Глава XIV

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Борис, торопясь скрыться от ледяного дождя, спешно входит в поместье, — то встречает его гулкой тишиной и отсутствием света. Он зажигает лампы, снимает пальто, на которое даже за совсем короткий путь от машины до входной двери успели попасть капли, осматривается, будто помещение ему не знакомо.       — Люба? — произносит скорее по инерции, привыкший к подобному за сотню лет, однако в ответ получает молчание.       Это кажется несколько странным, но не настолько, чтобы тревожиться. Без Лэйн день в целом какой-то неправильный, пустой, лишённый смысла — Борис слишком пристрастился к её присутствию, пусть даже в виде звонков или коротких сообщений. Но в идеале, конечно, как вчера: находиться рядом практически неотрывно. Возможно, это уже похоже на помешательство, только Борису необходимо закрыть брешь в душе, и Лэйн единственная, кто способен с подобным справиться. Она преображает его мир собой.       Поднимаясь по лестнице, Борис на ходу достаёт телефон; набирает пару слов, но не отправляет. Он готов развернуться, преодолев лишь половину ступеней, и поехать к ней, пусть понимает, что это неправильно — если тебя просят об одиночестве, его необходимо предоставить даже через собственную тоску.       Внутренний голос предлагает снова провести ночь в салоне авто у отеля. Просто чтобы знать, что всё хорошо, что Лэйн ничего не грозит.       «Это уже сталкинг», — думает Борис, на корню зарубая собственную идею, и открывает дверь в спальню.       Она без Лэйн тоже совершенно пустая и одинокая. Кровать слишком велика для одного, и нет вещей, добавляющих в пустую идеальность жизни реальность. В пятницу вечером на полу лежали небрежно сброшенные в порыве страсти туфли; все выходные возле кресла находился бумажный пакет из какого-то магазина, в который была собрана одежда; в ванной стояли пузырьки и тюбики, лежала щётка для волос. Здесь всё было настоящим, а сейчас — со сменённым ко всему прочему постельным бельём — вернулось в искусственность. Разве что пионы в хрустальной вазе на подоконнике остались каким-то призрачным напоминанием, что всё это не приснилось.       Почему-то простыней и наволочек, отправленных в прачечную, жаль больше всего. Они хранили на себе запах — сейчас же в спальне пахнет лишь свежестью дождя, которая проникает через открытое окно; на Дувр наступает гроза. Это будто сделано специально, чтобы прогнать призрачное счастье и веру в будущее, которую Борис себе наивно и неосмотрительно позволил. Насмешка судьбы, жестокая и беспощадная, призванная вернуть его в реальность бытия.       Он закрывает накрепко створку, словно хочет удержать хоть какие-то остатки аромата любимой женщины. Это мысль, это неожиданное для него самого осознание резко колет где-то в области груди, слева. Ощущение сродни лезвию, внезапно пронзающему и входящему глубоко в плоть.       Любимая.       Одно слово, несущее в себе неимоверное количество смысла.       Неужели он полюбил Лэйн? Неужели ей хватило одного месяца, чтобы проникнуть в его сердце, прорасти там крепко корнями? Кажется, это невозможно, во всяком случае в привычной картине мире Бориса месяц — это совершенно ничтожный срок. Но что тогда он испытывает, если не любовь? Что это за безграничная тоска, которая не даёт дышать, что за непонятное желание видеть её, слышать её голос, чувствовать её прикосновения — перманентно, без пауз? Помешательство?       Борис уже собирается отойти от окна, когда понимает, что на столе нет «Скрижалей Армагеддона». Это заставляет невольно нахмуриться, прокручивая в голове утро: Лэйн сказала, что оставит книгу здесь. Передумала и забрала в последний момент?       Рука вновь тянется к телефону — нужно спросить. Борис себя тормозит: не нужно. Он сам отдал книгу Лэйн, а значит, она вольна распоряжаться той как захочет. К тому же это не волнение за реликвию, а повод нарушить тишину, преследующую весь день за крошечным исключением. И это неправильно.       Борис проходится по спальне, останавливается у зеркала и смотрит на своё отражение, а видит лишь Лэйн: приглушённую зелень глаз, изгиб чувственных губ, светлые волосы, мягкими волнами обрамляющие лицо. Нет, это точно безумие — он бросает телефон на постель, снимает рубашку, направляясь в сторону ванной. Нужно смыть с себя и день, и мысли, и поискать затем спасение в крепком сне.       Вода в душевой шумит, Борис справляется с пряжкой ремня, но тихий звук из комнаты его отвлекает. Это будто звонок; внутри разверзает пасть нечто недоброе.       Перекрыв вентиль, Борис возвращается, берёт телефон, который действительно звонит, а на дисплее высвечивается имя — «Лэйн». Отвечает он незамедлительно, однако получает в ответ молчание, что заставляет тревогу увеличиться во сто крат.       — Лэйн? — негромко спрашивает Борис, допуская, что она позвонила случайно, неловко тапнув по экрану несколько раз. — Лэйн?       Вновь тихо. Спит? Как же это нужно изловчиться, чтобы набрать чей-то номер во сне. Борис уже готов сбросить вызов и набрать сам, но в трубке раздаётся крик, а после всё замолкает. И тишина эта громче воплей всех грешников Ада.       Борис тоже молчит, не выдавая себя. Молчит ровно секунду, а после срывается с места, на ходу натягивает рубашку, мчится по лестнице вниз и, заперев машинально дом, через пару мгновений уже давит на газ, заставляя шины жалобно визжать от соприкосновения с мокрой дорогой.       Дикий, необузданный страх заполняет всё естество. Он стучит в ушах и горле, он собирается огромным комом тошноты, отравляя организм. Борис хорошо помнит, когда боялся так в прошлый раз — когда узнал, что кто-то вломился в номер Лэйн через потайной вход. Лэйн — она заставила его чувствовать не только безразличие к собственному существованию и жгучую жажду мести, но и совершенно иные чувства, открыла поистине прекрасный, давно забытый и утраченный мир.       Ключ-карта лежит у Бориса в кармане. Лэйн отдала ту, когда их совместные ночи из пары ничего не значащих превратились в регулярные, и сейчас это весьма кстати. Через пятнадцать минут Борис минует коридор отеля, тяжело дыша и уже успев дать указание всех опрашивать и смотреть камеры. Если бы он старел, то седина точно проступила бы на висках.       Борис прикладывает карточку к замку, на том мигает зелёная лампочка, дверь открывается, приглашая войти, однако голос за спиной вынуждает замереть:       — И что всё это значит?       Борис оборачивается. Детектив Дмитрий Ллойд стоит у своего номера, держа в руке жестяную банку пива.       — Возможно, Лэйн в опасности, — цедит Борис сквозь зубы и входит, не намеренный больше ничего объяснять; шаги по коридору оповещают, что Ллойд тоже идёт за ним.       На первый взгляд всё в порядке — насколько возможен порядок у Лэйн. Горит свет, карточка вставлена в считыватель, следовательно, Лэйн не могла уйти.       Пальто и сумка на вешалке у входа, одежда, которую она носила сегодня, — на спинке кресла. Один ботинок стоит ровно, второй упал; в мусорном ведре лежат упаковки от ужина, на столе — чашка с недопитым кофе, рядом же блюдце, по которому расползлась коричневая клякса, похожая на какую-то птицу.       — Лэйн! — зовёт Борис.       — Лэйн? — вторит Дмитрий, затем обращается к Борису: — Попрошу немедленно объясниться!       Тот бросает недовольный взгляд через плечо, параллельно выбирает последний номер в телефонной книге — мелодия звонка слышится в районе подушек.       — Её телефон остался, — констатирует Борис, примерно представляя, как всё выглядело. — Вероятнее всего, она бросила или уронила его.       Пазл голове складывается, и не сулит ничего хорошего. «Скрижали» явно забрала не Лэйн — книгу унесли прямиком из поместья. И Лэйн тоже похитили, но для чего? Борис, безусловно, догадывается, однако верить в подобное не желает совсем — она не должна стать частью ритуала, который он сам же и уготовил, она не заслужила подобной участи.       Борис убирает обе трубки в карманы пальто, затем замечает на полу что-то блестящее, наклоняется, поднимает — серьга-кафф, та самая, которую Лэйн когда-то обронила в его машине. Прохладный металл заставляет его чувствовать тепло — два диаметрально противоположных ощущения.       — Я требую немедленных объяснений, в ином случае имею полное право арестовать. — Дмитрий с глухим ударом ставит своё пиво на тумбочку и скрещивает на груди руки.       Он тоже сканирует внимательным взглядом помещение, вырисовывая возможную картинку происшествия. Комната выглядит так, словно хозяйка на месте, однако той нет, но есть тот, кто явно знает ответ.       — Не лучшее время и место, чтобы играть в отважного детектива.       — Откуда ключ? — допрос продолжается, а Дмитрий подходит к окну, начиная ощупывать стену.       — Мне его дала Лэйн. И здесь нет тайных ходов, это новая постройка, можно не стараться.       Молчание. Шестерёнки в голове Дмитрия работают, механизм гремит, отодвигая в сторону мысли о расследовании, которые не отпускали с момента приезда в Дувр ни на минуту. Казалось, что он думал даже во сне, пытаясь найти заветную ниточку, что поможет распутать клубок тайн, — только каждая, за которую удавалось ухватиться, оказывалась оторванным бесполезным куском и безжалостно отправлялась в урну.       Дмитрий вдруг чувствует себя обманутым — Лэйн всё это время водила его за нос. Он сообщил ей, что Романов — подозреваемый, попросил не иметь с ним дел, а она вместо этого вручила тому ключ от своего номера. Кому обычно позволяют приходить без стука и предупреждения? Кого обнимают после эмоциональных потрясений? Кто приезжает во взволнованном состоянии, когда происходит нечто плохое и страшное? Сюжет выстраивается совершенно не радужный — всё ещё хуже, чем он мог себе предположить: не просто флирт, а нечто куда более глубокое — такое, какое запросто может быть причиной сокрытия фактов и улик. Хочется раздосадованно взвыть — дело явно пущено в известном направлении.       — Эй, ты куда? — Дмитрий плюёт на условности и субординацию, понимая, что Романов направляется к выходу, не намеренный продолжать разговор.       — Я должен найти Лэйн. — Он отвечает, не останавливаясь и не оборачиваясь.       — И где она может быть?       Теперь они оба в коридоре, а навстречу спешит управляющий отеля.       — С-с-сэр, — если судить по его лицу, то новости совершенно не радостные, — н-н-никто н-н-ничего не видел, камеры уже час как отключены…       — Как?! — рявкает Борис, и даже Дмитрий невольно ведёт плечами, по которым бежит холодок, не говоря о щуплом мужчине средних лет.       — К-к-картинка была записана и крутилась по…       Борис отмахивается от него, будто от надоедливой и совершенно бесполезной мошки, и спешит дальше, в сторону лестницы, по которой начинает быстрый спуск через ступень. Дмитрий не отстаёт. Может, он и не был в восторге от своей напарницы по расследованию, но Лэйн — неплохой человек, к тому же она всё ещё находится под его управлением, а значит, в какой-то степени имеет отношение к полиции.       — Я еду тоже! — Дмитрий говорит уверенно, не допуская возражений; они вырываются на холодную улицу, где льёт дождь. — И требую дать мне пояснения по поводу всего происходящего. Немедленно.       Борис подносит ладонь к ручке машины, снимая блокировку замков, смотрит на детектива, сжав губы. Ему не нужны посторонние там, куда направляется, это сугубо его дело, а Ллойд явно будет бессилен, если потребуется помощь. Иногда даже бессмертные не настолько самонадеянны, насколько глупы люди.       Тишина затягивается, где-то воет сирена, приближаясь, а после начинает стихать. Ветер яростными порывами нападает на деревья, срывая с них зелёную листву, швыряет в лица дождевые капли. Погода будто против спасения или просто оплакивает нечто — и Борис не хочет думать, что именно.       — Это моё дело. — Борис открывает дверь. — Ты не сможешь помочь.       В его голосе перемешались и уверенность, похожая на сталь, и страх, граничащий с уязвимостью. Вот его Ахиллесова пята — Лэйн, она причина, срывающая его с места и заставляющая сердце заходиться в приступе ужаса. Она заставляет испытывать парализующий страх, всепоглощающий, вытесняющим даже ту вековую тьму, которая составляет его суть. Борис привык контролировать всё и вся, просчитывать каждый шаг наперёд, играть чужими жизнями, словно шахматами, ежегодно выбирая пешку, которая падёт, защищая другие, более важные фигуры, но сейчас он кажется себе беспомощным и… смертным.       Борис избегал привязываться, чувствовать, избегал близости в духовном её понимании; он клеймил себя одиночкой, дабы не разочароваться никогда больше, но Лэйн… Лэйн! Одним своим появлением сломала все барьеры, растопила вековые льды, показала, что значит счастье — простое, человеческое, заключённое в совместных завтраках, в глупых переписках, в моменте, когда его рубашка занимает хрупкие плечи, будто белый флаг полной капитуляции.       Однако Дмитрию абсолютно плевать на то, что считает Романов. Отмечая про себя собственную невнимательность — он видел авто, возле которого сейчас находится, практически каждый день на парковке, но даже не задумывался, кому то принадлежит, — усаживается в салон на пассажирское сиденье и тянет ремень безопасности.       Борис бы с радостью вытолкал его прочь, и это не стоило бы особых сил — только времени, а времени у него, возможно, особо нет. Или даже нет совсем. Поэтому он тоже садится и мгновенно выдавливает газ, срываясь с места.       Однако объяснения давать не спешит и в целом не собирается; впрочем, Дмитрий прямо сейчас не настаивает — видимость на дороге отвратительная, Борис сосредоточен на стекле, по которому щётки гоняют воду. И он думает, что если себя не убьёт в любом случае, то пассажир может пострадать.       «Что в данной ситуации — не самый худший исход», — добавляет про себя мрачно, сворачивая к подъёму на холм; колёса с трудом цепляются за мокрый асфальт, мотор рычит словно дикий зверь, борющийся со стихией.       Потоки мчатся вниз, утягивая с собой камни и комья грязи. Дорога превратилась в бурлящую реку, грозящую смыть всё на своем пути. Борис сжимает руль крепче, вписываясь в очередной поворот, мышцы на руках сильнее напрягаются. Часовня уже близко, но при этом так далеко.       В голове, словно акт дарования надежды и силы, всплывают воспоминания о Лэйн. Он должен сделать всё возможное — и невозможное, если потребуется, — чтобы её спасти. Даже если ценой будет окончание его условной жизни — Борис готов, иначе всё точно потеряет всякий смысл.       Строения на возвышенности — суровые стражи, тенями нависающие над Дувром. Но сегодня они впустили в город непогоду с залива, и будто в подтверждение этого над водой сверкает зарница — она яркая, кажется, что занимает половину неба, и тут же громко гремит, сообщая, что эпицентр грозы прямо здесь, над головой.       — Я иду один, — оповещает Борис, и тон его намекает на неприемлемость возвращений.       Но Дмитрий плюёт на его указания и тоже выходит под ливень. Потоки воды, хлещущие с неба будто из ведра, размывают всё кругом, оставляя от окружающего мира лишь нечёткие очертания практически без границ. Будто некая высшая сила против вмешательства в происходящее.       Борис двигается уверенно, зная каждую выбоину в дороге, каждый выступ и необходимое количество шагов. Он подобен одержимому, не обращает никакого внимания на ливень и ветер. Его цель одна — и он ни перед чем не остановится.       Дмитрий следует ровно за ним. Сейчас он безоружен — кто берёт пистолет, выходя в магазин за банкой пива? — и это злит. Его мозг работает с удвоенной силой, анализируя ситуацию и просчитывая возможные варианты развития событий. Ему не известны никакие вводные, лишь факт того, что Лэйн похитили и Романову известно, вероятнее всего, кто. Интуиция, натренированная за долгие годы службы в полиции, подсказывает, что всё это связано с убийством смотрителя и пропавшей книгой. Неужели Лэйн подобралась к разгадке и не сообщила? Внутри неприятно скребёт — он проглядел, он не проявил должной внимательности, он пустил эту часть дела на самотёк.       — Объяснись! — требует Дмитрий, перекрикивая новый раскат грома под сводами чернильных туч. — Немедленно!       — Заткнись! — Борис оборачивается слишком резко, неожиданно, он хватает Дмитрия за грудки, толкает к стене, заставляя больно впечататься затылком. — И не мешай!       Он похож на зверя — тот обезумел в попытке защищать своё. Глаза пылают чем-то неистовым и пугающим, в нём нет больше аристократизма и выправки, от которых веет уверенностью, он надломлен и напуган, поэтому готов перегрызать глотки без разбору — врагу, другу, просто прохожему. И никто не встанет у него на пути. Лэйн. Имя звучит в его голове набатом, требуя действовать, спасать и, если нужно, мстить.       В его голосе боль и отчаяние, он будто бы потерял сразу всё. Эти чувства среди других Дмитрий узнаёт особо хорошо — сколько таких людей он встречал за время работы, они настолько дезориентированы, что это заметно любому. Борис Романов сейчас именно такой — он знает, куда идти, и, кажется, знает, что делать, однако полный раздрай сейчас его синоним; он воплощение хаоса, способного взорваться в любой момент.       И Дмитрий почти его понимает. Почти принимает действия. Однако он на стороне закона и здравого смысла, он должен в первую очередь защищать их, а уже после давать оценку остальному — чужим чувствам в том числе.       Отпустив Дмитрия, Борис через мгновение скрывается в часовне. Он остановил машину не у главных дверей, а в стороне, поэтому входит возле алтаря и, не зажигая свет, направляется к комнате, через которую можно спуститься в церковные подземелья. Он не может тратить впустую секунды — каждая, возможно, стоит Лэйн жизни.       Во мраке выделяются только силуэты предметов: вазы с лилиями, алтарь, длинные скамьи — но очередная яркая вспышка серебряного света, врывающаяся через решётчатые окна, демонстрирует их и вновь гаснет. Громыхает — небо рвётся на лоскуты, будто низвергает потоками ливня проклятия.       Борис понимает, что Дмитрий следует за ним, — глупец, не представляющий, что направляется в пекло раньше положенного. Но будущее какого-то детектива заботит не сильно — тот может заканчивать собственную жизнь, как заблагорассудится, сейчас есть вещи более важные. Лэйн. Только Лэйн. Лэйн. Лэйн. Лэйн. Её имя, кажется, заполнило его целиком.       Освещать себе путь Борису не требуется — каждый шаг, опускающийся на ступень, выверенный и точный; его не смущает утробный рык, что разносится под каменными потолками, отбиваясь от холодных стен, — запах сырости и запах смерти ему привычны, как и тени, что прячутся по углам. Это его мир — мир тьмы и кошмаров, мир сигилов, сложенных в заклятия, мир острых клинков, вспарывающих кожу на глотке. Мир, от которого он так отчаянно хотел уберечь Лэйн. Мир, в который сам же её и толкнул.       Борис минует поворот, который ведёт к архиву, — ему нужно ниже; и Дмитрий не отстаёт. Ступень, ступень, ступень — камень под ногами блестящий, отполированный частой ходьбой. Два пролёта вниз — под часовню при замке, там путанные лабиринты, через которые не пробраться обычным смертным.       Массивная дверь встречает гостей — она не просто украшена зловещими символами, выцарапанными на дубовых досках, это тоже сигилы, что читаются как заклятие. Борис касается одного из знаков рукой, чувствуя, как по телу пробегает леденящий кровь холод. Вот его истинный мир, его проклятие, его жизнь, что влачится уже целый век.       Петли натужно скрипят, впуская главу культа в ритуальный зал. В нос бьёт запах воска и ладана, металла и ужаса — его собственного. Огни треплет сквозняк, заставляя тени выплясывать на стенах сумасшествие, подсвечивать сложные сигилы и оккультные символы. В центре на камне огромная чаша — туда Круг пускает кровь, это плата за магию, — рядом же лежат кинжалы с костяными рукоятками и «Скрижали», книга открыта, страницы шевелятся со звуком, походящим на удары крыльев обезумевших птиц.       А в самом конце подземелья, в глубине, в самой утробе тьмы, она — огромная, пульсирующая чернотой дверь, ведущая в Ад. Она как живая, она дышит жаром пламени, начерченные на ней руны шевелятся, однако парадоксально и противоположно ожидаемому она источает невыносимый холод и безусловное ощущение ужаса.       — Что здесь, чёрт возьми, происходит?! — громыхает Борис, и шесть фигур в чёрных капюшонах синхронно обращаются к нему.       Он видит Лэйн. Та лежит на полу в одной тонкой сорочке, обнажающей бёдра и плечи; ноги разведены в стороны, руки подняты — витрувианский человек, она на алтаре. Волосы разметались в стороны, глаза закрыты, она не двигается, однако на теле не вырезаны символы, значит, ещё не слишком поздно. Первый порыв — укрыть её и поднять, защитить от холода.       Седьмая фигура, облаченная не в чёрный балахон, а в ярко-алый, склонилась над Лэйн с острым, опасно поблёскивающем в свете свечей клинком. Она тоже поднимает взгляд, спрятанный сейчас в складки ткани. И Борис прекрасно знает кто это, пусть и оставляет долю процента для сомнений.       — Какого… — Дмитрий выступает вперёд, внимательным взглядом сканируя помещение, а Борис недолго думая наносит ему точный удар локтем в затылок; пронзает резкая боль и гасит без того тусклый мир.       Борис машинально подставляет руки, не позволяя крепкому телу упасть на пол мешком — аккуратно осесть. За это Ллойду бы поблагодарить его в последствии, но Борис, конечно, переживёт и без «спасибо». Дмитрий, лишённый сознания, с глухим ударом падает на камень.       — Какого дьявола?! — Борис переступает через руку, подходя к Кругу ближе. — Разойдитесь!       — Нет. — Ответом припечатывает всех к полу; голос слишком хорошо знаком, и ошибки быть не может.       — Люба! — Борис не говорит, это рык раненого зверя, доживающего свою последнюю минуту. — Отпусти её!       — Нет! — повторяет она и отбрасывает с лица капюшон, обнажая морщины и седину волос. — Остановись, Борис, иначе мой подарок будет слишком быстрым.       И Борис замирает — у Любы острый нож, и тот окажется у груди Лэйн быстрее, чем он сможет к ней подойти и спасти.

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      В моей голове густая беспросветная тьма. Она вязкая, чем-то напоминает желе, ощущение словно бреду по нему, покачиваясь будто на волнах, и утопаю по щиколотки. Понимаю, что вокруг меня что-то происходит, — это сродни будильнику, который всё звенит и звенит, однако сон настолько крепкий, что не прерывается, будто меня накрыли стеклянным колпаком, и все звуки доносятся приглушённо, как из другого мира.       — Нет!       Это слово походит на выстрел из пушки, и именно оно меня пробуждает. По инерции, сбрасывая кандалы кошмара, хочется резко сесть в постели, однако тело меня не слушается — словно весит целую тонну. В голове назойливо звенит, холод ползёт по ногам, оплетает меня липкими лианами, кости промёрзли до самого мозга.       — Остановись, Борис, иначе мой подарок будет слишком быстрым, — звучит где-то вверху, и голос мне смутно знаком; пытаюсь понять, кому он принадлежит, но это точно женщина.       Я невольно стону от боли, пронзающей каждую клетку, пытаюсь встать, не понимаю, почему мои руки заведены вверх, и кто вообще говорит. И… Борис? Здесь Борис? Но что происходит? Где я? Почему так больно и холодно? Вопросы роятся в голове, словно потревоженные пчелы.       Не без труда разлепляю веки, ресницы дрожат, глаза так и норовят закрыться обратно. Постепенно зрение проясняется, и я смотрю в черноту потолка, на котором пляшут зловещие тени. Ощущение, будто место знакомо — и каменный свод вверху, и запах, к которому примешан сейчас воск и… кровь?       — Очнулась? — скрипит елейный голос, и я его наконец узнаю: экономка Бориса, Люба. — Славно.       Сил что-то ответить, возмутиться и потребовать объяснений нет. Но мозг начинает работать — я осознаю, что сейчас нахожусь в подземелье церкви, архив и коридоры выглядели похожим образом. Только почему я здесь и зачем? И… не всё становится на свои места, но я понимаю: моя поза — руки и ноги разведены в стороны, это витрувианский человек, а значит, я новая жертва. Только сегодня не Лита и… неужели Борис всё же готов пожертвовать мной для чего бы то ни было?       — Отпусти её, Люба. — Он будто читает мои мысли, объясняется. — Отпусти Лэйн.       — Зачем же? — Люба продолжает говорить приторно-сладко. — Ты же знаешь, что её смерть — единственный выход. И я с радостью преподнесу этот дар. О нём ты мечтал последний век.       Смерть? Во мне всё холодеет ещё больше и сжимается в тугую пружину; разум командует телу бежать, но то не слушается, оно каменное, срослось с ледяным полом. Сердце гремит где-то в горле, гоняя теперь не кровь, а едкую желчь. Меня мутит, перед глазами плывёт, потолок вверху кружится, будто спираль торнадо, тянет в беспросветную бездну.       Люба наклоняется, седые волосы обрамляют лицо, на котором играют блики свечей, и на секунду она вдруг кажется мне не старухой, а молодой женщиной. И я вспоминаю, где её видела, — здесь, в церкви, когда приходила с Борисом. Она жгла меня взглядом, а потом растворилась, будто и не было.       Открываю губы, чтобы что-то произнести — сама не знаю, что именно, — но вместо этого протяжно кричу. Люба хватает меня за волосы и тянет вверх. Это больше не та немощная старушка, которая уронила поднос, в ней заключена огромная сила, той достаточно, чтобы заставить меня как-то изогнуться и встать на колени.       Теперь я смотрю прямиком на Бориса, он дёргается вперёд, словно готовый меня спасти, но застывает на месте. Его лицо искажено страхом, какой-то странной обречённостью и напоминает маскарон на фасаде.       «Почему? — жалобно смотрю на него, надеясь получить ответ. — Зачем ты позволяешь ей это делать?»       И ответ находится сам собой — острое лезвие касается меня под подбородком. Сглатываю вязкую слюну, а зрачки двигаются, изучая картину впереди и ища пути спасения. Кроме Бориса в зале ещё несколько человек — они будто каменные изваяния застыли в своих мантиях, скрывающих лица. Но я чувствую, что они смотрят, кожей ощущаю любопытство. У двери лежит Дмитрий — узнаю его по серой куртке — и непонятно, жив он или нет. Хочется верить в первое, однако надежд почему-то не сильно много.       Мои органы чувств постепенно приходят в норму: начинаю ещё и улавливать звуки, различаю за спиной вой, гудение, будто рыдает сама преисподняя, оплакивая чужие грехи, — там и боль, и ярость, и отчаяние, и даже зловещая радость, будто силы зла ликуют, предвкушая победу. Тьма вокруг пульсирует, она заполняет собой всё пространство, давит на меня, сковывает дыхание.       Я предчувствую нечто ужасное. Нечто, что изменит всё, разделит мою жизнь на две части, протянет экватор между до и после.       — Встань, — приказывает Люба, и я повинуюсь с неожиданной для себя ловкостью, хотя всё тело ноет; лезвие продолжает находиться у моего горла.       — Только представь, — голос вновь заполняет собой весь каменный зал, — как долго ты этого ждал. Сколько лет ты искал ведьму, как мечтал полоснуть острым клинком по её шее. Только представь, Борис…       — Нет! Нет, Люба, нет! — Лицо Бориса искажает новой гримасой ужаса, но он не делает ни шагу, будто не может переступить черту.       — Ты нашёл… Ты наконец-то её нашёл. Позволь мне закончить ритуал. Позволь мне сделать это для тебя.       — Нет!       — Ритуал не состоится, — говорит одна из фигур, и я узнаю в ней судью; голос его низкий, будто прокуренный, немного хрипит. — Мы начали, но заклятие не действует, на её руке нет метки. Той ночью ритуал проводила не Лэйн Бофорт, Борис.       — Но… — Он озадачен, смотрит на говорящего с секунду, а затем на нас с Любой. — Я не понимаю.       «Я понимаю ещё меньше, Борис, если вдруг тебе интересно, и да, я всё ещё рискую быть зарезанной будто барашек, если ты не заметил». — Мысли мои совершенно некстати звучат в голове, но это словно помогает не броситься в панику.       — Люба, — голос становится тише, — Лэйн явно не та, метки нет, отпусти её, прошу.       Вновь сглатываю, пытаюсь посмотреть вниз, чтобы понять, насколько нож близко, невольно дёргаюсь в слабой попытке вырваться, и широкий рукав скользит по бледной руке Любы к локтю, обнажая запястье. Я вижу тусклый свет — вены светятся. Это странно. Этого не может быть. Уже готова смириться, что окончательно тронулась рассудком, но в текущих обстоятельствах это будто бы та самая метка. Моё заторможенное сознание проясняется, детали мозаики складываются в совершенно безумную догадку. Невольно кричу то, что приходит в голову:       — Это ты! Ты его прокляла!       Не совсем понимаю, зачем и почему, как это связано, и сколько вообще этой женщине лет — логичнее, конечно, что на Бориса наложила заклятие её бабка. Но нечто заставляет меня это сделать, несмотря на страх и на то, что клинок прижимается к коже ближе.       Борис сдвигает вниз правый рукав — его вены тоже светятся. Выглядит это жутко — лазурное сияние реками переливается под кожей, словно по организму течёт не кровь, а расплавленный лёд. Свет пульсирует в такт с глухим гулом, разносящимся по подземелью, они как единый, цельный организм.       Мы достигли кульминации, я это знаю. Но что будет дальше? Любе ничего не стоит лишить меня жизни, но я… Я же сейчас, кажется, бесполезна. Если на моей руке нет метки, значит, смерть будет напрасной, какую бы цель в себе не несла. Вот только что-то подсказывает: меня так просто не отпустят.       Борис молчит. Вижу, как двигаются желваки на его скулах, он точно хочет что-то сказать, но молчит, и это отзывается во мне каким-то ноющим чувством. Продолжая себя отвлекать от ужаса происходящего, мысленно выражаю надежду, что на его языке вертится какая-то гадость в адрес экономки, но слишком хорошее воспитание не позволяет сказать её вслух. Это почти смешно.       — Объяснишься? — изрекает он наконец; жёстким голосом, кажется, можно снять с костей кожу.       — А разве ты не догадался? — раздаётся у самого уха, и меня снова бросает в дрожь.       — Томас, — Борис обращается к кому-то, но взгляд не отводит, — я никогда не спрашивал, но почему выбрали меня?       «Очень рада, что ты решил покопаться в прошлом, Борис, и выяснить причины, но я, дьявол тебя подери, почти голая и рискующая умереть молодой и не очень красивой».       — Люба, — медленно изрекает мужчина в ответ, и я вновь узнаю судью, — она сказала, что ты готов занять место главы Круга.       — Но я не был готов, — отрезает Борис. — Ты подстроила ритуал и сама же его провела.       Я почти готова закатить глаза. Эти выяснения дел минувших дней могли бы умилять, если бы не ситуация, в которой нахожусь. Во мне множится злость — на Бориса в первую очередь. Чувствую себя мало того, что жалкой, ещё и ненужной, он не бросается мне на спасение, словно отважный рыцарь. Но тут же понимаю, что он стал ближе — совершенно точно ближе, расстояние между нами сократилось. Отвлекая разговорами, он всё же пытается мне помочь?       — А сама оказалась не случайной жертвой бессмертия, ты проводила ритуал и для себя тоже. Только он не сработал, как нужно.       — Потому что нельзя даровать бессмертие самому себе, — сообщает ещё одна фигура, которую не могу идентифицировать, — и людям, которые не являются стражами на границе миров.       — Что значит невозможно?!       А вот этот голос мне хорошо знаком — не-святой отец Каин; он даже скидывает свой капюшон, делает большой шаг вперёд, и Люба будто бы машинально сильнее сжимает мои волосы, которые до сих пор не отпустила.       — Ты сказала, что поможешь Анхее!       — Я сказала, что попытаюсь, — цедит Люба в ответ, — но за результат ручаться не могу.       — Это мы обсудим позже, Каин, — снова гремит Томас.       — Для чего ты это сделала, Люба? — опять вступает в беседу Борис, и в этот раз я вижу, как он скользит ступнями по полу, не привлекая к движениям внимания; да только если рассуждать объективно, то он слишком далеко, чтобы мне помочь. — И где… куда подевалась Лэйн?       Люба смеётся, но так, что за душу хватает тоска — беспроглядная, тёмная и густая, как ночь.       — Даже сейчас, даже сейчас ты спрашиваешь о ней. — Голос её будто надломился за несколько секунд молчания; и я улавливаю в нём нечто настолько личное, что хочется отвернуться. — Она покинула Дувр и, как ты можешь понять, была вполне счастлива без твоего участия. Людьми просто управлять, если знаешь, куда нажать.       — Зачем? — спрашивает Борис. — Зачем ты это сделала?       — Ты должен был на мне жениться. На мне, а не на ней. — Люба прижимает нож к моему горлу ещё ближе. — У нас был уговор. И что я узнала? Не в глаза, а из чёртового письма. Что получила, приехав сюда с тобой?       — Ты прочла моё письмо родителям? — Красная тень ложится на его лицо. — И оно… не было отправлено?       — Оно сгорело как мои планы на будущее! — Это она выкрикивает так отчаянно и громко, что звук ударяется о стены и звенит.       Ставшая не просто невольной свидетельницей сцены, не предназначенной для чужих глаз и ушей, а непосредственной участницей — лучше даже сказать, разменной монетой, — я не сразу понимаю, что Люба разжимает пальцы, удерживающие мои волосы. Осознаю, лишь когда она с силой тянет кулон на моей шее, отчего цепочка рвётся, больно впиваясь в кожу в последней попытке уцелеть.       — И это тоже по праву принадлежит мне!       Я бы сейчас и ключи от квартиры отдала, лишь бы остаться в живых, но этот кулон… он будто часть меня, и ту сейчас вырезали, провернув в горячей живой плоти острый клинок. Никогда не относилась к нему как к чему-то ценному в материальном плане — красивая безделушка, подаренная мамой на день рождения, которая так же когда-то досталась ей. Семейная традиция — не более, но мы с украшением за долгие годы срослись. И теперь, когда звенья поломаны, а металл не касается кожи, чувствую, как обрывается какая-то важная нить, связывающая меня с реальностью.       Холод лезвия на шее становится всё более ощутимым, и я отчётливо понимаю, что это конец. Сейчас моя жизнь оборвётся, как эта цепочка, и я навсегда останусь в подземелье, а культ позаботится, чтобы меня не нашли — они в этом мастера.       Но даже перед лицом смерти я не хочу с этим мириться. Во мне пылает ещё какая-то искра, желающая жить. Я не сказала родителям и бабуле, как сильно их люблю, пусть иногда забываю позвонить или ленюсь приехать; я не отвезла цветы на могилу деда на годовщину смерти, потому что улетела в Англию; я не дала названия своим чувствам к Борису и не расшифровала книгу; я не помыла чашку от кофе в конце концов.       «Не ищи ответы в чужих отражениях, пуговка, — говорил дедушка. — Истина внутри тебя, и она — только твоя, следуй за ней».       Эта фраза всегда казалась мне слишком заумной, непонятной, сложной, где-то высокопарной для обычной жизни. Но сейчас она — единственное, что осталось в моей голове. Там не пролетают картинки жизни, там только знакомый с детства голос, который сначала пел мне колыбельные, затем рассказывал сказки, а после — потрясающие истории и учил верить.       Слёзы горячим потоком обжигают мне щёки, и всё окружающее пространство становится одним размытым пятном. Пытаюсь сосредоточиться: на своих чувствах, на своих мыслях, на своей вере, которая не угасла. Пробую отбросить страх, отчаяние, боль и холод, ищу в себе и этом подземелье что-то светлое, сильное, непоколебимое, способное помочь, ту самую истину.       Я люблю свою жизнь. Люблю свою квартиру. Люблю свою работу. Люблю родных и друзей, которых не очень много. Возможно, даже люблю Бориса, пусть знаю его всего ничего. И я не заслужила лишиться этого вот так просто, потому что какая-то ненормальная решила тряхнуть стариной и вспомнить прошлые обиды.       — Это был уговор наших родителей, Люба. — Борис говорит негромко, вкрадчиво. — Я тебе ничего не обещал. И Лэйн здесь точно ни при чём, отпусти её. Она не виновата, совершенно не виновата и не должна платить.       Хотелось бы сказать ему что-то вроде «спасибо, что заметил», но моя жизнь сейчас слишком хрупка для упражнений в сарказме.       — Тебе нужен я — это я не оправдал твоих надежд, нарушил клятвы. Наказывай меня — ты знаешь, как лишить меня жизни. Сделай это, если считаешь нужным, но отпусти Лэйн.       — Так просто? Смерть — это дар, ты его не заслуживаешь. — Люба смеётся, а затем выкрикивает: — Не подходи! Приблизишься ещё на дюйм, я сразу перережу ей глотку!       — Хорошо, я стою на месте.       Сквозь мутную плену своих рыданий вижу, что Борис даже приподнял руки, демонстрируя, что согласен выполнять её условия, — найденный внутри источник надежды гаснет.       — Ты заплатишь, Борис. Но не жизнью, это слишком просто…       Все мои органы сжимаются, скручиваются в тугие узлы. Меня мутит. Предчувствием неизбежного вновь наполняет душу, а в ноздри бьёт запах крови.       — Ты позволил себе надежду, — продолжает Люба и прижимает ладонь к моему животу, отчего резкая боль пронзает всё тело, — ты мечтаешь взять на руки дитя, увидеть в нём своё продолжение. Я тоже об этом мечтала, Борис.       Я вдруг вспоминаю наш с Борисом разговор, его просьбу не торопится, дать Вселенной возможность самой решить, стоит ли нас связывать чем-то большим, нежели просто симпатией. Ровно в этот момент на пол упал сервиз — наверное, Люба услышала, и это стало триггером, спустило курок.       — Лэйн не виновата, — повторяет Борис. — Не виновата ни в чём.       — Мне почти её жаль, — тянет Люба и давит сильнее, но при этом хватка у горла ослабевает. — Сейчас сложно ответить, но как думаешь, судьба готова сделать тебя отцом? Ты надеешься, я знаю, ты надеешься…       Я вдруг её нахожу — силу на последний рывок. У меня есть всего один шанс, и он может завершиться провалом и смертью. Но если не использовать, то смерть станет неминуема. Глубоко вдыхаю и толкаю Любу локтями, тут же ныряя вниз, чтобы уклониться от лезвия. Выходит — падаю на землю, больно ударяясь бедром, судя по всему разбивая колени, но смысла это сейчас не имеет. Нож тоже звенит рядом, хочу за него ухватится, чтобы обороняться, но Люба, повалившаяся рядом, проворнее — хватает его сама за острие.       Краем глаза замечаю, что Борис срывается с места, но будто бы спотыкается о незримый барьер, мешающий ему приблизиться, и эта заминка стоит мне дорого — оружие неминуемо приближается к моему животу, Люба командует не двигаться, однако адреналин уже выброшен в кровь. Я хватаюсь за её запястье, толкаю его назад, надеюсь, что морщинистые пальцы разожмутся, отпустив нож, однако надежды эти тщетны. На пол падает первая капля крови — не моя: лезвие разрезает Любе ладонь.       И во мне вновь загорается яркой звездой понимание. Слова всплывают в сознании сами собой, будто всегда там были. Круг чертит символы на плоти, дабы призвать силу, но она находится буквально за стенкой, неужели не услышит слов?       — Cor Mortalis, — произношу, продолжая попытки отодвинуть от себя острие, — Anima Aeterna, Coniunctio perficiatur, Pax Interior gignatur, Lux et Umbra in uno floreant.       Я перечисляю латинские названия сигилов, которые нарисованы на страницах «Скрижалей», ярко представляя, как чертила бы их на коже.       — Via Terrena, Destinatio Mystica, In carrefour viarum, Fatum et Voluntas in aequilibrium veniant.       Наверное, Люба не ожидает от меня ничего подобного, потому ослабевает на мгновение захват. Этого достаточно, чтобы я изловчилась вывернуть её руку и с силой надавить, отчего лезвие без всякого сопротивления входит в её живот. Она замирает, рот приоткрывается, глаза расширяются, а я будто безумная продолжаю давить, пока рукоятка не застревает на месте.       Осознаю. Я осознаю, что натворила, громко кричу от ужаса содеянного, и меня, кажется, кто-то зовёт по имени.       — Нет! Нет! Нет!       Я воплю что есть мочи, вытаскиваю нож, и всё вокруг наполняется запахом крови. Даже воздух приобретает цвет — красный.       — Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, нет!       — Я вынужден тебя арестовать, Лэйн. — Голос Дмитрия прорывается в моё сознание, словно через толщу воды. — Положи оружие, встань и подними руки так, чтобы я их видел. Если это была самозащита, то тебе ничего не грозит.       — Нет! — Теперь говорит Борис; решительно, уверенно, не терпя возражений, и я замечаю его совсем рядом.       Роняю нож, и он очень громко ударяется о каменный пол, отбиваясь звоном в ушах, а потом тупо смотрю на свои дрожащие руки. Все они в крови. Я сама в крови. Чтобы снова не закричать, зажимаю ладонями рот и чувствую на языке металлический привкус — от этого начинает мутить.       — Это было самоубийство, — продолжает Борис, заслоняя меня своей тенью, которая дрожит на стенах в свете свечей. — Ты либо уйдёшь с этой версией, либо не уйдёшь вовсе.       — Это угроза представителю правопорядка, — цедит сквозь зубы Дмитрий, поднимаясь с пола, — и здесь свидетели.       — Твоё слово против нашего, чужак.       Последний говорящий мне незнаком. В воздухе висит не только запах смерти, перемешанный с сыростью и воском, но и моральный выбор. И его делают — молча. Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем кто-то тянет меня вверх. Ощущаю тепло чужого тела, тяжесть окутавшей меня одежды — по запаху парфюма понимаю, что это Борис. Он поднимает меня на руки — жмусь к его груди, вцепившись пальцами в рубашку, закрываю глаза, словно это может помочь кошмару исчезнуть. Он приказывает прибраться до рассвета, а затем понимаю, что мы поднимаемся по лестнице и скоро оказываемся на улице — открытые ступни облизывает колкий ветер и омывает дождь.       Борис усаживает меня в машину, пристёгивает ремнём безопасности, сильнее кутает в пальто. После садится за руль и просто уезжает. Он не спрашивает, как я или что-то подобное, — только включает обогрев, но мне он не помогает: дрожу, трясусь от ужаса, шока и холода, натурально стуча зубами.       Смотрю просто вперёд, на тёмную дорогу с полосой разметки, стену из дождя, иногда освещающие чёрное небо зарницы и погружаюсь в пучину пережитого, но в какой-то момент выныриваю: Борис сжимает мои пальцы.       — Мы приехали, — мягко говорит он. — Я привёз тебя к себе, хорошо?       Но мне откровенно плевать, где нахожусь. Опускаю расфокусированный, подёрнутый мутной плёнкой взгляд вниз: на свои окровавленные ладони, на разбитые колени, на босые ступни.       — Принесёшь мне какую-нибудь обувь?       Остатками сознания понимаю, что на улице дождь и грязь, а я разутая и почти раздетая, как была после душа.       Борис глушит мотор, выходит на улицу, открывает дверцу с моей стороны. Проделывает в обратном порядке манипуляции, что совершал совсем недавно: тянется к ремню безопасности, затем буквально вытаскивает меня и несёт на руках.       — Достань, пожалуйста, ключи, — просит он, поднявшись на крыльцо, — они в правом кармане.       Я сую ладонь, нащупываю ключницу и даже кое-как попадаю в замочную скважину. В холле горит свет, это сильно контрастирует с улицей и подземельем, и мне как будто становится легче дышать.       Борис не опускает меня на пол, а сразу направляется к лестнице на второй этаж. Прижимаюсь к его плечу, закрываю глаза, ощущая, как сознание медленно уплывает, но вскоре собирается колючими осколками вновь: ступни касаются прохладной плитки.       — Можно? — Борис несмело касается ворота собственного пальто, и я киваю, глядя прямо перед собой.       На его белоснежной рубашке теперь кровавые пятна, и я будто загипнотизированная смотрю, смотрю и смотрю не в силах оторваться. Пальто тем временем падает под ноги, Борис поворачивает кран — я стою спиной и не вижу, но слышу, — чтобы набиралась ванная, затем снимает с меня сорочку и бельё. В его действиях нет ни капли пошлости, ни одного сексуального намёка — только забота в каждом касании. Он снова подхватывает меня на руки и опускает в тёплую воду, которая сразу же краснеет.       Подтягиваю ноги к груди, вожу пальцами по разбитой коже, однако боль притуплённая — я почти ничего не чувствую, во мне зияющая пустота, она разверзла пасть и проглотила мою душу целиком.       — Я сейчас обработаю. — Борис замечает мой взгляд.       Он моет мне голову, очень аккуратно перебирая пряди, затем наносит на кожу гель, чтобы смыть грязь и кровоподтёки — как их, оказывается, много. Красный утекает в канализацию, его становится всё меньше, а затем вода и вовсе прозрачная, даже без белой пены. Вот только мне это не помогает: я всё равно вижу кровь на своих руках.       Борис тянет меня вверх, кутает в полотенца, усаживает на невысокий пуф и действительно обрабатывает раны и ссадины. Их щиплет, но я лишь закусываю губу и терплю. Борис дует, чтобы стало легче, отчего пытаюсь благодарно улыбнуться, но не выходит: всё во мне одеревенело и не слушается.       — Всё. — Он отставляет пузырёк в сторону, затем стягивает свою рубашку через голову, расстегнув лишь пару верхних пуговиц.       Мокрая, грязная, некогда кипенно-белая сорочка падает на пол, а Борис обнимает мои колени. Я хочу обнять его в ответ, но сил на это нет, мои руки безвольно опущены, взгляд теперь уткнулся в светлую макушку.       Ещё месяц назад я жила обычную жизнь. Ходила на работу в музей, звонила маме, спрашивала, как наша кошка. Готовила себе на ужин салат, а на завтрак брала в кофейне сэндвич и капучино, потому что не могла встать по первому будильнику. Я покупала смешные носки, когда грустно — а грустно мне бывало часто, — страдала, что отношения не клеятся или что слишком жарко и вообще яркое солнце — это фу. Я сама была обычной, нормальной, если не считать Манускрипт, но это больше исключение из правил.       И вот сейчас сижу посреди ванной огромного поместья, мужчина, который только что лишился бессмертия, — если я правильно всё поняла, конечно, — гладит мои ноги, а я убила ведьму, обрёкшую его на вечную жизнью. Я точно не умерла сама? Может, самолёт упал или меня сбила машина, и это кома с изменённым сознанием? Потому что так — нереально.       — Хочу спать, — шепчу я, надеясь, что завтра утром проснусь и ничего из этого не будет.       Я снова окажусь в Нью-Йорке среди суеты, спешки, пыли, машинных гудков, опаздывая, злясь, что лифт слишком медленный, и желая вернуться домой, хотя ещё не вышла из подъезда. Всё будет нормальным, но только нужна ли мне эта нормальность без Бориса?       — Пойдём, — снимая с моих волос полотенце, говорит он.       Снова не позволяет шагать самой, несёт в спальню, укладывает на постель. Потом достаёт из шкафа свою рубашку, помогает надеть, укрывает одеялом.       — Ты со мной останешься? — спрашиваю я почти беззвучно; мне страшно, холодно, пусто.       — Конечно. — Борис садится рядом, а я морщусь, отодвигаюсь, хочу кричать.       На моей коже теперь запах геля для душа, и он так сильно контрастирует с тем, что утекло в слив ванны: с меня, но не с Бориса.       — От тебя пахнет кровью… — Мне дурно, снова мутит, комок желчи застревает в горле; жму ладонь ко рту.       Борис спешно поднимается и отходит, извиняется, словно виноват, скрывается в ванной, а я вдруг наполняюсь невероятной силой, подскакиваю на ноги и распахиваю окно, чтобы выгнать чёртову ведьму из дома и жизни. Но вместо того, чтобы вернуться в постель, впустив в комнату сырость и капли дождя, стою и смотрю. Затем цепляюсь за подоконник, прижимаюсь к нему животом, буквально перевешиваюсь через раму, готовая вот-вот полететь вниз. Темнота манит, зовёт, обещает упокоение. Голова кружится, а чернеющая бездна всё ближе. Не чувствую страха — только освобождение.       — Лэйн! — Борис тянет меня от открытых створок, жмёт к себе, и я все ещё чувствую на его коже кровь. — Что ты делаешь?!       — Я просто дышала. — Вырываюсь из его хватки, но только из-за запаха смерти; отступаю назад, вжимаюсь лопатками в шкаф и скатываюсь по нему на пол, умоляю: — Не закрывай окно, мне нечем дышать.       — Я теперь не могу оставить тебя одну. — Он держится на расстоянии, но не уходит.       — Я буду сидеть здесь, — обещаю, и это не ложь, у меня снова нет сил даже просто подняться на ноги. — Правда.       Борис вздыхает и кивает. У него нет выбора: оставаться со мной рядом, не смыв с себя металлический привкус, невозможно. Я от этого свихнусь. И я просто сижу и смотрю вперёд, слушая: с одной стороны, как шумит вода в душе, с другой — как барабанит дождь. Не думаю, что проходит много времени, но для меня оно бесконечно.       Вернувшийся Борис снова укладывает меня в кровать, даёт таблетку, которую я безропотно глотаю, не задавая лишних вопросов. Вообще никаких не задавая. Теперь от него пахнет бергамотом и имбирём — этот запах стал для меня символом поместья. Он приятный и ненавязчивый, а Борис — немного мокрый. Он укрывает нас одеялом, обнимает моё озябшее тело, пытаясь согреть. Я сжимаюсь в комок, колени тяну к животу, утыкаюсь носом в подушку и отключаясь, начисто выпадая из жизни.