантазия уже рисует варианты, как Борис бросает своё бессмертие ради нашего общего будущего.       — Это смертельно, Лэйн. Билет в один конец. Именно поэтому бессмертие и является условным — вот те самые способы.       Поражённо ахаю и удручённо молчу.       — Ритуал провели, необходимо было выбрать нового главу. Обычно есть условный резерв — те, кто хотел бы занять место, и меня среди них не было. Я никогда не стремился к вечной жизни, а в тот период и подавно — это было время, когда мой привычный мир рушился. Но сейчас не об этом, потому что именно здесь начинается твоя история.       Широко распахнув глаза, я смотрю на Бориса, всё ещё не понимая, как со всем этим связана, но он, к счастью, не собирается томить меня неизвестностью:       — Абсолютно все ритуалы проводятся при участии ведьмы. Ведьмы смертны, обычно есть одна, с которой Круг сотрудничает на протяжении достаточно долгого времени, но разницы особой нет. Ведьмой тогда была, по моим подсчётам, твоя прапрабабушка, Лэйн.       Я молчу, будто ударенная валуном по голове. Смотрю в одну точку — на растение с большими плоскими листьями, оно посажено в горшок из деревянных реек. В ушах звенит, а понимание так и не приходит.       — Ты в порядке? — Борис осторожно трогает меня за плечо; утвердительно киваю. — Я могу продолжать? Ты не знала, верно?       — Да, продолжай. И нет, я не знала.       — Лэйн Бофорт, предполагаю, что тебя назвали в её честь.       — Первый раз слышу. — Я резко поднимаюсь на ноги, кладу книгу на своё место и хожу туда-сюда перед Борисом. — Это не может быть ошибкой?       — Боюсь, что нет.       — И что дальше?       Не могу объяснить, почему мне это всё не нравится, но какое-то мерзкое и пугающее чувство скребёт изнутри будто ногтем по стеклу — неприятно, протяжно-медленно, раздражая нервы. Мне хочется спрятаться. Залезть с головой под одеяло. Ничего не видеть, не слышать, не знать.       — Бофорт — я буду называть её так, чтобы разграничить с тобой, — попросили зашифровать «Скрижали». По плану это должно было исключить в будущем возможность, что кто-то однажды снова попытается использовать книгу и свою власть не по назначению. Она это сделала, осталось лишь несколько заклинаний, которые используются культом. В частности, для ритуала отречения, ритуала посвящения и ритуала печатей.       Голова идёт кругом, я останавливаюсь и с силой сжимаю виски. Борис замолкает, но прошу продолжать.       — Меня пригласили якобы для встречи с Кругом — это оказалось ритуалом. Я стал бессмертным и одним из них.       — А она?.. Ведьма, Лэйн, бабушка — не знаю, как называть. Что с ней?       — Она сбежала, не оставив никому ключ от шифра. По этой причине «Скрижали» до сих пор не разгаданы.       — Почему она это сделала?       — Я… не знаю. Но тоже хотел бы получить ответ.       — А в этом вашем волшебном мире есть ещё какой-нибудь ритуал? Спиритический сеанс? Позовём её и спросим. — На этом я усаживаюсь обратно, закинув ногу на ногу, и Борис опускает ладонь на мою коленку, ободряюще поглаживая.       — Я таких не встречал.       — Ты хотел, чтобы я узнала, кто ты? — поворачиваюсь и смело смотрю в глаза. — Ты дал мне подсказки, привёл меня к книге. И газеты — это был последний кусок пазла. Откуда ты знал, что я пойду в архив?       — Я не знал, но признаю: хотел быть пойманным. Чтобы не говорить это всё, потому что сам иногда считаю, что сошёл с ума.       — И это всё ничего не значит? — спрашиваю вдруг севшим голосом. — Я тебя поймала. В теории могу что-то расшифровать и… всё?       Глаза вдруг наполняются слезами, губы дрожат. Мои песочные замки рушатся до самого основания, оставляя равнину.       — Нет, Лэйн, нет! — Борис обхватывает мои щёки ладонями. — Не буду лгать, ваше родство — причина, по которой ты оказалась в Дувре. Ты нужна была мне для расшифровки, верно, потому что я хочу найти способ снова стать смертным. И всё случившееся было просто ширмой, поводом привезти тебя сюда.       — Потому что вы никогда не оставляете тела, — качаю головой и пытаюсь загнать желчь обратно в горло. — А в музее всё было слишком явным, напоказ.       — Я же говорил, что ты умница. — Борис притягивает меня ближе, крепко обнимает и гладит по спине. — Всё именно так. Но…       — Но? — повторяю за ним.       — Но очень быстро я понял, что испытываю к тебе куда больше, чем должен. Отдалился, хотел, чтобы ты вернулась обратно, лишь бы оставила мои мысли в покое. Я не знаю, как быть, Лэйн. Правда, не знаю. Не могу требовать от тебя поиска ответов, но и предложить себя в качестве спутника жизни не могу. Ещё один значительный минус бессмертия — я не имею возможности выезжать за пределы Дувра.       — Почему? — неожиданно для себя самой осознаю, что плачу и быстро растираю слёзы по щекам. — Из-за этих ежегодных ритуалов? Можно приезжать. Дувр отвратительный, уж извини, здесь не хочется прожить жизнь.       — Буквально не могу. Никто из Круга не может, мы ограничены периметром города.       Я шумно выдыхаю, разворачиваюсь и откидываю голову на спинку дивана. Чем дальше — тем хуже. Меня, конечно, не приглашали, но потенциально я бы смогла переехать в этот вечный дождь и мрак? Всё слишком сложно. Всё это перебор. Убийства, ритуалы, бессмертие, вечная жизнь в одном месте. И пусть бы я сумела принять, понять, смириться — мои слабоумие и отвагу не отменяли, — но я смертная. Я старею, я меняюсь, я однажды умру. А Борис останется. И пусть бы у нас родился ребёнок — его, вероятнее всего, будет ждать моя участь, а Борис всё ещё останется. Как он будет смотреть на меня через десять лет? А через двадцать? Тридцать? Пятьдесят, если я доживу? Что будет испытывать к кряхтящей старухе, оставаясь вечно молодым и прекрасным?       — Объясни мне механику бессмертия, — прошу я, хотя могла бы, конечно, интересоваться чем-то более важным. — Ты совсем не стареешь? Болеешь ли? У кого-то из других… таких есть жёны, дети? Как они с этим справляются?       — Если по порядку, — говорит Борис и утирает с моего лица солёные капли, — то да, я не старею. Вернее, по наблюдениям, моя жизнь зациклена в год, аналогично циклу ритуала печатей. Мое тело подобно людскому: оно устаёт, ему требуется отдых, пища, вода, сон.       — Растёт щетина, — добавляю я совершенно не к месту.       — Да, волосы тоже отрастают. Однако в ночь годовщины наложения проклятия всё будто бы… обнуляется. Регенерация быстрее. Болезни… хм, я не помню, чтобы болел в привычном смысле этого слова.       — Везёт, — криво усмехаюсь, — у меня два раза был ковид. Какие ещё есть плюшки? Социальный пакет?       Несмотря на патовость ситуации, Борис мягко смеётся, и мне становится чуточку легче на душе.       — Могу пить и не пьянеть. Из соцпакета — поместье и должность мэра. Сомнительно, если откровенно.       — А остальное? — напоминаю, что он ответил не на все мои вопросы.       — Некоторые члены Круга заводят семьи и отношения. Это сложно. — В его голосе глубокая беспросветная тоска. — Ты живёшь и смотришь, как те, кого любишь, меняются под гнётом времени. И не можешь ничего с этим сделать. У судьи есть жена, они провели много времени вместе, познакомились, когда ей было около двадцати, а ему — по человеческим меркам — почти пятьдесят. Сейчас ей пятьдесят восемь, а их сыну тридцать четыре. У других тоже были семьи в разное время.       — А тебе? Сколько тебе, Борис, по «человеческим меркам»? — цитируя его фразу, делаю пальцами воздушные кавычки.       — Тридцать пять.       — Значит, у меня есть восемь лет, чтобы найти способ избавить тебя от… этого.       Борис открыто и тепло мне улыбается, снова тянет к себе, усаживая на колени, прижимает к груди. Я опускаю голову на его плечо, утыкаюсь носом в изгиб шеи, и какое-то время мы сидим так и просто молчим.       Дождь за окнами прекратился, сквозь толщу туч пытается пробиться неуверенное солнце, и я закрываю глаза, когда самый настойчивый из лучей неэтично меня ослепляет неожиданной яркостью.       — С тобой, — говорит Борис, немного отстраняясь и внимательно вглядываясь в моё лицо, — всё не кажется таким невыносимым и беспросветным. Как будто после очень долгого дождя наконец-то ясное небо.       — У тебя есть нож? — спрашиваю я, отчего Борис вопросительно изгибает бровь. — Можно для бумаги, главное, чтобы он был острым.       — Хочешь проверить моё бессмертие?       Я закатываю глаза и соскакиваю с его колен, поправляя свою одежду, потом беру в руки «Скрижали Армагеддона».       — Хочу показать фокус с книжкой.       Мы направляемся в кабинет. Там Борис кивком предлагает мне занять его место в кожаном кресле, сам же останавливается за моим плечом, упираясь рукой в столешницу. Очень близко — мне становится жарко. Что он за человек, Господи? Как рядом с ним оставаться спокойной и адекватной? Примерно никак?       Отвлекая себя, берусь за нож и одним уверенным движением снова вспарываю свою многострадальную рану на ладони. Резкая боль пронзает руку, я ахаю, морщусь, издаю нечто, напоминающее шипение. Запоздало думаю о том, что я как-то заигралась. Лью собственную кровь, будто это вода из-под крана, верю в ад, сплю с бессмертным… Твою мать, я сплю с бессмертным и теоретически могу быть от него беременна.       От новой порции размышлений делается дурно: меня мутит, ведёт в сторону, перед глазами плывёт — однако удаётся быстро взять себя в руки. Глубоко вдохнув и сжав пальцы в кулак, чтобы кровь не текла впустую, я спешу открыть книгу. Выбираю страницу, которую ещё не изучала, прижимаю к краю ладонь, слегка надавливая, вожу туда-сюда.       Борис продолжает стоять за моей спиной и молчать. Уж не знаю, какие вызываю у него сейчас эмоции, но искренне надеюсь, что не слишком ужасные, — всё же нам продолжать вместе спать и, возможно, растить детей. Но это я, конечно, забегаю сильно вперёд.       — Возьми. — Борис подаёт мне платок, когда лист по всему периметру испачкан алым, и я принимаю тот с благодарностью, зажимая порез. — Больно?       — Терпимо. — На самом деле жутко щиплет всю ладонь, но я пытаюсь казаться сильной: — Смотри, — указываю в верхний угол, где уже едва различимо проступила очередная часть ключа, и Борис наклоняется ещё ближе, практически прижимаясь ко мне, — когда кровь попадает на страницу, появляется текст. Это не конечный ответ, необходимо сдвигать буквы на определённое количество символов. Я уже расшифровала некоторые слова, но до полной картины ещё далеко, предполагаю, что такие подсказки есть вплоть до конца книги.       — Занимательно, — тянет Борис задумчиво, затем поднимает со стола нож, тут же проводя по собственной ладони, ровно, как я; от этого действия снова морщусь, испытав новую порцию неприятных ощущений.       Переворачиваю для него лист, и красные капли падают на пожелтевший пергамент, расползаясь по нему неровными кляксами. Борис повторяет все мои действия: растирает кровь, стараясь не упустить ни одного участка, однако новых ключей мы не получаем.       — У меня есть два варианта, — произносит он, — либо эта страница пуста, либо шифр наложен с использованием магии и крови.       Стараясь не думать, что это не сильно гигиенично, я вновь жму на рану. Немного времени — и очередные буквы в наличии. Видимо, второй вариант верен. Я смотрю на нечитаемые слова, кусаю губу, опять сжимаю некогда белоснежный платок. Мысли крутятся в голове, стучатся, будто в толстое мутное стекло, но я не хочу их принимать и впускать. Снова захлёстывает ощущением, что я знаю ответ и хочу его игнорировать — он заведомо мне не нравится, не подходит к картине устоев, рвёт шаблон. Нет. Нет. Нет.       Только вот мне хорошо известно, что отрицание чего-либо не заставляет это не существовать в принципе или исчезнуть. Игнорирование не поможет прийти к разгадкам, и пора смотреть правде в глаза: не избирательно, а целиком. Я допустила существование бессмертия, ада в буквальном его понимании, кровавых ритуалов как чего-то безусловного.       — Кто я, Борис? — оборачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза; знаю, что получу ответ, пусть и не хочу.       Борис, ухватившись за подлокотники кресла, легко его поворачивает, чтобы мы находились лицом к лицу. Наверное, ему не очень хочется быть гонцом с дурными вестями, но голову я ему рубить точно не буду. Кстати, о птичках, а что будет, если бессмертному отрубить голову? Или хотя бы руку — они отрастут?       «Господи, Лэйн, какая ты идиотка неадекватная!» — думаю и отчаянно сдерживаю смешок, который так и рвётся наружу; наверное, это истеричное.       — Ты ведьма, — произносит Борис спокойно. — Потомственная ведьма. Ровно как твоя прапрабабушка и, вероятнее всего, бабушка. Обычно дар передаётся через поколение.       Сижу, молчу, смотрю на идеальное лицо, будто это может изменить сказанное. Пытаюсь найти в собственном прошлом и знакомом мне всю жизнь человеке — бабуле — хоть какие-то признаки паранормального. Но нет, она была — и остаётся — совершенно обычной женщиной. Иногда вместе с дедом посещала службы в церкви, по сей день высаживает петунии в мае, готовит самый вкусный в мире ананасовый тарт Татен. Я не помню в их старом деревянном доме в Нью-Джерси ни пыльцы единорога, ни когтя белого дракона, ни хотя бы глаза лягушки в спирте. Разве что множество стеклянных баночек с травами, которые она собирала и засушивала сама.       — Я обычная, — говорю наконец, выбирая всё-таки путь отрицания. — Я простой человек. Просто Лэйн. Без магии.       Во взгляде Бориса читается сочувствие. Наверное, ему как никому другому понятно желание отрицать новую реальность. Он, присев передо мной, осторожно убирает пропитавшуюся кровью ткань, осматривает глубокую рану, легонько дует, отчего ойкаю.       — Я хочу от этого избавиться, — шепчу едва слышно. — Хочу не быть ведьмой, хочу, чтобы ты был обычным человеком, чтобы мы просто встретились… Просто встретились. Без всего этого.       — Если бы я был обычным человеком, мы бы не смогли встретиться, между нами слишком много лет. Пойдём в ванную? Обработаем твою рану и сделаем небольшую паузу — съездим в город на обед и прогуляемся.       Утвердительно киваю — перерыв мне однозначно не повредит. Нужно занять себя чем-то совершенно иным — нормальным, противоположным волшебству. Вспоминаю, как в пятницу вечером мы с Борисом шутили про сожжение ведьм — я как чувствовала, ей-богу.       Одновременно с отчаянной жаждой тривиальности бытия во мне просыпается интерес. Как это работает? У меня есть какая-то суперсила? Я могу сделать заговор на расстройство желудка нехорошим людям? О, или отомстить всем бывшим разом? Вот бы я оторвалась, конечно.       — А у меня есть какие-то… хм… силы? Ну, знаешь, может, я умею летать или читать мысли, — произношу это, когда достигаем верхней ступеньки и сворачиваем в холл по направлению к спальне. — Или перемещать предметы. Телекинез? Да, кажется, это называется телекинезом.       Борис ободряюще улыбается — снова, — и я радуюсь, что узнала подобные новости именно от него, что именно он находится рядом. Без него это явно было бы сложнее. Ну или я бы не узнала ничего такого вовсе.       — Только ты можешь ответить на этот вопрос. — Борис приобнимает меня за талию и целует в висок, отчего я почти готова растечься у его ног счастливой лужицей, несмотря на всё происходящее. — Но условная сила, разумеется, есть. У всех она разная.       — А какая была у… — на секунду задумываюсь, — …другой Лэйн?       — Она была лекарем. Заговаривала болезни и раны, готовила отвары.       — Заговор мне бы сейчас не помешал, — приподнимаю исполосованную ножом ладонь. — Всё ещё завидую твоей регенерации.       Рана на руке Бориса действительно уже затянулась свежей кожей. Она не исчезла вовсе, однако явно не доставляет такой же дискомфорт, как мне. Невольно думаю о том, что засосы, которые я оставляла на его шее неоднократно, проходили гораздо быстрее тех, которыми он отмечал мою кожу. Весьма удобная функция, нужно заметить.       В уборной, усадив меня на невысокий пуф с коваными ножками, Борис занимается порезом. Промывает, обрабатывает, накладывает тугую повязку. Все его действия уверенные и точные, но при этом в каждом из них есть какая-то нежность, мягкость, явная попытка не навредить неловким или неосторожным движением дополнительно. И я сижу и думаю, как же мне повезло, одновременно отгоняя мысли о количестве убитых им людей. До этого мы ещё доберёмся. А я обязательно найду тысячу причин, чтобы его оправдать — перед судом, Дмитрием и собственной совестью. Но, будем честны, мне не нужна тысяча — мне с лихвой хватит одной.       — Вот и всё, — закончив, Борис укладывает мою руку на колени. — Хочется какой-то другой способ расшифровки, если честно. Мне больно от того, что ты себя режешь, Лэйн.       — Если бы твоя кровь подходила, я бы резала тебя, — пытаюсь шутить, и уголок губ Бориса тянется вверх. — Спасибо, я не умею так аккуратно бинтовать.       Он галантно помогает мне подняться, но вместо того, чтобы направиться претворять в жизнь наши дальнейшие планы, падаю в крепкие объятия, и мы стоим так посреди ванной. Одна ладонь аккуратно перебирает мои волосы на затылке, вторая — поглаживает спину. И мне хорошо до невозможного, хочется зациклиться так в целую вечность, пусть сейчас это слово больше походит на приговор.       Уткнувшись лицом в широкую грудь, я закрываю глаза, наполняю лёгкие запахом, без которого уже не представляю жизни, и мысли немного утихают, они больше не гремят цепями на кандалах. Буду страдать обо всём этом завтра — закончатся выходные, вместе с буднями настанет принятие реальности.       — Пойдём? — интересуется через время Борис, и я смотрю на него, чуть запрокинув голову.       Вновь наполняюсь странным чувством, будто бы мне всё давно известно, а все ответы уже есть внутри. Да только как их раскопать под обломками других чувств, воспоминаний, размышлений? Машинально трогаю кулон на шее, снова думая, что можно спросить про него у Бориса, да только что-то останавливает — предчувствие, будто мне не захочется знать историю, которая за всем этим скрыта.       — У меня новый странный вопрос, — говорю, делая маленький шаг назад.       — Спрашивай всё, что считаешь нужным.       Я, окончательно освобождаясь из объятий, медленно прохожусь по комнате, ненадолго замирая у края ванны, в которой так и не полежала в кипятке. Вообще, место для разговора не самое удачное, однако бывает такое, что либо сейчас, либо никогда, — это тот самый случай.       — Может ли… м-м-м… предвидение быть моим даром? Или силой? Как это назвать?       — Вполне. — Борис кивает. — А есть предпосылки?       — Да. То есть нет. То есть… — Я сама запуталась. — В общем, иногда у меня возникают… как будто бы ощущения. Обычно это называется интуицией. Например, я всегда пользуюсь метро, но бывают дни, когда знаю, что лучше поехать на автобусе или пойти пешком. И тогда в подземке что-то случается, пусть даже незначительное. А здесь, в Дувре, мои предчувствия будто бы обострились. И чем ближе я подбираюсь к разгадкам, тем более пугающее это чувство. Как тогда, в библиотеке, помнишь, мне стало плохо?       Борис, выглядящий сейчас максимально сосредоточенным, кивает и ждёт от меня продолжения.       — Это ощущается покалываниями в пальцах, тремором. Я всегда чётко различаю это среди прочего. Так бывает не всегда, но время от времени происходит. Иногда этот радар барахлит, конечно. И вот сейчас подумала…       Говорю всё это, и пальцы вновь знакомо подрагивают, от их кончиков по телу расходится едва различимое тепло.       — Лэйн, — делая шаг вперёд, Борис берёт меня за руки, кажется, тоже заметив дрожь, — любой дар, как и навык, нужно развивать. Если ты никогда в жизни даже не догадывалась, что являешься ведьмой, не подозревала о собственных силах, не уделяла им должного внимания, вроде тренировок или хотя бы использования в повседневности, то и твой дар не будет работать идеально. Вполне вероятно, что твоя развитая интуиция — и есть то самое. Уверен, что немного знаний и практики, и ты сможешь…       — Нет! — резко его прерываю и даже выдёргиваю ладони, которые в момент будто обжигает. — Нет! Я не хочу. Я не хочу быть ведьмой, не хочу никаких сил и прочего. Я хочу быть обычным человеком. Понимаю, что это часть твоей жизни, понимаю, что для тебя это всё норма, но для меня — нет. Я не хочу, Борис, не хочу.       Говорю быстро, эмоционально, практически тараторя и глотая окончания слов. Разговор окрашиваются совершенно иными красками, и я выпаливаю на одном дыхании:       — Если ты действительно хочешь снова стать смертным, то я готова попытаться помочь. Измазать всю эту проклятую книгу кровью, расшифровать и найти способ. Но если нет… если нет, то я хочу вернуться в Нью-Йорк, Борис. Я не готова принимать твоё бессмертие и ритуалы, в результате которых умирают люди, прости.       Вот то, чего я больше всего боюсь: всё станет правдой, как только Борис скажет, что он жнец, он палач. Пока это не произнесено вслух — оно нереально, поэтому я говорю обо всём, кроме самого главного.       Помещение заполняется гулкой тишиной, которая звенит у меня в ушах. Борис тоже смотрит молча. Его губы сжаты в тонкую линию, на висках пульсируют вены, он тяжело сглатывает, отчего дёргается кадык. В лазури глаз поднимается буря — она наступает грозовыми тучами боли, понимания фатальности ситуации и какой-то дикой, невысказанной мольбы. Он сам словно зверь, загнанный в угол, готовый броситься в отчаянную атаку или же смиренно принять свою участь — не могу понять, и на секунду становится страшно. Но… но это же Борис, он не причинит мне вред. Не причинит же?..       Замирает время, замирает мир, замираем мы. Слышу лишь стук собственного сердца, отбивающего бешеный ритм в такт нарастающему напряжению. Воздух сгустился настолько, что кажется, его можно потрогать и сжать в кулак; он наэлектризован моими словами, он почти искрит и готов в любой момент ударить током. Я жду — ответа Бориса, приговора, решения, которое определит дальнейшую судьбу нас.       Молчание тянется мучительно долго — очередную чёртову вечность. Затем Борис делает глубокий вдох, закрывает глаза и медленно выдыхает. Его морщины становятся глубже, черты лица — острее, не трогай, иначе порежешься. Когда он снова смотрит на меня, в его взгляде уже нет шторма — штиль; штиль печали, глубокой и всепоглощающей.       — Я понимаю, — говорит он тихо, хрипло, устало, почти… надломлено. — Я понимаю, что прошу слишком многого. Я эгоист. Я хочу тебя, Лэйн, всю. Навсегда, как бы это не звучало в нашей ситуации. И хочу состариться, узнать весь спектр жизни, а не зацикленность в один год.       Он нерешительно отступает назад, словно отдаляясь от меня не только физически, но и духовно, давая личное пространство и право выбора. В ванной комнате, которая ещё недавно казалась мне огромной, теперь слишком мало места, стены давят с четырёх сторон.       — Но у меня нет права просить, — продолжает Борис, — ни заняться расшифровкой, ни остаться в случае, если ничего не выйдет.       В каждом слове горечь и обречённость, и моё сердце рвётся на лоскуты. Я протягиваю руку, чтобы коснуться, но тут же замираю на половине пути. Готова ли я остаться, даже если ничего не выйдет? Нужно сделать выбор, и он, вероятно, самый сложный в жизни.       Хочу взять блокнот, начертить таблицу, в которую внесу все «за» и «против», разложить всё по полочкам, ящикам, будто делая генеральную уборку, только понимаю, что решать нужно немедленно.       «Чего ты хочешь, Лэйн?» — задаюсь вопросом, глядя на отражение в зеркале, которое висит за спиной Бориса.       Я хочу быть обычной женщиной. Любимой и любящей — одним конкретным человеком. Нет желания больше размениваться на краткосрочные отношения, спотыкающиеся о взаимные недовольства и качества, которые невозможно друг другу простить. А с Борисом… с ним я не спотыкаюсь и с ним я готова всё простить.       — Просто попроси меня остаться, — произношу наконец. — И я останусь.       — Останься. — В этот раз Борис разрушает расстояние между нами, заключает в объятия, прижимает к себе. — Останься.       И больше мне ничего не нужно.       — Мы собирались сделать паузу, — мягко напоминаю ему. — Я уже немного… не вывожу, если честно.       Он понимающе кивает, не требуя от меня ни ответов, ни обещаний.       Мы довольно быстро собираемся и покидаем поместье, направляясь в сторону центра города, где обедаем. За это время погода улучшается ещё больше, тучи почти целиком расступаются, уступая место солнечному диску, что достиг верхней точки на небе. Говорим об отвлечённом, я много рассказываю Борису об Америке, штатах, где была, и это отдалённо походит на планы на будущее.       А после подъезжаем к подножию скал у залива.       Ветер внизу — настоящий дикарь, рвёт и мечет, гонит тёмный, ещё чуть влажный песок, но солнце щедро заливает побережье, отражается от белоснежных пород, даже слепит. Залив бушует подобно воде в кипящем котле, клокочет, гонит к берегу пену. Чайки, похожие на бумажные кораблики, отчаянно борясь с порывами холодного воздуха, то поднимаются выше, то тянутся вниз.       Людей особо нет — все они наверху, ближе к замку, или в отдалении, напоминающие небольшие точки, — и мы бредём фактически в одиночестве. Полы пальто треплются, приходится придерживать одежду в районе воротников, идя против ветра.       Белые скалы нависают над головами и линией пляжа, они величественные, нерушимые, но одновременно будто ощетинившиеся, готовые обрушиться на головы в случае необходимости защиты города. Запах соли, смешанный с ароматом недавно прошедшего дождя, проникает в лёгкие, почти пьянит. И здесь ощущается неожиданная свобода.       Погода переменчива — и вот ветром вновь сбивает тяжёлые облака в тёмные кучи, и накрапывает дождь, прогоняя нас с пляжа. Однако уезжать не спешим: Борис покупает кофе, и мы устраиваемся на краю открытого багажника авто. Сидеть так не сильно удобно, но есть защита от дождя и в моменте что-то, сильно напоминающее романтический фильм. И мне нравится чувствовать себя героиней кино, пусть жизнь сейчас повернула в сторону фэнтези.       — «Жнец разит, когда запасы исчерпаны», — цитирую я после очередного горячего глотка и внимательно смотрю на Бориса, — что это значит? Кто жнец?       Впрочем, ответы мне уже известны. Мне известно всё — остаётся услышать подтверждение и принять. И постараться не сойти с ума от новой реальности существования, а я явно близка к тому, чтобы свихнуться.       Борис начинает рассказ. С самого начала, иногда повторяя то, что мне уже известно. С момента основания Дувра в одиннадцатом веке, но не только как крепости, защищающей Англию. Система подземных систем и трещин — это не только географическая особенность местности, это ещё и вполне реальная граница миров: нашего, обычного и привычного, и буквально Ада.       — Но если существует Ад, то и Рай тоже? — Я прерываю рассказ вопросом. — У него тоже есть… дверь?       — Я тоже задавался этим вопросом. — Борис мне улыбается. — Но ответа не получил. Однако эта дверь явно не в Дувре.       — Может, где-то на Бали? — хихикаю и болтаю ногами в воздухе. — Прости, давай дальше.       Замок и все прилегающие постройки были возведены на месте портала с целью закрыть тот, придавить камнем, однако не вышло. Вой грешников и гул продолжались, тогда один из основателей Люмена Терра, не боясь собой пожертвовать, направился в самое пекло для переговоров.       — Он и стал первым жнецом, — поясняет Борис. — Зла, как и добра, впрочем, в чистом виде не существует. У всего есть оттенки и полутона. Но условное зло, так проще его называть, потребовало плату за мир на земле и сдерживание того, что называется Всадниками Апокалипсиса. В результате была написана книга «Скрижали Армагеддона»…       — Но Армагеддон — это буквально последняя битва добра со злом перед концом света, — вставляю я свои пять центов, хоть где-то способная применить познания. — Если по Библии.       — Верно. — Борис кивает и отпивает кофе. — Полагаю, что в данной ситуации Армагеддон выступает своеобразной метафорой разрушительных последствий.       Я махаю рукой, давая понять, что смысла углубляться в значения особого нет — важнее суть.       Единственным условием была жертва — одна в течение годового периода, от одного летнего солнцестояния до другого. Грехи, сотворённые на земле за год, необходимо смывать ничем иным как кровью.       — И когда ты видишь, — голос Бориса становится тихим, почти сливающимся с ветром и стуком капель по металлу машины, — как пылает геенна, слышишь, как воют истязаемые души, то выбор… Он делается довольно просто. Либо одна жертва в год, либо целый мир.       Я молчу и смотрю на бушующие волны, они тёмные, кажутся почти чёрными, поднимаются, подобно разверзающимся пастям, будто желают поглотить и пляж, и скалы, и весь Дувр.       — Но если в выборе… — произношу я нерешительно, ставлю рядом с собой стакан, но его тут же толкает порыв ветра, приходится снова взять в руки. — Если в выборе есть кто-то… близкий? Тебе тоже будет легко его принять? Знаешь, как в задачке про проблему вагонетки: ты переедешь на путях одного знакомого или несколько чужих.       — Как бы цинично это ни звучало, но у меня есть преимущество: я могу выбирать жертву. Люди, вступающие в культ, готовы ей стать, это главный критерий отбора. Они заведомо жертвуют свою жизнь во благо мира. Это во-первых. Во-вторых, у меня до недавних пор не было никого, кого можно было бы назвать близким человеком. Я всегда выбирал не привязываться.       Мне хочется спросить, что изменилось теперь; я ли тот самый близкий, кем бы Борис не смог пожертвовать даже во имя целого мира. Но не спрашиваю — молчу и вожу указательным пальцем по кулону, продолжая смотреть в сторону размытой линии горизонта.       — Это сложно? — задаю другой вопрос, вспоминая тело смотрителя в морге; к горлу рвётся ком тошноты.       — Да. Каждый раз, — отвечает Борис и о чём-то минуту думает. — Я не жестокий палач без чувств и сострадания, Лэйн. Но, наверное, слишком слаб, чтобы умереть самому, избавляясь от подобного долга. Или был слишком зациклен на устранении несправедливости.       — Мне достаточно. — Я спрыгиваю, кое-как уместив стакан в отсеке багажника; подошвы ботинок тонут во влажной земле, а капли дождя путаются в волосах.       — Достаточно? — Борис изгибает бровь.       — Достаточно, чтобы тебя оправдать. Вернёмся в поместье? Я хочу приступить к расшифровке. Чем раньше закончу, тем большая между нами будет разница в возрасте.       — Предпочитаешь постарше? — Он смеётся, тоже поднимаясь с места, и утягивает меня в очередные объятия.       — Предпочитаю тебя, — отвечаю, не думая, встаю на мыски и сама его целую, обхватив ладонями щёки.

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Практически весь остаток дня посвящаю работе со «Скрижалями». Снова занимаю место в кабинете Бориса, сам он располагается напротив и иногда отвечает на мои вопросы. Так дело идёт быстрее, всё большее количество пробелов в тексте заполняется буквами, те складываются в слова, а иногда и целые предложения.       Борис объясняет, что первая часть книги — это своеобразная теория. Она повествует о становлении Дувра, истории возникновения культа Люмена Терра, системе управления и прочем. Вторая — непосредственно практика, описание ритуалов и заклинаний.       — А что означают символы на телах? — интересуюсь, поднимая взгляд от исписанных бумаг, моргаю, затем тру уставшие глаза. — Это что-то вроде заклинания?       — Да, — утвердительно кивает Борис и отвлекается от ноутбука, за которым всё это время сидит, немного опускает крышку, чтобы лучше меня видеть. — Ты была абсолютно права в своих размышлениях. Поза — это и есть алтарь. Витрувианский человек — символ идеального и гармонии. И баланс достигается, к сожалению, человеческой кровью. В каждом сигиле сосредоточены определённые смысл и сила, без этого ритуал невозможно исполнить. Если коротко, то через них осуществляется связь земного с потусторонним.       Среди хаоса на столешнице нахожу блокнот, открываю его в самом начале, на символах, которые рисовала, когда ездила с Дмитрием в морг.       — Это, — указываю на сигил, который выглядит как упрощенный, схематичный «Витрувианский человек», — было изображено в районе солнечного сплетения.       — Это последний знак, он завершает заклинание. Тот самый конечный баланс.       — Угу, — вновь погружаюсь в шифр.       Сижу так до позднего вечера, Борис в какой-то момент просто закрывает «Скрижали», говоря, что пора прекратить, — в ответ протестую, но вяло, усталость всё же берёт верх. Мы возвращаемся в спальню, Борис набирает для меня ванну, и я наконец-то забираюсь в горячую воду, почти постигая дзен. А едва коснувшись подушки щекой, проваливаюсь в тёмный глубокий сон без картинок до самого утра.       Новый день привычно пасмурный. Тучи низкие, свет тусклый, дорога влажная от дождя. Весь путь от дома Бориса до полицейского участка я смотрю в окно и думаю, не роняя ни слова. Во мне за ночь смешалось слишком много чувств: с одной стороны, я рада, что с Борисом всё не так страшно — или я просто закрываю на многое глаза, — к тому же есть призрачный шанс вернуть его в ряды обычных людей; с другой — сознательно рушу всё проведённое расследование, заталкивая в одно известное место работу Дмитрия да и свою тоже, готовая выгораживать виновного любыми способами, если это потребуется.       Тяжело и громко вздыхаю, чем привлекаю внимание Бориса, который с волнением спрашивает, всё ли в порядке.       — Да. Хорошо, — бормочу себе под нос.       «Скрижали» остались в поместье. Я очень хотела забрать книгу с собой, тянулась к ней всем естеством, но решила быть логичной. Возможно, даже прагматичной и чуточку эгоистичной: ведь пока главная улика не в моих руках, я не могу быть подозреваемой. Наверное. Я не уверена в своих познаниях в юриспруденции. Возможно, я уже подозреваемая или соучастница. Совершенно не в тему пытаюсь вспомнить, применимо ли в данной ситуации понятие «дискредитации расследования», но углубиться не успеваю — Борис останавливается на парковке.       — Хочу сегодня остаться одна, — сообщаю ему тут же. — Мне нужно… подумать. Это всё… слишком.       — Я понимаю. — Он говорит мягко, словно боясь задеть меня неверным словом. — Я не настаиваю и не тороплю, Лэйн. И мне важно, чтобы тебе было комфортно.       — Спасибо. — Моя улыбка явно натянутая и неестественная, но на лучшую пока не способна.       — Отвезу твои вещи в отель. Как будешь готова — позвони, ладно?       Киваю, и Борис заправляет локон волос мне за ухо, а потом целует в уголок губ.       — Не сдержался, — улыбается. — И ни о чём не жалею.       Мы смотрим друг на друга, будто запоминая перед долгой разлукой.       — Лэйн, — произносит Борис затем, гладит меня по щеке, и я, опустив веки, с наслаждением принимаю его ласку. — Понимаю, как тебе сложно: осознать, принять. И не тороплю, ни капли. И ты тоже дай себе немного времени. Могу попросить Анхею поговорить с тобой, она тоже ведьма и явно ответит на твои вопросы лучше меня.       — Анхею? — цепляюсь за знакомое имя, тут же вырисовывая в подсознании образ симпатичной блондинки. — Эта та, которая… эм… встречается с директором музея?       Борис отрицательно качает головой:       — Она просто обеспечила Лестеру алиби. Насколько мне известно, у Анхеи роман с Каином.       — Святой отец. — Закатывать глаза на упоминание священника уже рефлекс. — А ему по сану разрешено заводить отношения?       — Мне он тоже не нравится. — Борис мягко смеётся. — Но Каин ставленник архиепископа и обязательный элемент Круга, с ним ничего не сделаешь, хотя иногда очень хочется.       — В любом случае, — опустив ладонь на бедро Бориса, легонько веду пальцами вверх-вниз, чем вырываю довольную ухмылку, — не готова пока ни с кем это обсуждать.       На этом мы заканчиваем наш разговор, целуемся и прощаемся — не определяя срока следующей встречи. Но послевкусие остаётся неплохое, я вполне довольная направляюсь ко входу в здание, что занимает полиция, а на губах продолжает ощущаться приятное тепло. Однако же, стоит мне ступить в кабинет, всё растворяется под гнётом накрывающего меня плотным покрывалом стыда. Сколько времени было потрачено на поиск разгадки и ответа, как близко оказались мы с Дмитрием и как же прав он был, но…       Хлопнув дверью, я привлекаю к себе внимание. Пожалуй, мне даже будет не хватать хмурого лица — это в Дувре точно было стабильным от и до. И одна часть меня тоненьким писклявым голоском предлагает обо всём рассказать, ведь так правильно, так должно быть, за этим я здесь. Но вторая часть усаживает меня за стол с одним лишь приветствием.       Я достаю блокнот, в котором больше нет смысла, листы со своими заметками, страницу из «Скрижалей» — её я всё-таки забрала с собой. Смотрю на это всё, а мысли обратились в весы, где на одной чаше верные решения, а на второй Борис. Вторая снова перевешивает всё.       Бесцельно водя острым грифелем по белой бумаге, пытаюсь себя убедить, что в любом случае Дмитрий решил закончить расследование. Вероятнее всего, на днях мы с ним попрощаемся и больше никогда не увидимся. Он забудет это просто как неудавшуюся командировку и нераскрытое дело. Не всегда же быть мистером идеальным-детективом-без-промахов.       Будто читая мои мысли — на секунду я даже глуповато думаю, уж не ведьмак ли и он тоже, — Дмитрий сообщает:       — Я хочу сегодня проверить церковный архив, в которым ты с Романовым нашла лист из книги.       В голосе сквозит ничем не прикрытый сарказм, и я почти готова ответить аналогично едко, но напоминаю сама себе, что в целом нахожусь в не самой удобной позиции и лучше бы держать свой язык за зубами лишний раз. Поэтому, собрав в кулак всю волю, молчу и только вопросительно изгибаю брови, а про себя для отвлечения размышляю, как правильно: ведьмак, колдун… ведьм?       — Если там ничего не будет, то точно всё.       — Ладно, — с деланным безразличием пожимаю плечами, будто вообще не имею к этому никакого отношения.       А в голове в этот момент что-то щёлкает, невидимая рука поднимает рубильник, проекция подземелья теперь залита ярким светом, и я понимаю, что упустила нечто важное — но что именно?       — Поедешь со мной. — Это не вопрос, а приказ; очень хочется возмутиться и поспорить для порядка, но героически молчу. — Надеюсь, ты хорошо помнишь тот день.       Пожимаю плечами, пытаясь одновременно восстановить в голове и картину почти месячной давности, и понять, что же меня во всём этом смущает. Первое удаётся куда лучше второго: точно знаю, что нацепила тогда платье с высоким разрезом, играя в великую соблазнительницу.       — Я готов, — оповещает Дмитрий буквально через секунду; какой прыткий.       Делать нечего, я накидываю на плечи пальто, которое только сняла, и убираю обратно в сумку свои записки сумасшедшего. Продолжаю копошиться в собственной памяти, пытаясь понять, что же меня смущает. Мы с Борисом приехали в церковь, спустились в её подземелье — мурашки бегут по спине от этой мысли, ведь где-то там находится пресловутый Ад, — проверили книжные полки, затем уже собирались уходить, но он меня окликнул и сказал, что выпал лист. Я тот подняла.       Уже следуя за Дмитрием по коридору, достаю из сумки телефон и быстро набираю сообщение Борису: «Каким образом страница из «Скрижалей» появилась в архиве?»       Ответ получаю практически в тот же момент: «Я выбрал её из книги наугад, из раздела с теорией». Следом приходит ухмыляющийся смайлик, и я не могу сдержать смешок, на что Дмитрий оборачивается с лицом-немым вопросом, того гляди, сейчас попросит всем рассказать, чтобы вместе посмеялись, или выставит из класса, чтобы подумала над своим поведением.       — Мем, — поясняю, продолжая глупо улыбаться, — очень забавный.       Он бормочет что-то вроде «О, Господи!», отворачивается и ускоряет шаг, чтобы выйти на крошечное крыльцо. Порыв ветра тут же яростно треплет волосы, но мы, не теряя ни минуты, отправляемся к холму, на котором возвышается замок.       Иногда складывается впечатление, что я провела в Дувре всю жизнь. Улицы знакомы, здания привычны, будто их фасады въелись в кожу. Кажется, я знаю каждый поворот, каждую трещину на дороге, даже каждую чайку, что кружит над заливом. И при этом, всё здесь кажется чужим и зловещим, заключившим в себя страшную тайну, которую никому не дано разгадать. Никому, кроме меня. Потому что в Дувре не любят чужаков. Но я не чужак, я — потомок жившей здесь ведьмы.       Неожиданное осознание заставляет пальцы мелко задрожать, и я спешу спрятать их в карманы пальто, а Дмитрий, заметив это и, видимо, восприняв как-то по-своему, включает в салоне обогрев.       Устремляю взгляд вперёд, на подъём по извилистой дороге, ведущей к строениям. Чем выше мы поднимаемся, тем сильнее будто бы становится ветер, а дальше, сливаясь с небом, бушуют воды, яростно разбиваясь о скалы в попытках разрушить их вековое спокойствие.       Если бы не плотные тучи и туманная дымка, то вполне можно было разглядеть очертания Франции — манящие и явно куда более жизнерадостные. Здесь же в воздухе концентрируется исключительно неизбежность — неизбежность чего-то недоброго, — и замок возвышается, словно мрачный страж, охраняющий побережье. С Борисом всё это выглядит куда более дружелюбно.       Однако наша цель на сегодня — приход. Несмотря на плохую погоду, уже знакомая мне монашка вырывает сорняки из цветочных клумб. Её фигура, укутанная в тёмную рясу, кажется совсем маленькой и беззащитной. Она поднимает голову, заметив нас, встаёт, вытирая ладони о передник, завязанный на талии, приветствует:       — Могу я вам чем-то помочь? — Мягкая улыбка касается круглого лица, а глаза будто стеклянные и смотрят прямо на меня.       — Нам необходимо спуститься в церковный архив, — отвечает Дмитрий и демонстрирует свои документы.       — Вы же всё знаете… — шепчет монахиня, продолжая прожигать меня взглядом. — Всё знаете…       — Знает что? — Дмитрий теперь тоже уставился на меня.       «Знаю всё, детектив, знаю буквально всё, но откуда об этом известно блаженной?»       — Кира! — Отец Каин появляется в дверях часовни, и монахиня резко оборачивается, тут же тушуется, опускает глаза вниз, а потом и вовсе ускользает как тень. — Что-то случилось? Я могу помочь чем-то ещё? — обращается уже к нам.       Дмитрий повторяет просьбу, и вскоре мы спускаемся в подземелье, не встретив никаких препятствий. Сейчас находиться здесь гораздо тревожнее, мурашки табунами бегут по спине, а узкая лестница кажется бесконечной. Ветер гудит под старыми сводами, и я спрашиваю себя: а ветер ли это? Сквозняки трогают волосы, открытые участки тела, и эти прикосновения похожи на чью-то липкую кожу.       — Нам, кажется, туда, — говорю неуверенно, указывая чуть в сторону от очередного пролёта; слова звучат глухо и неестественно в каменной утробе.       В прошлый раз я просто следовала за Борисом, в этот — сама проводник. В свете фонарика моя тень кажется огромной, она — зловещее тёмное пятно, которое закрывает собой вырисовавшуюся окружность. Луч пляшет на камнях, искажая и без того мрачный вид. Нечто невидимое следит за нами, будто выжидает момент, чтобы напасть.       Путь среди мрачных стен, покрытых кое-где плесенью и влагой, оканчивается, но запах отпечатывается на стенках лёгких — он тяжёлый, спёртый, это сырость и гниль. Здесь никогда не было солнца и хотя бы капли тепла. Только с Борисом я не замечала этого, слишком поглощенная им самим.       Поразительно, как всего один человек может изменять окружающую реальность и ощущения. Борис, появляясь, заполняет собой всё пространство — в хорошем смысле. На его фоне все меркнут, становятся совершенно незначительными. Будто он — солнце, и всё крутится вокруг. Отчасти так и есть, учитывая, какое место Борис занимает в иерархии культа.       — Вот, здесь, — останавливаюсь в проходе. — Где-то должен быть генератор, но я не знаю, как он включается.       Через минуту Дмитрий добывает свет. Времени зря он не теряет, задаёт мне вопросы, после чего начинает методично изучать архив. Я же бесцельно брожу вдоль стеллажей, вновь возвращаясь к своему очередному предчувствию, возникшему в участке. Прокручиваю в голове только что данные ответы, вспоминаю день, когда была здесь в прошлый раз, осматриваю место, где лежала вырванная страница.       Страница! Конечно, страница! Я практически готова закричать от неожиданного осознания и с трудом сдерживаюсь. Борис написал, что вырвал страницу из книги, но в каталогах и до этого значилось, что одного листа не хватает. То есть сейчас недостает двух: один лежит у меня в сумке, второй — всё ещё утерян. Но где он? Почему-то кажется, что именно эта деталь по закону подлости самая важная.       Спешно нахожу свой телефон, чтобы отправить Борису новое сообщение — уж он-то точно сможет что-то пояснить по этому поводу. Но в подземелье не ловит сеть, и я ругаюсь сквозь зубы.       — Ты скоро? — спрашиваю нетерпеливо, на что Дмитрий бурчит что-то нечленораздельное.       Мне мало воздуха, стены давят, потолок кажется слишком низким, способным придавить. Захлёстывает паникой, страхом, и побег кажется единственным правильным выходом. Плотнее кутаюсь в пальто, втягиваю голову в плечи, подняв воротник, прислоняюсь к деревянному столу и натурально дрожу. Наверное, это что-то вроде приступа клаустрофобии.       — Пойдём, ничего нет. — Слова Дмитрия одним махом развеивают мою панику.       Ничего не спрашиваю, хватаю фонарик и почти бегу прочь, а нечто воет вслед. Едва оказавшись на поверхности, в помещении, пахнущем воском, ладаном и лилиями, что расставлены в больших вазах у стен, я жадно вдыхаю воздух. Но и в церкви задерживаться не планирую — несусь на улицу, вырываясь под дождь и шквалистый ветер, наступающие со стороны залива. И ещё никогда так сильно не радовалась непогоде.       — Да что с тобой?! — кричит Дмитрий, догоняя меня.       Я замираю и оборачиваюсь.       — Не… не знаю. Просто в какой-то момент мне стало не хватать воздуха.       Дмитрий изрекает что-то про кислородное голодание, мы усаживаемся в машину, и вскоре я уже наблюдаю, как дворники пытаются справиться с потоком воды. Вполуха слушаю, что в архиве не нашлось ничего полезного, удерживаюсь от язвительного «я же говорила», пусть и не говорила.       День тянется подобно резине. Он долгий, серый, а капли стучат не по стеклу и подоконнику, а прямиком по голове: бам-бам-бам. Я всё время работаю с расшифровкой, пусть плодов это даёт очень мало, Дмитрий — не сдаётся и что-то ищет в старых нераскрытых делах. Он цепляется за призрачные шансы, которых нет, — уж мне-то это теперь известно. Совесть затягивает на шее тугую петлю, а я молчу.       Оказаться вечером в отеле — как освобождение. Борису я так и не написала: сначала забыла, поймав нечто, напоминающее паническую атаку, после — решила отложить разговор на момент личной встречи. В любом случае это ничего не изменит прямо сейчас.       Еду беру в ресторане с собой и продолжаю попытки выудить с листа «Скрижалей» ещё хоть что-то. Отвлекает меня лишь наступление полной темноты и резь в глазах — пора заканчивать. Собрав бумаги на столе в аккуратную стопку, неспешно бреду в ванную — это, конечно, не то роскошество, что в поместье Бориса, но выбирать не приходится. Разве что плюнуть на придуманную мной же необходимость паузы, позвонить ему и попросить приехать. Смотрю на дисплей, но опускаю трубку у раковины и шагаю под воду, чтобы смыть очередной понедельник.       Из душевой кабинки выхожу через пару минут, собираю полотенцем воду с кожи, надеваю сорочку. Подойдя к зеркалу, распускаю волосы, смотрю на своё отражение — оно уставшее. Я словно изменилась за время, проведённое в Дувре. Совсем неуловимо, но заметно, правда, разницу не могу объяснить сама. Поправляю кулон на шее, после беру телефон и открываю всё же журнал вызовов.       Руки действуют быстрее, чем мозг. Выбираю в списке вызовов имя Бориса — не хочу больше ни о чём думать, я уже обо всём подумала и всё решила. Сейчас он мне необходим — усядусь ему на колени, буду задавать оставшиеся вопросы, в перерывах целовать. А потом расшифровывать проклятые «Скрижали» — нужно попросить, чтобы он взял их с собой. Почему-то даже не допускаю мысль, что Борис откажется ехать ко мне в ливень, знаю, он будет здесь через полчаса, если не раньше.       В трубке раздаётся первый гудок, и я выхожу в спальню, размышляя, достаточно ли красивое на мне бельё. Может, заменить на другое? Недавно купила неприличный комплект, который стоит также неприлично дорого, а ткани на него потратили меньше, чем на половину носового платка. Или встретить Бориса без всего? В таком случае все вопросы явно отойдут на второй план — дрожь предвкушения бежит по спине.       Второй гудок — он почему-то кажется мне слишком длинным, будто выстанывает предупреждение. Предвкушение обращается чем-то иным, неприятным холодком, что обжигает кожу, — неужели я открыла окно и забыла об этом?       Комната вдруг кажется мне другой. Я чувствую взгляд, который приклеивается к шее, липкий страх струйкой ледяного пота скатывается вдоль позвоночника. Все мои инстинкты обостряются, а сердце стучит как набат, оповещающий о стихийном бедствии.       Третий гудок. Повинуясь внутреннему приказу, я бросаю трубку куда-то в сторону подушек, не сбрасывая вызов. Мне нечем обороняться и некуда бежать. Готовлюсь звать на помощь, делаю осторожный, но решительный поворот, чтобы осмотреться, и вскрикиваю от резкой боли, что пронзает голову: от затылка до висков. Она звенит, пульсирует и разрастается до огромных размеров — заполняет меня всю. Хочу что-то сказать, раскрываю губы, однако перед моими веками резко меркнет свет.