29

Утро 29 декабря я встречаю в состоянии «жив, но не уверен, что хочу». Проспался раз сто за ночь от того, что зубы стучат, а ноги как ледышки. Этот диван окончательно добил мне шею: поворачиваю голову — хрустит, как будто мне семьдесят пять и я всю жизнь мешки таскал. Метель за окном всё ещё орёт, ветер воет в щели, и дом, кажется, промёрз насквозь. Стены холодные, как холодильник. В спальне у Эвы толстое шерстяное одеяло, которое она вчера вечером без церемоний стащила у меня из-под рук. Я же по итогу продрог до костей, как будто спал на улице. Сейчас сижу на кухне, обхватил кружку с чаем обеими руками и пытаюсь вернуть пальцам чувствительность. За окном белая стена и ни одного намёка, что это когда-нибудь кончится. Думаю только об одном: ещё одна такая ночь — и я либо сдамся и попрошусь к ней под одеяло, либо просто замёрзну насмерть из принципа. Дверь в спальню открывается, и в кухню вплывает Эва. Тёплая, розовая, довольная. Тянется, зевает, будто всю ночь спала в обнимку с печкой. — Доброе утро, — мурлычет она и тут же прищуривается. — Господи, ты чего такой кислый? И синий… На привидение похож. Я даже голову не поворачиваю, только крепче обхватываю кружку. — Потому что мёрз всю ночь, как собака. У тебя там одеяло на троих, а я тут в трёх свитерах и пяти носках чуть не окачурился. Эва подходит ближе, трётся спиной о косяк, будто ей всё равно, но глаза смеются. — Ой, бедолажка. Может, тебе ещё мои носки подогнать? — Очень смешно. Лучше бы ты вчера не отобрала всё тёплое. Она фыркает, открывает холодильник, заглядывает внутрь. — Хочешь, я тебе завтрак сделаю? Или опять будешь свою серую радость варить? Я медленно поднимаю голову, пытаюсь не хрустеть шеей. — В этот раз я уже придумал кое-что другое.  — Ладно, готовь. Только если я умру от скуки вкуса, ты будешь виноват. — Договорились. Зато не умрёшь от холестерина, как я вчера чуть не умер от твоей лазаньи. — Ты вчера чуть не вылизал форму, так что не надо тут про холестерин. Я фыркаю в кружку. — Это была минутная слабость. Сегодня я снова святой. Встаю со стула и подхожу к плите, чтобы приготовить завтрак. Через каких-то двадцать минут уже ставлю перед ней тарелку: два идеальных яйца пашот, рядом ломтик цельнозернового хлеба, поджаренный до хруста, сверху тонкие ломтики авокадо, немного соли, чёрный перец и капля оливкового масла. Сажусь напротив, пододвигаю свою тарелку. Эва смотрит на еду молча. Поднимает вилку, отрезает кусочек яйца, подцепляет авокадо, отправляет в рот. Жуёт и молчит дальше. Я терплю секунд десять. — Давай, ну, — не выдерживаю. — Признавай. Она хмурит брови, делает вид, что не понимает. — Признавать что? — Что это вкусно. Эва пожимает плечами, отрезает ещё кусок. — Ну… это, конечно, не яичница с беконом и сырной коркой, но… вполне съедобно. Я ухмыляюсь так широко, что аж скулы сводит. — Записали. Эвтида Линд официально признала, что мой завтрак не отрава. — Не обольщайся, — она тычет в меня вилкой, — я просто голодная и у меня нет сил спорить. Но я вижу, как она быстро-быстро доедает всё до последней крошки и даже хлебом желток собирает. Гордая, да. Но не до такой степени. Я смотрю на неё и вдруг ловлю себя на странной мысли: мне нравится, как она меня подкалывает. Раньше это бесило через минуту, а теперь… теперь я сижу и жду следующей колкости, как ребёнок ждёт подарка. Она первая за долгие годы, кто обращается со мной как с обычным парнем. Не просит автограф, не фотографирует исподтишка, не шепчет «ты мой кумир» и не ждёт, что я сейчас выдам что-то гениальное. Для неё я просто Амен, который мёрзнет на диване, варит овсянку и иногда ворчит. И это чувство, быть просто человеком, я, кажется, забыл, как ощущается. — Ещё будешь? — спрашиваю, когда она доедает последний кусок. — Не искушай, — вздыхает она, но тарелку не отодвигает. — Ладно, давай ещё одно яйцо. Только не говори потом, что я тебя хвалила. — Не скажу, — обещаю я и уже встаю к плите. — Это останется между нами и авокадо. Я ставлю перед ней тарелку, сажусь и в этот момент шея решает, что всё, хватит терпеть. Простреливает так, что я чуть не падаю со стула. Хватаюсь за неё обеими руками. — Чёрт…! Эва вскакивает, чуть не опрокидывая свою тарелку. — Что?! Где болит? — Шея… — выдавливаю сквозь зубы, пытаюсь повернуть голову и снова шиплю. — Диван… холод… всё вместе. Она уже стоит сзади. — Дай сюда. Где именно? — Тут… и тут… да везде, короче. Эва кладёт ладони мне на плечи, начинает аккуратно нажимать через свитер. — Слушай, — говорит она через пару секунд, — сквозь свитер я как в варежках тебя трогаю. Я, не раздумывая, хватаюсь за подол и стягиваю свитер через голову. Остаюсь голый по пояс. Эва на секунду замирает, потом закатывает глаза. — Обязательно было? Я думала, у тебя хоть футболка есть снизу. — Разминай нормально, — бурчу я, — а то вечером я заберу спальню, одеяло и подушку. И ты узнаешь, что такое настоящий ад. — Мечтай, — фыркает она, но руки уже ложатся на кожу. Её пальцы скользят по самому больному месту, давят, крутят, и боль потихоньку отступает. Я невольно выдыхаю с тихим стоном облегчения. — Тут? — спрашивает она, почти шёпотом. — Да… вот там… не останавливайся. — Дыши глубже, спортсмен. Я дышу, но чем дольше её тёплые ладони лежат на моей коже, тем меньше я думаю о шее. Мурашки бегут по спине, ниже, ещё ниже. И вот тело выдаёт меня полностью: кровь приливает туда, куда сейчас категорически не надо. Штаны внезапно становятся теснее на пару размеров. — Холодно? Весь мурашками покрылся. — Да, холодно, — выдавливаю я хрипло, хотя мне жарко, как в сауне. — Заканчивай уже. Резко хватаю свитер, натягиваю его одним движением, чуть не порвав шов. Сразу закидываю ногу на ногу, откидываюсь на стуле и делаю вид, что мне вообще всё равно. — Массаж у тебя, конечно, так себе, — бросаю с наигранной ленью.  Эва фыркает, возвращается к столу, доедает завтрак за три секунды, ставит тарелку в раковину и идёт к выходу. — Я в спальню. Развлекайся. Дверь закрывается. Я остаюсь сидеть, уставившись в стену, и считаю до ста, пока всё это безобразие не уляжется. Сердце колотится, как после спринта, а в голове только одна мысль: ну всё, Амен, ты попал. К вечеру я наконец-то добираюсь до душа. Стою под кипятком минут двадцать, пока кожа не покраснеет, пока пальцы не перестанут быть ледяными. Вода стекает по спине, смывает весь день, всю боль в шее и всё то, что я стараюсь не замечать. Выключаю кран, вытираюсь, натягиваю чистые тёплые штаны и футболку, выхожу в коридор и замираю. Музыка. Старая, тёплая, с лёгким треском винила. Низкий мужской голос поёт что-то про любовь и дождь, гитара мягкая, будто обнимает. Иду на звук. В гостиной свет приглушённый, только камин и одна лампа. Эва стоит у проигрывателя, глаза горят, на лице улыбка до ушей. — Нашла! — почти кричит она, не оборачиваясь. — Под кроватью целая коробка! Тут и Луи Армстронг, и Нина Симон, и даже какой-то старый русский романс! Она поворачивается ко мне, подпрыгивает на месте от радости. — Ну что, танцуем? Я останавливаюсь в дверях, мокрые волосы ещё капают на плечи. — Эва, я не танцую. Вообще. Никогда. — Ой, да ладно, — она машет рукой и смеётся. — Здесь никто не смотрит, камер нет, можно не притворяться крутым. Просто подвигайся под музыку, это же не экзамен. Я стою в дверях, скрещиваю руки. — У меня две левые ноги. Про себя думаю: я футболист, а не балерун, чёрт возьми. На поле я бог, а тут шаг влево — и выгляжу как деревянный пень. Но Эва уже подходит, хватает меня за руку, тёплую, чуть влажную от волнения, и тянет к центру комнаты. — Один раз живём, Амен. Метель за окном, винил, камин. Потом будешь рассказывать внукам, как отказался танцевать с красивой девушкой в снежном плену. — Красивая девушка ещё не факт, — говорю я, но уже позволяю ей себя тянуть. — Заткнись и иди сюда, — смеётся она и ставит мои руки себе на талию. Музыка медленная, тёплая, обволакивающая. Мы начинаем двигаться — сначала неловко, я наступаю ей на носок, потом находим ритм. Её голова почти касается моего плеча, волосы пахнут шампунем и дымом от камина. — Вот видишь, — шепчет она, — не умер же. — Пока нет, — отвечаю я и, сам того не ожидая, чуть крепче прижимаю её к себе. Мы медленно покачиваемся в такт музыке, почти не двигая ногами, просто перекатываемся с боку на бок. Её щека почти касается моей футболки, я чувствую, как она дышит мне в шею. Всё спокойно, почти сонно. И тут я, сам не понимая откуда берётся смелость, делаю шаг в сторону, беру её за руку и неожиданно для себя закручиваю. Один плавный поворот, второй. Юбка шерстяного платья чуть приподнимается, потом опускается обратно. Эва тихо вскрикивает, потом заливается смехом, удивлённым, звонким. — Ты умеешь?! — выдыхает она, глаза огромные. — Умею, — отвечаю я и сам удивляюсь, что это правда. Она тут же кладёт ладони мне на затылок, пальцы зарываются в ещё мокрые волосы, перебирают их медленно, аккуратно, будто гладит. Я чувствую каждый её ноготь, каждое движение. Мы останавливаемся. Стоим почти вплотную и смотрим друг другу в глаза несколько секунд. Воздух между нами становится густым, горячим, будто камин переехал прямо сюда. Я вижу, как у неё зрачки расширяются, как она чуть приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но не может. Я сам не дышу. Песня заканчивается. Игла тихо шипит на финальной дорожке. И будто кто-то сверху щёлкнул выключателем: мы одновременно отпускаем друг друга, делаем шаг назад. Она поправляет волосы, я сую руки в карманы штанов. Тишина, только камин трещит и сердце у меня в ушах стучит. Эва откашлялась, будто ей в горло крошек насыпали. — Ладно… я пойду спать. Спокойной ночи, — тихо говорит она и почти убегает в коридор. — Спокойной, — отвечаю я в пустоту. Я ещё несколько минут стою посреди комнаты, как дурак, потом выключаю проигрыватель, подбрасываю последние пару поленьев в камин и иду к своему дивану-убийце. Натягиваю плед, потом ещё один, который нашёл в шкафу, сворачиваюсь калачиком. Холодно. Сегодня в доме будто на десять градусов меньше, чем вчера. Ворочаюсь, считаю трещины на потолке, потом овец, потом свои глупые мысли, но сон всё не идёт. Шея ноет, спина ноет, а в голове крутится одно: её пальцы в моих волосах, её смех, её глаза. Слышу шаги. Тихие, босые, осторожные. Останавливаются у двери. Поворачиваю голову. Эва стоит в проёме, в пижаме, обнимает себя руками. — Амен… — шепчет она, — может, поспишь всё-таки в спальне? Сегодня совсем холодно. Ты можешь заболеть, а до врача нам сейчас точно не добраться. Я приподнимаюсь на локте, хмурюсь. — А ты где будешь спать? Она чуть пожимает плечами, будто это самый очевидный ответ в мире. — Там же, где и спала. В спальне.