28

Утром 28 декабря я открываю глаза и на секунду честно не помню, где я и почему так тепло и вкусно пахнет дровами. Лежу, улыбаюсь подушке, тянусь, как кошка. Всё, думаю, сегодня точно разберёмся, хозяин приедет, этот высокий зануда соберёт чемодан и я наконец останусь одна, как и планировала. Тишина, кофе, может даже ванну с пеной устрою. Подскакиваю, босиком бегу к окну, радостно дёргаю шторы… и вижу то же самое белое месиво, что и вчера. Снег всё ещё летит, сугробы уже выше подоконника, а ветер воет всё сильнее. Ни дороги, ни следа от машины, ни намёка на жизнь за пределами этого домика. Настроение падает с высоты третьего этажа прямо в сугроб. Хозяин сегодня точно не приедет. Да и завтра, судя по всему, тоже. Слышу, как в гостиной что-то шуршит. Он уже встал, конечно. Потому что нормальные люди спят до девяти, а спортсмены встают в нечеловеческое время и делают зарядку под воем метели. Отлично. День начинается. Я захожу на кухню, ещё в пижамных шортах и огромном свитере, волосы торчат во все стороны, и вижу его. Амен сидит за островком, доедает что-то из глубокой миски и выглядит до тошноты бодрым. — Доброе утро, — говорит он, не поднимая глаз. — Овсянка на плите, я тебе оставил. Даже с ягодами. Я молча подхожу, беру тарелку, накладываю себе горку этой серой массы, которая выглядит так, будто её уже один раз съели.  Сажусь напротив него, как на допрос. Первая ложка отправляется в рот и лицо само собой кривится. Амен сразу поднимает взгляд, в глазах уже пляшут черти. — Ну как? — Дрянь редкостная, — честно отвечаю я, проглатывая через силу. — Как будто картон с водой и лёгким привкусом отчаяния. Он смеётся коротко, но искренне. — Это овсянка на воде, без сахара, с замороженной черникой. Идеальный завтрак. Клетчатка, сложные углеводы, антиоксиданты. Ты через час мне спасибо скажешь. — Спасибо я скажу, когда перестану чувствовать себя коровой, которую кормят сеном, — бурчу я и запихиваю ещё одну ложку. — Слушай, оставь мне ужин, ладно? А то я умру не от метели, а от голода.  Он поднимает бровь. — Ты приготовишь что-то очень жирное, жареное и вредное. — Именно так, — киваю я с самым серьёзным видом. — Макароны с сыром, сливками, беконом, может, ещё чесночного хлеба сверху… Калорий на неделю вперёд. Он морщится, как будто я предложила ему съесть таракана. — Ты серьёзно? После моей идеальной овсянки? — Вот именно. Я ем твою овсянку утром, ты ешь мой инфаркт на тарелке вечером. Справедливый обмен, всё как в тюрьме. Он смотрит на меня секунду, потом откидывается на стуле и вздыхает. — Ладно, но только если там будет хотя бы один лист салата. — Будет. Я положу его сверху, как украшение.  Он фыркает, но уже не спорит. — Договорились. Но если я умру от холестерина, это будет на твоей совести. Мы доедаем молча. Он свою пустую миску ставит в раковину, я свою почти полную — рядом. Валяюсь в спальне до обеда, зарывшись в одеяло по самые уши. Телефон лежит рядом мёртвым кирпичом, одна палочка сети появляется и исчезает, как издевательство. Телевизора в доме нет, радио молчит, даже старая книга на полке оказалась каким-то трактатом про разведение коз. Делать реально нечего. Лежу на спине и пялюсь в потолок, будто там написаны ответы на все вопросы последнего месяца. Я сидела в офисе и чувствовала, как все взгляды медленно поворачиваются ко мне, а потом три дня подряд просыпалась в четыре утра от мысли «я больше никогда не найду нормальную работу».  Всё это крутится в голове, как заезженная пластинка. И чем дольше я лежу, тем громче она играет. Хватит. Я резко сажусь, откидываю одеяло, встаю и натягиваю тёплые носки. Если уж мне суждено тут сходить с ума от безделья и воспоминаний, то хотя бы сделаю это весело. Пойду подостаю Амена. Он точно сейчас сидит в гостиной, делает растяжку или читает состав овсянки на пачке. Самое время проверить, насколько крепкие у него нервы. Открываю дверь спальни и выхожу на тропу войны. Я захожу в гостиную и вижу идеальную картинку: Амен развалился в кресле у камина, ноги на пуфике, в руках настоящая бумажная книга. Лицо спокойное, как будто он в отпуске мечты, а не в снежном плену со мной. Тишина, только дрова потрескивают. Я, конечно, не могу это пропустить. — Ого, — громко говорю с порога, — не знала, что ты умеешь читать. Я думала, ты только в телефон пялишься и фотки с фильтрами выкладываешь. Он медленно поднимает взгляд. Улыбка появляется не сразу, сначала только один уголок рта дёргается. — А я думал, ты только по дому бегаешь, дверьми хлопаешь и чужие кастрюли занимаешь. Оказывается, ещё и говорить умеешь. — Говорить я умею. Особенно когда кто-то занимает моё любимое кресло в моём доме. — Это моё кресло, и мой дом. Ты тут временное недоразумение. Я подхожу ближе, скрещиваю руки на груди и хмыкаю. — Временное? Это мы ещё посмотрим. Амен даже бровью не ведёт, продолжает читать книгу, не отрываясь от страницы. Не дождавшись никакой реакции, я киваю на толстый том в его руках. — Кстати, что читаешь? «Как правильно варить овсянку без вкуса»? Он поворачивает книгу обложкой ко мне. «Сто лет одиночества». — Смотри-ка, — тяну я, — даже название подходит. Прямо про тебя. — Зато я их читаю, а не просто фоткаю для сторис с подписью «глубокая». — Ой, точно, ты же у нас интеллектуал. Сидишь тут, в тишине, книжку листаешь, прям монах в келье. — А ты, похоже, вообще не умеешь молчать. Тебе сложно пять минут посидеть без звука? — Очень сложно, особенно когда рядом кто-то делает вид, что ему тут рай в тишине. Он поднимает глаза, смотрит на меня секунду, потом снова опускает взгляд в книгу. — И всё-таки попробуй. Хотя бы ради эксперимента, посиди молча две минуты. Вдруг понравится. Я фыркаю, но всё-таки сажусь на подлокотник дивана и демонстративно скрещиваю руки. — Засекай. Он чуть заметно улыбается, не отрываясь от страницы. Тишина длится ровно семь секунд. — Ну что, уже нравится? — спрашиваю я. — Пока да. Рекорд побила. Я молчу ещё секунд десять, потом всё-таки не выдерживаю. — Ладно, сдаюсь. Ты правда читаешь или просто страницы переворачиваешь, чтобы выглядеть умным? Он откладывает книгу на колено, смотрит на меня с лёгкой усмешкой. — Читаю, третий раз уже. Каждый раз что-то новое нахожу. — Серьёзно? Я в школе еле осилила, потому что «обязательно к прочтению». А ты прям фанат? — Ну, не фанат, но нравится. Когда всё вокруг слишком быстро крутится, такие книги… тормозят голову. Я киваю, хотя не совсем понимаю, но звучит красиво. — А ещё что любишь? Кроме тишины, овсянки и книг. Он чуть прищуривается, будто решает, стоит ли отвечать честно. — Горы. Летом хожу в походы, когда есть пара свободных дней. Ночую в палатке, готовлю на горелке, слушаю, как ветер в соснах шумит. Никаких людей, никаких сообщений. — Ого. Я думала, ты из тех, кто только в отелях с пятью звёздами отдыхает. — Иногда и там, — он пожимает плечами. — Но в горах лучше. Я пересаживаюсь с подлокотника на диван, поджимаю ноги под себя. — А ещё? — Фотографирую. Старый плёночный аппарат, чёрно-белая плёнка. Проявляю сам, когда домой возвращаюсь. — У тебя и своя тёмная комната есть? — Почти. Ванная с красной лампой и кучей химии. Соседи думают, я там наркотики варю. Я смеюсь, не сдерживаюсь. — Ещё музыка. Старый рок, винил. Есть одна пластинка, которую могу слушать бесконечно. И готовить люблю, но только когда никто не стоит над душой и не орёт. Он смотрит на меня чуть внимательнее, явно намекая на мою персону. — А ты? Чем вообще занимаешься, когда не воюешь за домики в лесу? Я открываю рот, чтобы выдать привычную шутку, но почему-то вдруг хочется ответить по-честному. — Рисую иногда, но просто… для себя. Акварель, карандаши, ничего серьёзного. И кофе пью литрами. И сериалы смотрю, пока не начнёт казаться, что я живу в выдуманном мире. Он кивает, будто всё записывает. — Понятно. Поэтому тебе и нужна тишина. Чтобы в выдуманный мир вернуться. — А тебе — чтобы из реального сбежать. Мы замолкаем, но уже не так враждебно. Камин трещит, за окном всё ещё воет ветер, а мы сидим и молчим, и это молчание впервые за трое суток не хочется разбить сковородкой. К вечеру я вхожу на кухню с видом генерала, который идёт на решающую битву. Сегодня мой черёд готовить ужин, и я собираюсь устроить настоящий теракт против его спортивной диеты. Ставлю сковородку, щедро лью оливковое масло. Кидаю туда килограмм фарша, сразу же добавляю ещё ложку сливочного. Запах моментально заполняет весь дом: жирный, мясной, греховный. Сыр. Вот тут я вообще не жалею. Тру пармезан, моцареллу, ещё какой-то жирный голландский, пока куча на разделочной доске не начинает выглядеть как маленький снежный сугроб. Часть идёт в начинку, часть между слоями листов лазаньи, остальное щедро засыпаю сверху, чтобы корочка получилась толщиной с палец. Я вытаскиваю форму из духовки, сыр сверху пузырится золотистой коркой, запах стоит волшебный. Ставлю на подставку, вытираю руки о полотенце и кричу в сторону гостиной: — Амен, ужин готов! Иди, пока горячее. Он появляется в дверях, смотрит на лазанью, как на бомбу замедленного действия. Я улыбаюсь самой сладкой улыбкой: — Приятного аппетита! Он садится, берёт вилку, смотрит на меня с прищуром. — Лучше пожелай мне не отъехать от этой масляной комы. — Поживём, увидим, — отвечаю я и небрежно машу рукой, но сама сажусь напротив и буквально впиваюсь взглядом в его вилку. Он отрезает кусок, огромный, как я и рассчитывала, дует на него осторожно, чтобы не обжечься. Его губы слегка приоткрываются, когда он выдыхает горячий воздух, и я невольно задерживаю взгляд на них: полные, чуть влажные от пара. Потом он подносит вилку ко рту. Длинные пальцы уверенно держат ручку, вены на тыльной стороне кисти проступают рельефно — тонкие, синие дорожки под бледной кожей, которые напрягаются, когда он сжимает пальцы чуть сильнее. Эти руки… чёрт, они выглядят так, будто созданы не только для того, чтобы резать мою чёртову лазанью, но и чтобы медленно скользить по чужой коже, оставляя за собой мурашки. Он кладёт кусок в рот. Медленно. Губы обхватывают металл вилки, смыкаются, и я почти слышу, как он тихо выдыхает через нос от удовольствия. Жуёт не торопясь, глаза на секунду закрываются, и в этот момент я представляю, как эти же губы касаются не вилки, а моей шеи, как эти пальцы вместо ручки касаются меня, как вены на его руках проступают ещё ярче, когда он… Стоп. — Ну что? Живой? — спрашиваю чуть хрипло. — Или уже нести тебя в ванну с холодной водой, чтобы всё масло вытопить? Он проглатывает, открывает глаза и смотрит прямо на меня. — Неплохо, на удивление. Я поднимаю бровь. — И чем же ты удивлён? Тем, что я вообще умею готовить, или тем, что это не отрава? — Я думал, твои руки растут из того же места, откуда и твой грязный язык, —отвечает он с лёгкой ухмылкой. — А это почти вкусно. Я фыркаю, но внутри всё тепло и пузырится не хуже сыра. — Почти? Это пока ты первый кусок съел. Второй пойдёт сложнее, там больше калорий. Он отрезает второй, ещё больше. — Посмотрим. Если умру, похороните меня прямо тут, под ёлкой. С табличкой «Погиб от лазаньи Эвы». — И не мечтай, — отвечаю я, но уже улыбаюсь по-настоящему. — Я тебя в сугроб выкину, чтобы место не занимал. Он смеётся коротко, спокойно, и продолжает есть. И я вдруг понимаю, что мне правда приятно, и даже очень. После ужина мы перебираемся в гостиную. Амен падает на диван, берёт свою книгу, открывает на заложенной странице. Я пару секунд стою посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Сидеть рядом с ним как-то неловко, поэтому начинаю бесцельно ходить по кругу: трогаю деревянные стены, заглядываю на полки, открываю и закрываю шкафчики. В углу замечаю старый проигрыватель: пыльный, с потёртым кожаным верхом, но выглядит рабочим. — О, смотри, — говорю я, проводя пальцем по крышке. — Винил! Амен поднимает глаза от книги. — Да, видел, только вот пластинок нет. Я уже всё перерыл, даже под диваном смотрел. — Завтра поищу в спальне, вдруг где-то завалялись, — пожимаю плечами я. — А сейчас пойду спать. Устала что-то. — Спокойной ночи, — он кивает, отрываясь от страницы. — До завтра, — отвечаю и иду к двери спальни. На пороге оборачиваюсь: он уже снова уткнулся в книгу, свет от камина падает ему на лицо, и выглядит он… спокойно. Почти по-домашнему. Я тихо закрываю дверь и думаю: странно, но «до завтра» уже не звучит как угроза.