Глава XV

━━━━ ✧⊱⌘⊰✧ ━━━━

      Открываю глаза и смотрю в потолок.       По комнате — безошибочно определяю, что это спальня Бориса, — блуждает полумрак из-за плотно задёрнутых штор, вокруг тотальная тишина, а в голове — пустота. Там ничего. В кино бы показали перекати-поле, гонимое ветром степей. Но я не в кино и не в книге, максимум — неудачном фанфике.       И продолжаю просто смотреть вверх на белое матовое полотно.       Только это действие не приносит ни облегчения, ни спокойствия, ни каких-либо ответов. Ни-че-го. Вообще ничего.       Смотрю.       Смотрю.       Снова смотрю.       И снова смотрю.       Внутренние часы сбоят — понятия не имею, который час, но, наверное, утро. Мне кажется, что утро, но уверенной быть не могу.       Продолжаю смотреть, делая робкие и безуспешные попытки ухватиться хоть за какую-то мысль, но черепную коробку будто вымыли с антисептиком — там пустошь и стерильность.       Смотрю.       И даже не моргаю — на это у меня тоже нет сил, они все иссякли, исчезли, остались в попытке защитить в церковном подземелье себя и ещё несуществующего ребёнка.       Пытаюсь вспомнить, что произошло в моей жизни за прошедшие дни. Сколько их было — понятия не имею. Но они были — это точно: в мозгу обрывочные воспоминания того, как Борис оттаскивает меня от открытого окна, как я кричу на него, толкая в грудь, а потом умоляю вернуться и не оставлять в одиночестве; как он сидит рядом со мной и поит из чашки, как гладит по волосам и что-то говорит. Всё это будто бы записанное на плёнку и отданное мне для просмотра, только кино немое — ни единого звука, исключительно белый шум.       Кое-как сажусь в постели — для этого нужно большое усилие, — сдвигаю одеяло на ноги, жму на виски, а когда не помогает — машинально тянусь к кулону, но понимаю, что его нет. Вспоминаю, что Люба сорвала цепочку, и от этого становится сильно тоскливо.       Но эмоции — вернее их отголоски, бледные подобия — будто бы помогают двигаться, толкают к незначительным, но необходимым действиям: спускаю ноги на пол, касаясь пальцами прохладного паркета; тут же одёргиваю — неприятно, мурашки ползут от ступней вверх. Повторяю. Как бы там ни было, мне нужно подняться. Неужели я каждый раз делаю это вот так? Сознание отвечает: «Да».       Стоит встать — ощущаю, как неприятно ноет правое бедро, на которое упала. Смотрю на кожу, приподняв сорочку, там огромный синяк — он ещё достаточно тёмный, но кое-где уже начал желтеть. Колени тоже разбиты. Красота.       Едва переставляя ноги, бреду в ванную. Во всём теле слабость, голова кружится, лёгкая тошнота подбирается к горлу, но мне удаётся её контролировать. Вхожу, прикрыв за собой дверь, и сразу же натыкаюсь на стопку разноцветных упаковок у раковины — моё сознание начинает медленно давать ответы и объяснения, воскрешать некоторые воспоминания из самого ближайшего прошлого.       Вчера утром приложение на телефоне обрадовало новостью о задержке, и Борис вечером привёз полдюжины тестов на беременность. Использовать я решаю только два. Пока жду, смотрю на своё отражение в зеркале, признавая, что выгляжу даже хуже, чем ужасно. Массирую виски, потом чищу зубы, снова на себя смотрю и вздыхаю.       Возвращаюсь к результатам — оба отрицательные. Я не знаю, что должна испытывать. Мне не грустно и не радостно, мне никак, плюс-минус. Все мои чувства притупились, словно кто-то повернул ручку регулировки на минимум. Выбрасываю полоски, а неиспользованные упаковки убираю в ящик под умывальником.       «Нужно приходить в себя, Лэйн, хватит быть амёбой и кучкой не-будем-говорить-чего».       Снова пытаюсь как-то внедрить в свою жизнь календарь: по ощущениям я пролежала в постели, практически не вставая, целую неделю. Или больше — мои часы всё ещё не работают, я утратила всякое ощущение времени. Но уже начинаю кое-что соображать, и это радует. Дни были похожи друг на друга: раннее пробуждение без будильника, когда Борис ещё спит, бесцельное глядение в потолок со сложенными в районе солнечного сплетения ладонями, завтрак, который традиционно не ем. За всё это время я, кажется, даже ни разу не спускалась на первый этаж — Борис приносит мне кофе и еду, контролирует, чтобы я проглотила хотя бы чуть-чуть. Затем он уезжает, целуя на прощание меня в макушку и оставляя поднос на прикроватной тумбочке, а я опять лежу, сплю или листаю книги, не запоминая ни слова. Так проходит день, и вечером история повторяется с ужином. А после я опять засыпаю, чтобы утром рано проснуться и всё начать с начала.       Вот и сейчас вновь осталась одна, а в спальне стоит недопитый кофе и почти нетронутая еда. Но я не помню, как Борис мне это принёс и когда ушёл. Он вообще существует? Может, это плод больных фантазий?       На ходу раздеваясь, иду к душевой кабинке за стеклянными стенками. Включаю и регулирую воду, перешагиваю невысокий порог, задираю голову вверх, подставляя лицо упругим горячим струям. Наверное, я зря хотела начать вспоминать и думать — потому что сейчас отчаянно мечтаю стереть воспоминания о закатившихся глазах Любы, которые слишком ярко и ясно всплыли в мозгу.       Тут же нахожу объяснение ещё одной размытой в памяти сцене: Борис пытался поговорить со мной обо всём случившемся, но я оказалась не в состоянии и впала в настоящую истерику. Рыдая, крича, забиваясь в угол, я дала понять, что не готова. Больше он не трогал меня этими вопросами — испытываю искреннюю благодарность.       Понимаю, что это нужно обсудить, только к психоаналитику с таким не пойдёшь.       После этого вспоминаю врача: тот приходил, кажется, в первый день. Не помню ни его лица, ни голоса, ни возраста, ни даже пола — только неприятное ощущение, когда он светил мне в зрачки фонариком. Судя по всему, со мной всё в относительном порядке, раз я здесь и не пью никаких лекарств. Но это физически — ментально я полном раздрае, разбитая и сломанная.       Душ немного приободряет. Шлёпаю мокрыми ступнями по полу, беру полотенце, тут же принимаясь вытирать капли с кожи. Затем оборачиваю его вокруг, фиксируя на груди, и возвращаюсь к зеркалу. Борис перевёз мои вещи на следующее же утро, и все нужные пузырьки и баночки выстроились возле умывальника в стройный ряд. Беру крем, открываю и наношу на лицо, увлажняя посеревшую от недостатка солнечного света и свежего воздуха кожу, — эти рутинные действия создают иллюзию нормальности бытия. И я проделываю это точно в первый раз за прошедшие дни.       Высушиваю волосы, причёсываюсь, не закручивая пряди в пучок или хвост, как делала в последнее время, а оставляя распущенными, и уже как будто становится лучше. Из болота нужно выбираться, иначе окончательно свихнусь.       Вернувшись в комнату, слышу, как хлопает входная дверь. На подкорке всплывает мысль, что это девушка, которая приходит к нам ежедневно и занимается уборкой и готовкой.       «К нам» — звучит странно, но приятно, будто я здесь хозяйка и могу что-то решать и чем-то распоряжаться. На деле же просто мимикрирую под старую сумку — бесполезная, но выбросить жалко.       Вспоминаю, что девушку зовут Энн, она не задаёт вопросов, и меня это устраивает. Энн не гремит кастрюлями или швабрами, она в целом почти незаметна. Только через каждые два дня извиняется и просит позволить ей поменять постельное бельё в спальне, и тогда мне приходится сползти с кровати и подождать в бесконечном холле, облокачиваясь на перила и смотря вниз. Сегодня — по моим не очень-то точным и достоверным подсчётам — как раз этот день. Мысленно прикидываю, в какой раз нам будут менять простыни, — четвёртый. Или пятый. Следовательно, я в состоянии половой тряпки уже около двух недель. Однако, выяснили.       Проще, конечно, найти телефон и посмотреть на дату, но я не знаю, где он, а искать нет сил. Плевать.       Но сейчас всё равно всё чуть-чуть иначе, и меня не надо просить освободить помещение. Лучше, конечно, не на сто процентов, потому что сил моих хватает лишь на то, чтобы взять рубашку из-за первой открытой створки шкафа — вещь принадлежит Борису, но не думаю, что он будет сильно против. Джинсы, к счастью, нахожу сразу свои. Они сидят очень свободно, и я могла бы возрадоваться, что скинула то, что хотела, только и на это мне плевать.       Понятия не имею, какая там за окном погода, поэтому натягиваю пальто и выползаю наконец-то, прихватив наугад книгу — их тоже приносит для меня Борис. Медленно спускаюсь вниз — господи, какое счастье, что за это время тело не атрофировалось. Слышу Энн на кухне — наверное, она готовит обед, который я снова не буду есть. Зря-зря.       За входной дверью вполне себе терпимо: немного сыро, но без дождя и ветра, что пытается стянуть со скелета кожу. Спустившись с высокого — я бы сказала, помпезного, таким оно мне теперь ощущается — крыльца, поворачиваю по дорожке направо. Осознаю, что я ни разу не гуляла по территории поместья. На какой-то момент задумываюсь, нужно ли мне разрешение, чтобы шататься здесь, но, наверное, нет, ведь я буквально живу в этом месте и на мне всё ещё рубашка хозяина, правда, взятая без разрешения.       По всей территории растёт идеально ровный зелёный газон, испещрённый витиеватыми тропинками. Установлены скульптуры, тут и там невысокие и аккуратно подстриженные кусты. За домом начинается сад, в него я и иду, пробираясь через туманную дымку, чтобы бесцельно бродить из угла в угол. После перерыва в банальных действиях мышцы начинают болеть довольно быстро, потому устраиваюсь на одной из скамеек и утыкаюсь в страницы.       Не могу сказать, что понимаю что-либо в сюжете романа, но слова наполняют голову, хотя бы сейчас вытесняя мысли, которые начали гудеть подобно потревоженному осиному гнезду. Лучше, наверное, было, когда я не соображала почти ничего. Сижу так долго, не замечая летящих часов и наступающей серости сумерек. Будто если шелохнусь, то упаду в лужу рефлексии о том, что я — убийца. Оно мне надо? Ни на миг.       Только голос Бориса в отдалении прерывает и отвлекает меня, заставляя заметить и осознать, что уже глубокий вечер и рядом бродят тёмные тени. В произносимых четырёх буквах моего имени отчётливо читаются беспокойные — или даже почти истеричные — ноты. Он повторяет и повторяет, а я тупо смотрю перед собой на две высокие яблони, на которых висят ещё незрелые плоды.       — Я здесь! — наконец-то нахожу в себе силы отозваться, поднимаюсь, захлопнув книгу, и плетусь в сторону входа в дом.       — Лэйн! — Борис практически несётся мне навстречу, напуганный, какой-то взъерошенный, непохожий сам на себя. — Ты меня до седин доведёшь!       Он, едва мы оказываемся рядом, распахивает объятия, прижимает к себе, гладит волосы и целует макушку. Шепчет что-то: я различаю радость от того, что со мной всё в порядке, и лёгкое недовольство, потому что оставила телефон в спальне. Думал, что я сбежала или наложила на себя руки? Но мне приятно беспокойство и так хорошо в крепкой хватке, так спокойно, и ничего не тревожит.       — И чего ты переполошился? — бормочу, уткнувшись носом в его крепкое плечо, обтянутое тканью тёмной водолазки. — Я читала.       — Замёрзла вся, — констатирует Борис. — Пойдём в дом.       Я послушно даю руку, и мы идём к лестнице, поднимаемся, входим в просторный холл. Делаю шаг вперёд, опускаю книгу на стеклянный столик с коваными ножками, позволяю Борису помочь снять моё пальто, затем скидываю ботинки.       — Я одолжила твою рубашку, — сообщаю, будто бы этого нельзя понять по первому же взгляду на чрезмерную длину и закрывающие ладони рукава. — Надеюсь, ты не против.       Борис улыбается и отрицательно качает головой. Он снова меня обнимает, тянет к себе, и я до краёв наполняюсь сумасшедшей нежностью. Затем переходим на кухню — столовая кажется слишком большой для двоих, во всяком случае сейчас. Не говорю, что не хочу есть — хотя аппетита нет, — позволяя Борису проявлять заботу. Он накладывает на тарелки ещё тёплый рис и рыбу, отдаёт мне приборы.       — Нальёшь вина? — оборачиваюсь, задавая вопрос, и Борис смотрит на меня с секунду молча.       — А ты…       — Нет.       Наш диалог краток, но мы друг друга поняли. Борис только кивает, открывает навесной ящик и берёт два бокала, которые тут же ставит на стол. Я удовлетворена его реакцией. Если бы он расстроился, я бы не поверила — мы не так много знакомы, чтобы мечтать о детях; если бы обрадовался — ощутила неприятный укол. Поэтому вот так — идеально; он просто принял к сведению.       Вскоре Борис усаживается за стол напротив меня. Вино уже разлито и бликует светом лампы. Улыбаюсь вполне искреннее и чувствую лёгкое прикосновение к своим пальцам.       — Пожалуйста, поешь, — просит меня Борис. — Ты уже почти прозрачная.       Я закатываю глаза, однако беру вилку. Размазываю по тарелке лосося, ковыряю салат, а гарнир игнорирую. Ничего не хочется — пару раз пригубляю вино и после него через силу съедаю немного. Моя порция не выглядит больше девственно чистой, однако Борис прекрасно замечает детскую уловку, цокает и качает головой. Но не комментирует — за это ему очередное спасибо.       Я выпала из жизни практически на сто процентов. Не думаю о таких банальных вещах как еда или уборка. Он бы и родным моим писал сообщения, если бы я захотела, точно уверена, но настолько наглеть — уже слишком. Вот и сейчас, после окончания ужина, я просто стою, прислонившись к ребру стола и болтая бокалом в воздухе, а Борис убирает посуду. Он не просит от меня благодарности, помощи или ещё чего-то — он просто есть. Если просыпаюсь ночью от кошмаров и плачу — обнимает и гладит по голове; если прошу принести воды — незамедлительно исполняет.       — Хватит, Лэйн.       Я так погрузилась в размышления и восстановление событий в памяти, что сказанное доходит не сразу, лишь когда Борис отнимает у меня бокал, не давая в очередной раз тронуть губами белое сухое.       — Ты ничего не ешь, алкоголь — плохая идея.       Недовольно бубню, глядя, как Борис выливает напиток в раковину. Расточительство! Но он прав — снова и как всегда, — ведь я действительно немного захмелела от всего пары небольших глотков.       — Пойдём спать? — отталкиваюсь от своей опоры и смотрю на часы над дверьми — всего восемь; только я уже жутко устала.       Из кухни выхожу первая, сразу же направляясь к лестнице, и слышу шаги позади. Почему-то этот звук вселяет в меня относительный покой и уверенность — как бы там ни было, Борис пытался меня спасти. Снова коснувшись болезненной темы у самого края, не могу перепрыгнуть на другую, будто через лужу на асфальте, застреваю. Я должна во всём разобраться, выстроить информацию в цепочку и как-то уложить в голове.       — Я хочу поговорить, — произношу уверенно и сажусь прямо на верхнюю ступеньку, давая понять, что сделать это необходимо прямо сейчас и ни секундой позже.       Борис не спорит, согласно кивает и усаживается рядом.       — Ты мне лгал. — Смотрю не на него, а вперёд, на раскинувшийся внизу холл, перетекающий в просторную гостиную; свет не горит, и там хозяйничает полумрак.       — Я, скорее, недоговаривал. Не сообщил тебе всей правды.       — А сейчас ты играешь с понятиями. — Всё же поворачиваюсь, ожидая увидеть профиль, но натыкаюсь на внимательно изучающие меня глаза.       — Ты права, Лэйн. Я играю с понятиями. Не говорить — это тоже ложь. Прости.       От признания моей правоты ничуть не легче. Закатываю глаза в приступе лёгкого — или не очень — раздражения.       — Ты хотел… — Слова застревают в горле, я тереблю край рубашки, пытаясь их вытолкнуть: — Ты хотел меня убить, — наконец получается. — Для этого я оказалась здесь. Тебе не нужна была расшифровка книги, тебе нужна была я. Мёртвая.       Я осознаю это так просто, словно факты всегда были на поверхности. Хорошо всё же, что чувства мои как будто притуплённые, иначе не знаю, как бы сейчас здесь рыдала, кричала и билась в истерике. Но понимание всё равно давит больно, неприятно, обидно — только хочу ли сейчас извинений? Вероятнее, я бы предпочла новую ложь: пусть бы Борис сказал, что я ошиблась и он никогда не желал мне ничего подобного.       — Да. — Но он, увы, не врёт.       — Понятно. — Смотрю на свои колени, потираю ладонями и тут же морщусь от ноющей боли.       — Лэйн…       — Дай угадаю, ты сейчас скажешь, что, увидев меня, передумал? — перебиваю его и снова поднимаю взгляд.       — Так и скажу. — Борис кивает, тянется к моему лицу пальцами, но замирает, не уверенный, видимо, что я позволю прикоснуться; через секунду, не получая от меня ничего, просто опускает руку. — Я понял, что не имею права оценивать свою жизнь выше твоей. Затем ощутил к тебе нечто большее. Отдалился, чтобы не втягивать тебя в свой мир…       — Ты меня в него силой притащил, — не могу не напомнить. — Заплатил за билет на самолёт.       — Маленькая моя девочка, — шепчет Борис и в этот раз не ждёт разрешения, нежно гладит мою щёку, отчего впадаю в привычное состояние щенячьего восторга. — Мне так жаль, что тебе пришлось всё это узнать и пережить. Моя самая большая ошибка — привезти тебя в этот город, в этот ужас. Если бы можно было обернуть время вспять, я бы ни за что так не поступил.       Во мне что-то мигом разжимается, отпускает, даёт дышать.       — Тогда бы я никогда не узнала тебя. — Доверчиво смотрю в его глаза; как бы там ни было, мои чувства никуда не исчезли. — Если это цена наших отношений, то я готова заплатить снова.       И это не пустые слова.       Мы молчим. Тишина эта неприятная, тяжёлая, тягучая, она заползает щупальцами под кожу и колет прямиком в кости. В моей голове много вопросов, однако не зря же говорят: не задавай их, если не хочешь получить ответы. И я не хочу. Мне бы жить как прежде, не зная о всякой чертовщине, не быть её частью. Но я — часть. Машинально тянусь к кулону и резко одёргиваю руку — там ничего нет, и мне жаль. Кулона. Чужой жизни. Но не жаль, что теперь есть шанс прожить свою собственную с мужчиной, который делает меня счастливой одним взглядом.       — Ты был… — подбираю нужное слово. — Помолвлен со своей экономкой?       — В целом, можно сказать и так. — Борис утвердительно кивает, отвечая без пауз. — В то время договорные браки были обычным делом, о нашей свадьбе условились едва ли не с рождения.       Выжидательно на него смотрю, жду продолжения. Борису ничего не остаётся, как снова заговорить:       — Но жениться я не торопился. И если уж совсем честно, то не собирался. Люба была мне… симпатична, но не более. Никто не настаивал, всё было нормально. Затем случился побег во время революции — мы уехали вместе.       — А здесь ты встретил Лэйн Бофорт, — произношу это едва слышно, не спрашивая, а как данность и неоспоримый факт.       Эмоции снова меняются. Во мне что-то трещит и надламывается, разрушается клетка рёбер, а кости могут проткнуть само сердце. Это тот самый ответ, который я не хотела получать, он скручивает все органы в один липкий и склизкий ком, концентрируется где-то в районе горла — кажется, меня сейчас точно стошнит.       — Лэйн… — Голос Бориса окрашивается беспокойством. — Лэйн, ты в порядке?       — Угу, — пытаюсь собрать в кучку расфокусированный взгляд и прямо спрашиваю: — Ты её любил?       — Понятие любви слишком размыто. — Борис отвечает уклончиво; но вы не на ту напали, сэр.       — Это простой вопрос, Борис. Ты. Её. Любил?       — Нет. — Ответ в этот раз уверенный. — Это была глубокая симпатия, сейчас я точно могу дать этому название.       — Как вы познакомились? — продолжаю допрос.       Господи, я не хочу ничего из этого знать. Мне это не нужно. Это доставляет почти физическую боль, которая давит на голову валунами и опускает меня в ледяную воду. Может, я хочу опуститься до дна и оттолкнуться, чтобы всплыть?       — Весьма банально: я лежал в госпитале с пневмонией, она работала там санитаркой. В те времена лечение было совершенно не таким, как сейчас, болезнь не отступала, а она приносила мне какие-то отвары; но я даже не подозревал, что всё это — колдовство. О связи Бофорт с культом узнал почти в самом конце. Было неожиданно, но…       — Ты собирался жениться. — Ненавижу себя за то, что продолжаю; чёртова мазохистка, однако остановиться не могу.       — Мне казалось это правильным.       — Ты с ней спал?       Понятия не имею, что мне это даст и что изменит. Только, дьявол бы побрал, я должна знать. Ощущается подобное как если бы твой бойфренд трахнул твою сестру. Хорошо, что я единственный ребёнок в семье.       — Лэйн. — Губы Бориса изгибаются в едва заметной усмешке, которая меня бесит; сильно желаю залепить ему звонкую пощёчину.       — Отвечай! — практически срываюсь на истерику и готова разрыдаться. — Отвечай и не смей мне лгать!       — Нет, я с ней не спал. — Он подаётся ближе и заключает меня в объятия; я ему верю. — Тогда было совершенно другое время и вообще…       Ага, «вообще». Всё это снова — слишком. Я не вывожу. Скоро окончательно рехнусь и поеду в больницу для душевнобольных, смотреть на белые мягкие стены. Однако из кольца сильных рук не вырываюсь, Борис прижимает меня ближе, легонько укачивает, отчего закрываю глаза, поддаваясь неспешно накрывающей с новой силой сонливости.       Не знаю, сколько проходит времени, как долго мы вот так вот сидим, прислонившись друг к другу, но я немного успокаиваюсь — накатившие было слёзы отступают, и внутри вновь зияет огромная, словно сама Вселенная, чёрная дыра. Что лучше: отсутствие эмоций или лютая ревность?       — Лэйн, — вновь начинает говорить Борис, — поверь, того, что я испытываю сейчас к тебе, я не испытывал ни к кому. Никогда. Ни разу за всю свою слишком долгую жизнь.       Теперь я неэстетично всхлипываю. Ну и зачем он… вот такой?       — И, если бы с тобой что-то случилось… — повисает долгая тяжёлая пауза. — Я не простил бы себя. Закончил своё существование наконец, потому что без тебя не вижу в нём больше смысла. Я не прошу ответных чувств, Лэйн. Не прошу меня понять или простить за сделанное, за то, что подверг тебя смертельной опасности. Понимаю, что твоя жизнь в другом месте, но я очень хочу быть её частью.       Борис, осторожно сжав мой подбородок, заглядывает в глаза. Снова тону в его омутах, погружаюсь в ясную лазурь, окутанная чем-то тёплым и бесконечно нежным.       — Моя жизнь… — тяну задумчиво, не отводя взгляд, натыкаюсь на новое осознание: — Меня, наверное, уволили с работы.       — Официально ты занята расшифровкой «Скрижалей Армагеддона». — Борис улыбается мне одним уголком губ; за него такого я бы продала душу, честное слово.       — Неофициально я две недели лежу у тебя в постели почти без движения, — улыбаюсь ему в ответ, но чувствую, что выходит всё равно несколько устало и натянуто. — Спасибо, что делаешь для меня всё это. С работой и вообще.       — Это меньшее, что я могу и должен для тебя сделать.       Работа. Книга. Расследование. В моей голове яркой вспышкой появляется ещё кое-что важное — то, на что я откровенно забила, занимая эфир абсолютно ненужными вопросами, ответы на которые в реальности не имеют никакого значения.       — А она… — Слова застревают в горле. — Она… Люба… Она…       Как бы ни пыталась, не могу это произнести. Я знаю ответ, поняла всё ещё там, в подземелье, но хочу подтверждения.       — Её больше нет, — заканчивает за меня Борис.       — Я защищалась, — оправдываюсь перед ним или перед собой же.       — Знаю, Лэйн, знаю. Это был единственный выход. Прости, что я не смог тебе помочь — Люба подготовилась и начертила защитный круг, в него никто не смог бы войти. Мне, правда, жаль. Лучше бы это сделал я.       Я немного отодвигаюсь, смотрю в полумрак, думая, затем, сложив примерную картинку, спрашиваю:       — Я правильно поняла, что это она прокляла тебя на бессмертие? И когда я… В общем, теперь ты снова обычный человек?       — Ты у меня невероятная умница. — В голосе его безграничная теплота. — Всё именно так.       — А Дмитрий? Что с ним? Он, кажется, всё видел, и… Он же жив, Борис?       Мне становится страшно. Пытаюсь вспомнить, что именно происходило, и про себя умоляю Вселенную быть к детективу благосклонной — не хочется, чтобы он пострадал.       — Ллойд в Лондоне. — Борис прерывает меня достаточно резко; это будто бы… ревность? — Ничего лишнего не видел. Ему объяснили, как нужно себя вести, и он сделал правильный выбор.       Про себя отмечаю, что нужно будет попытаться узнать о судьбе Дмитрия самостоятельно. Найду место его работы, позвоню, представлюсь кем-нибудь… потерпевшей или свидетельницей. В общем, не суть, разберусь с этим позже, когда буду одна.       Не то чтобы я не верила Борису, просто… Просто хочу быть уверенной на все сто процентов, без доли десятой на сомнения. Будто читая мои мысли, он добавляет:       — С ним всё в порядке, Лэйн.       Киваю и хочу уже подняться, но вместо этого задаю ещё один вопрос:       — А ребёнок?..       На лице Бориса отражается непонимание.       — Я помню, что Люба прижала руки мне к животу… — В защищающем жесте я сама прикладываю к телу ладони. — Могла ли она… сделать что-то?       Говорить всё это, как минимум странно. И больно. Но в тот момент именно это допущение беременности дало мне силы на защиту, позволило спасти саму себя. И сейчас во мне наконец-то просыпается реакция на отрицательный тест — мне жаль, что он такой.       — Не могла. — Борис отрицательно качает головой, снова меня обнимает и целует в лоб.       — Кто она вообще такая? Была.       — Ведьма, как и ты. Узнал я, правда, об этом очень поздно.       — Как-то много в твоей жизни ведьм, Борис, — закатываю глаза. — Не находишь? Ты просто какой-то магнит для нечистой силы.       Он виновато улыбается, и я на мгновение выпадаю из реальности любуясь его идеальным лицом. Трогаю пальцами морщинки: сначала у уголка левого глаза, затем возле губ. Мы так близко, что можно разглядеть едва различимые веснушки, бледные родимые пятнышки, почти незаметный шрам над бровью. Отросшая за день щетина несильно колется.       Думаю о том, что отныне у меня есть шанс наблюдать, как Борис меняется. Он будет становиться старше, а после — стареть. Морщин станет больше, но почему-то кажется, что я буду готова целовать каждую из них. Виски тронет седина. Возможно, однажды — если всё сложится — я возьму на руки ребёнка с такими же глазами цвета ясного неба и буду любить их больше жизни.       — Я вспомнила её, — произношу наконец, но касаться не прекращаю. — Позже, уже в подземелье. Видела в церкви, в тот раз, когда мы с тобой спускались в архив. С той девушкой, Анхеей.       — Как мне рассказал Томас, Каин решил попытаться сделать Анхею бессмертной. У них был пример — Люба. Правда, с ней вышла проблема: она не обрела вечную жизнь в полном её смысле, но старела гораздо медленнее, ей было глубоко за сотню лет. То есть в какой-то степени ей… удалось.       — Удачный кейс, — цокаю. — А кто вломился в мой номер?       Однако ответить не даю:       — Угадаю с одного раза: не-святой отец?       — Всё ещё хочу свернуть ему за это — да и не только — шею. — Борис сжимает и разжимает кулак. — Жаль, что он бессмертный. Они считали, что если получат ключ к шифру, то «Скрижали» быстрее всплывут где-то; никто не догадывался, что книга у меня. Каин же тебя и похитил. Это было условие Любы: якобы проведение ритуала отречения для меня взамен на ритуал посвящения для Анхеи.       — Только моя смерть ничем бы не помогла, — изрекаю негромко и закусываю губу.       — Она бы уничтожила меня. А ты… ты меня спасла.       На секунду задумываюсь, как страшна всё-таки обиженная женщина. Как долго она лелеяла свою злобу, ненависть, ревность. Готова была пустить под нож меня: человека, которого видела пару раз в жизни.       Тяжело сглатываю. Где-то в глубине души я понимаю Каина: он действовал во имя любви, пусть и не самыми лучшими способами. Если отбросить мои страдания — это почти благородно.       — Ладно. — Поднимаюсь на ноги, потираю начавшее вновь ныть бедро. — Наверное, я хочу принять ванну.       — Тебе помочь? — Борис встаёт следом, и мы вместе продолжаем прерванный на разговор путь к спальне.       — Ты можешь сделать это вместе со мной. Если хочешь, — бросаю на него быстрый взгляд через плечо.       Запоздало думаю, что я не в лучшей форме и едва ли кого-то возбуждают синяки, но предложение сделано, и Борис на него соглашается, пропуская меня вперёд в комнату. Останавливаюсь у шкафа, оборачиваюсь.       — Возможно, я спрашивала, но где лежат мои вещи? Я нашла джинсы. И угадала, где бельё. Но мой волшебный радар не работает на поиск рубашек.       Борис демонстрирует отведённые для моей одежды полки — я была очень близка к ним утром, просто не хватило сил.       — Я забрал все твои вещи из отеля, — говорит он, пока выбираю то, что мне нужно. — Книги и заметки тоже, это всё в кабинете. Косметика в ванной. Если будет нужно что-то ещё, просто скажи.       Утвердительно и одновременно с тем благодарно киваю и думаю, что для лежания целыми днями в постели и разглядывания потолка не нужно ничего. Но надеюсь, что с сегодняшнего дня мне станет лучше в плане ментального состояния. Да и физического тоже, хочется полноценно вернуться в жизнь.       В ванной как-то неловко останавливаемся друг напротив друга, смотрим, будто всё это в первый раз. Затем Борис касается верхней пуговицы на рубашке, спрашивает, можно ли, и я отвечаю согласием. Он осторожно расстёгивает и остальные, снимает с моих плеч белоснежную ткань, бросает на пуфик позади. Следом цепляет заклёпку на джинсах, тянет вниз молнию, помогает избавиться и от них, а затем от белья; подаёт заколку, которой закрепляю на макушке волосы.       Он смотрит на меня без пожирающей страсти, которая была до этого, — с глубокой нежностью. Ощущаю себя хрупким сокровищем, которое страшно разбить.       Хочу почувствовать на себе его тёплые губы, как раньше: от макушки до кончиков пальцев — хочу, чтобы он снова исследовал каждый дюйм тела, утопил меня в океане своего желания; но Борис не касается, а только снимает свою водолазку, отправляя к моим вещам. Ремень на его брюках расстёгиваю сама, а потом и одежду стягиваю вниз. Обнажённые, мы забираемся в ванну — она наполовину уже наполнена водой; снова пахнет имбирём и бергамотом.       Борис сидит за моей спиной, осторожно обняв и прижав к торсу, невесомо гладит по плечам, шее, груди, животу, рисует какие-то узоры и линии — руны, что должны исцелить раны души. Я в ответ поглаживаю его колени, и в голове снова пусто — но пустота в этот раз приятная, спокойная, обволакивающая. Почти убаюкивающая. Если бы была кошкой, то замурчала бы, честное слово.       Я расслабляюсь, отпустив все тревоги и страхи, позволяю себе просто быть рядом с человеком, который готов меня защищать. Болтаю ступнями в тёплой воде, и иногда белая пышная пена перелетает за бортик и падает на гладкую плитку.       — Мне кажется, ты сейчас уснёшь, — шепчет Борис мне на ухо, ласково обжигая дыханием кожу, и целует в висок. — Давай вылезать, нужно ещё нанести мазь на твои синяки.       А ведь он делает это каждый вечер — бережно обрабатывает все мои увечья, лечит раненую птицу, которой перебили крылья, пытается вернуть к жизни. Одевает меня после душа, укладывает в постель, укрывает одеялом, оберегая от оставшихся в мире невзгод. Почему моя память как решето? Почему она не задерживает такие важные моменты проявления чувств, и их приходится потом вот так — собирать по крупицам среди шелухи? Лучше бы я забыла звук и ощущение входящего в чужое тело лезвия, отпустила боль, страх, отчаяние, всё то, что заставляет ледяной пот бежать по спине. Память — жестокий палач, она с сумасшедшим рвением хранит только самое худшее, издеваясь надо мной.       Борис осторожно наносит гель мне на кожу, предварительно разогревая прохладную массу в своих руках. Затем помогает одеться — я стащила ещё одну его рубашку, чтобы в ней спать; замечаний по этому поводу не получаю.       Затем мы возвращаемся в спальню, и я залезаю на постель первая, поверх одеяла, Борис устраивается рядом.       — Кажется, это принадлежит тебе. — Он берёт с прикроватной тумбочки небольшой футляр, который тут же вскрывает, и теперь перед моим лицом знакомый кулон.       — Откуда?.. — смотрю на него удивлённо.       — Остался в подземелье, Лестер забрал и отдал мне. Ювелир починил цепочку. Но если вдруг ты не хочешь его больше носить…       — Хочу, — спешно прерываю. — Очень хочу. — После задаю волновавший меня долгое время вопрос: — На гравировке — твоя фамилия?       — Да. Этот кулон отец подарил матери ещё до свадьбы, а она отдала мне его с собой в день отъезда. Он называется «Бабочка, которая умеет бороться».       — Крыло и клинок, — киваю я и повторяю очертания украшения, почему-то не решаясь взять его в руки. — Красиво. И кулон, и название. И ты подарил его моей прапрабабке.       Эта часть истории мне нравится не сильно, не сдерживаю себя от раздражённо закатанных к потолку глаз.       — Верно. Но спустя целый век украшение оказалось наконец на той, кому изначально должно было предназначаться. Позволишь? — Борис знаком даёт понять, что хочет помочь мне вернуть цепочку на место.       Придерживая волосы, я отворачиваюсь, подставляю Борису шею, и он ловко справляется с застёжкой — металл теперь холодит кожу в привычном мне месте; всё будто бы вернулось на свои места. Негромко благодарю, и какое-то время мы молча смотрим, изучая лица, после одновременно подаёмся вперёд, соприкасаемся губами — осторожно, целомудренно, почти боязливо.       Опускаемся на подушки, продолжая целоваться аккуратно и нежно, я складываю ладони у Бориса на груди, а он гладит моё бедро под рубашкой, но не нарушает границы, — ушиб будто бы успокаивается от этих прикосновений. Между нами ничего не было с тех самых выходных, когда я попросила Бориса дать мне повод ему верить. Началось сущее безумие, и он не трогал меня, давая время прийти в себя.       Я снова испытываю бесконечную благодарность. С самой первой минуты знакомства Борис делал всё для моего комфорта: начал с банального кофе, затем купил пальто, после — сопровождал везде, где это было нужно. Правда, последнее делалось и в его интересах, но я, как влюбленная дура, выбираю это опустить. В первый раз думаю о подобном чувстве, и это заставляет мурашки пробежать по спине и ниже. Да, я в него влюблена — совершенно точно. Это не любовь, конечно, но и не просто секс.       — Холодно? — Борис улавливает эти изменения и немного отстраняется, а я отрицательно качаю головой.       — Дотронься до меня, — шепчу ему в губы и кладу ладонь на колкую от щетины щёку. — Я соскучилась.       Борис снова меня целует и одновременно тянет вниз бельё. Я безропотно ему поддаюсь, углубляя поцелуй и обнимая за шею, стону, стоит только длинным пальцам коснуться меня между ног. Ведёт по складкам нежно и медленно, раздвигает, касается едва ощутимо, потом немного давит на вход, и я сама подаюсь бёдрами ближе. Борис и сейчас не спорит со мной — вводит один палец, затем сразу добавляет второй, одновременно толкая в мой рот язык. Я, успевшая возбудиться от одних только поцелуев, снова стону, одобряя его действия, цепляю короткие светлые пряди на затылке.       Эта близость мне необходима. Она — не просто минутное желание, вызванное дурманящей рассудок страстью, — для меня это нечто гораздо большее. Хочется верить, что для Бориса тоже. Что он вообще ко мне чувствует? Чувствует же что-то, иначе не стал бы, наверное, так возиться.       Я слишком много думаю. Вместо того, чтобы наслаждаться моментом, шикарным мужчиной, откровенной лаской, я туда-сюда катаю мысли, будто шарики. И это я ещё не подумала о том, что будет с нами двоими дальше, — однако, самое время.       — Всё в порядке? — Борис останавливается и немного отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза.       — Не прекращай. — Скорее всего я немного переигрываю с томным голосом, потому что Борис продолжает внимательно изучать моё лицо; в его голубых радужках я нахожу беспокойство.       В нашей позе сейчас буквально всё слишком, поэтому надо либо продолжить, либо закончить вообще. Но моё тело не желает заканчивать — вернее, заканчивать так, — Борис мне просто необходим, как минимум для того, чтобы изгнать хотя бы ненадолго все дурные мысли.       Я скольжу пальцами по его скулам, затем шее, сцепляю их в замок, обняв, тяну его к своим губам. Это срабатывает, он опять — аллилуйя! — двигает пальцами и перехватывает инициативу. В секунду оказываюсь прижата к постели лопатками, Борис нависает сверху, теперь ещё и давит на клитор. Поцелуи становятся прерывистыми: он касается губ, потом отстраняется, касается, отстраняется, повторяет. Но восстановить дыхание в короткие перерывы это не помогает — и плевать.       Я расслабляюсь, мысли вязкие, больше за них не цепляюсь — куда важнее чувство приближающегося оргазма. Направляю Бориса, желая поцелуев в шею, — и он исполняет, скользя по коже губами от мочки уха до ключиц. Он со мной сейчас нежный, осторожный, бережный. Я опять особенная и закрываю глаза, растворяясь в этих чувствах.       — Ты такая красивая, — шепчет мне Борис, опаляя плечо горячим дыханием, оставляет на нём касание. — Такая невероятная.       Я с ним действительно такая: красивая, невероятная и буквально всё, что он скажет. Я в нём растворяюсь. Я и есть он, а он — это я.       На этой мысли всё исчезает. Дрожу, выгибаюсь, тяну ткань под собой. Пульсирую вокруг пальцев Бориса, а он опять меня целует, вжимая в подушку и глотая мои стоны.       Он мой — от края до края, а я вся принадлежу ему.       Борис ведёт кончиком языка по моей нижней губе, финализируя поцелуй, а влажными пальцами скользит по бедру. Идеально.       — Тебя стоило ждать сто лет. — Он улыбается.       — А мне тебя — двадцать семь, — хихикаю в ответ, вдруг отбрасывая абсолютно все произошедшие ужасы.       Есть я, есть он, есть определённые чувства, которые мы оба испытываем. Нам хорошо вместе, разве так важен проделанный к этой точке путь? Я принимаю Бориса со всей его историей: безвозвратно ушедшим бессмертием, вынужденными жертвами. Надеюсь, он так же принимает и меня.       — О чём думаешь? — спрашивает и осекается, наверное, делая предположения по поводу моих размышлений.       — Буду я сейчас сверху или снизу.       Опять глуповато хихикаю, пытаюсь быть непосредственной, не хочу, чтобы Борис поддавался моему унынию; ему и без меня хватало проблем.       — Снизу, — решает он самостоятельно, перекидывает ногу, прижимает свои колени к моим бёдрам. — У тебя сегодня и так была повышенная активность.       Теперь смеюсь вполне искренне, а Борис шустро расстёгивает пуговицы своей рубашки, которую я, скорее всего, не буду ему возвращать. Справляется, спускает белую ткань по плечам, наклоняется, чтобы сразу обхватить губами сосок. Ласки уже не такие нежные, как до этого, — увереннее, чуть грубее, зубы легонько оттягивают кожу.       Снова стону, выгибаюсь всем телом, ещё не успевшим оправиться от предыдущей экстазной волны, — всё чувствительное, нервы походят на оголённые провода. Запускаю пальцы в пшеничные волосы — они мягкие, гладкие, шелковисто скользят, — а Борис обращает внимание на вторую грудь, ведя языком по ареоле. Ну как же мне с ним хорошо!       — Я знаю, чего хочу! — восклицаю вдруг.       — Хочется верить, что того же, чего и я, — хрипло произносит Борис.       Он нависает сверху, прижав колени к моим ногам, в районе паха, под тёмной тканью белья, совершенно недвусмысленная выпуклость, а светлые пряди упали на лоб. Чистый. Концентрированный. Секс.       — Тех круассанов, — отвечаю не без усилий, не перемещая взгляд от лица; оргазм от пальцев — это, конечно, хорошо, но я хочу большего.       — Прямо сейчас? — Борис уточняет это почти жалобно, и мне кажется, что если ответить согласием, то он поедет добывать мне выпечку незамедлительно, несмотря на своё возбуждение; но я же не изверг.       — Можно завтра, — улыбаюсь, цепляю край резинки боксеров, стягивая вниз, и твёрдый член толкается мне в ладонь. — Сегодня у нас уже есть десерт.       Борис низко смеётся, делает плавное движение бёдрами, и я ласкаю пальцами плоть, обхватив плотным кольцом. Всё делаю плавно, медленно, возвращая ему те издевательства, от которых изнываю обычно сама. Нравится не спешить? По-лу-чай.       Наблюдаю за его лицом с наслаждением, продолжая двигать пальцами и возбуждаться только сильней сама. А потом неожиданно прекращаю и убираю руку, глядя на Бориса с победной усмешкой — только вывести его из равновесия всё равно не выходит.       — Повернись, — просит он мягко и отодвигается, давая мне свободное пространство; незамедлительно исполняю, перекатываясь на живот. — Не больно?       Отрицательно мычу — и у меня, правда, сейчас не ноют синяки и ссадины, кажется, вот она, волшебная таблетка.       Борис целует мне плечи, лопатки, крошечными поцелуями скользит ниже, будто Вселенная рассыпает по телу звёзды. Оставляет губами тёплые касания на каждом позвонке, прокладывает дорожку ниже, к пояснице. Затем поворачивает на бок — не ушибленный, — и сам устраивается позади.       Я прогибаюсь в пояснице, подаюсь к нему задницей, готовая принять незамедлительно. Слышу шелест фольги, отмечая про себя, что предохраняться в нашей ситуации — самое правильное решение. И наконец-то чувствую, отчего громко протяжно стону.       Борис входит медленно, растягивает неспешно, одну руку опустив мне на низ живота, а другой обняв. Позволяю ему контролировать и глубину, и ритм, только наполняю спальню стонами и тяжёлым дыханием.       Медленно — медленно — медленно — быстро — медленно. Мы состоим из контрастов и неожиданностей. Борис ласкает меня пальцами, снова кружит ими по клитору, приближая ко второму оргазму. Его дыхание тоже участилось, тёплое, оно касается мочки уха. В его тихом шёпоте восхищение, нежность — и всё это такое правильное, такое необходимое мне.       Я уже на грани, сознание вновь ускользает, закрываю глаза, воздух тяну рвано, жадно, будто утопающий хватается за соломинку, — Борис нажимает сильнее, вбивается снова быстро, будто пытаясь соединить нас всегда.       Протяжно стону, теряя остатки самоконтроля, дрожу, сжимаясь вокруг его члена, чувствую, что он тоже финиширует, утыкаясь мне в шею и слегка прикусывая в районе быстро пульсирующей жилки — очередная метка моей ему принадлежности. Но на деле они сделаны куда глубже, чем просто на коже.       Какое-то время мы так и лежим, не двигаясь, словно боясь нарушить хрупкую гармонию, будто если шелохнемся, то всё это исчезнет, как сон.       Наконец я устало укладываюсь на постель и разворачиваюсь, чтобы быть к Борису лицом. Всё ещё тяжело дышим, но я ощущаю себя окончательно расслабившейся и без лишних мыслей. Глядя с невообразимой теплотой, Борис убирает с моего лица волосы, гладит скулу, целует в нос.       — Никуда не убегай, — тихо произносит он, снова целует и удаляется в ванную, а я лежу, не двигаясь, заключённая в состояние блаженной неги.       Но в голове, стоит остаться одной, начинает настойчиво биться какая-то птичка.       «Поди прочь», — командую я ей, однако не выходит; мысль заседает прочно и пускает крепкие корни.       — А где сейчас «Скрижали»? — спрашиваю, стоит только Борису лечь обратно в кровать.       Наверное, это совсем не та фраза, которую мужчине хотелось бы услышать после секса, но говорю я именно её. Борис вопросительно выгибает бровь, смотрит на меня с тенью беспокойства — не придумываю ничего лучше, как прильнуть к нему и страстно впиться в губы, чтобы дать понять, что мне всё больше, чем понравилось.       — Лэйн. — Борис, сжав мои щёки ладонями, отстраняется. — Ты меня беспокоишь.       — Хочу закончить расшифровку, — поясняю ему, а потом снова целую; в этот раз заканчиваю тогда, когда сама хочу. — Так где книга?       Пытаясь совмещать приятное с полезным, закидываю ногу Борису на бедро, прижимаюсь близко-близко, чувствуя, как он тут же на это отзывается.       — Ты лисица, Лэйн, знаешь это? — Он, парируя, пару раз легонько меня шлёпает и сжимает ягодицу. — Если бы и не хотел отвечать, выдал бы всё.       — Я просто стараюсь быть многозадачной. И?..       — «Скрижали» в хранилище музея, там, где и должны быть. — Борис перекатывается на спину, утягивает меня за собой, отчего сижу теперь верхом; намёк понят, господин мэр, даже если вы не намекали. — Но зачем тебе заканчивать расшифровку?       — Ты сам сказал, что официально я ей занята, — ёрзаю на нём, упираясь ладонями в грудь; интересно, законно вообще кончить три раза подряд? — Так почему бы не сделать это буквальным?       — И для этого резать себе руки? Мне не нравятся такие идеи, Лэйн.       — Борис, мне это нужно, — использую другой аргумент. — Сейчас я чувствую себя наконец-то не амёбой, а человеком. Пожалуйста.       Он вздыхает, устало прикрывает веки. Похоже на согласие, но уточняю на всякий случай:       — Привезёшь?       И тут же без всякого стеснения — куда нам уже стесняться — передвигаюсь чуть выше, дотягиваюсь до упаковки с презервативами, хотя вполне могла попросить. Достаю один — Борис в это время втягивает в рот мой сосок и кружит по нему языком. Довольно стону.       — Что решил? — усаживаясь обратно, обхватываю член у основания, провожу большим пальцем по вене. — Привезёшь, да?       — Куда же я денусь? — Он очерчивает ладонями мои бёдра, нажимает, толкая к себе. — Книга и круассаны. Я сделаю, Лэйн.       Победно улыбаюсь и надрываю фольгу. Может, я всё-таки знаю название того, что между нами происходит?