Глава 4. Неожиданный сюрприз

Июнь и июль пролетели в вихре суеты — зачисление в школу, устройство Карлайла на работу в местную больницу, бесконечные разговоры о расписании. И постоянные, всё учащающиеся исчезновения Кэсси, которые Джаспер с каменным лицом объяснял поисками места для «гнезда». Но все видели правду: чем ближе был август и первое сентября, тем тоньше становилась ледяная оболочка его самообладания. Казалось, он вот-вот привяжет Кэсси к себе невидимой цепью, лишь бы держать её в поле зрения. Конечно, он никогда бы этого не сделал — она бы просто рассмеялась ему в лицо, — но все искренне верили, что он мог. Что в его силах было попытаться. Неожиданным прорывом стало то, что Розали, наконец, сдалась. Однажды ночью, когда луна была особенно высокой и холодной, она подошла к Кэсси и, скрестив руки, но без обычной надменности, заговорила. Говорила о боли, о жгучей, ядовитой ревности, о том, как невыносимо видеть исполнение собственной самой несбыточной мечты в другом. Разрыв между ними начал медленно, болезненно заживать, особенно когда Кэсси вовлекла и Розали, и Элис в сумасшедший, восторженный шопинг по покупке детских вещей. Они набросились на это дело с такой энергией, будто от него зависела судьба мира. Но только Джаспер, с его обострённым восприятием, видел, как Кэсси втайне, когда думала, что никто не видит, прижимала к губам крошечные пинетки и шапочки, которые Эсми с материнской нежностью связала для них. Плодом этого хрупкого перемирия стало то, что Розали — к всеобщему изумлению — согласилась сидеть с ребёнком, когда Джасперу и Кэсси понадобится уйти на охоту или просто уединиться. И именно Розали и Джаспер задержали всю пятёрку в то понедельнее утро, 12 августа. Розали не умолкала, выстреливая инструкциями, что можно и чего категорически нельзя делать Кэсси, и настаивала, чтобы та даже не думала прикасаться к детской — Розали поручила «мальчикам» закончить её к их возвращению. Джаспер же просто стоял, как скала, не в силах разжать объятия вокруг жены, его лицо было бледнее обычного. Смеясь, но с лёгкой дрожью в голосе, Кэсси на прощание крепко, долго поцеловала Джаспера, затем буквально вытолкнула двух «наседок» за дверь и наблюдала, как Эмметт и Элис тут же, с солдатской решимостью, уволокли их с собой, словно арестованных. Вернувшись в опустевшую, внезапно слишком тихую гостиную, Кэсси собрала всё, что могло понадобиться для родов, до которых оставался всего месяц. Она собиралась отправиться в маленькое, тщательно скрытое убежище, которое нашла, и проверить запасы животных, которых поймала и усыпила на месте. Она чувствовала, как время сжимается, как петля. Её ребёнок — дети? — всё чаще и сильнее шевелился, но затем всегда затихал, будто говоря: «Ещё не час». Кэсси вздохнула, и звук этот был странно человеческим в бесшумном доме. Когда-то, давным-давно, она думала, что бессмертная жизнь с любимым мужем и детьми будет наполнена самыми обычными, бытовыми заботами: кто останется с малышами, кто пойдёт на охоту, кто первым выйдет из дома утром? Теперь эти идиллические проблемы казались невероятно далёкими и простыми. Она не ожидала того клубка стресса, ревности, скрытых обид и внешних угроз, который сопровождал жизнь в клане. Каллены, конечно, были прекрасны каждый по-своему. Эсми — сама душа и доброта, Карлайл — вечно готовый выслушать и помочь, Элис, которую Кэсси невольно стала воспринимать как младшую, немного взбалмошную сестру, всегда улыбалась и пыталась развеселить всех. Но Эдвард всё ещё упрямо игнорировал свою связь, стая из Ла-Пуш наблюдала за ними с ледяной, животной ненавистью, а вскоре у неё появится беспомощный новорождённый, о котором нужно заботиться круглосуточно, — и всё это разом, прямо сейчас. Она не могла честно сказать, что хотела бы что-то изменить, особенно теперь, когда между ней и Розали наладились те самые хрупкие, но прочные нити понимания. Кассиопея надеялась, что её малыш будет видеть в Элис и Розали любящих, чуть эксцентричных тётушек. Положив руку на выпирающий, твёрдый живот, она лениво, почти нехотя направилась к убежищу у подножия скрытого водопада. Она рассудила логично: животные всегда будут приходить на водопой, и у неё будет лёгкая, постоянная добыча, когда первоначальные запасы иссякнут. Но когда она подошла к месту, её атаковал не запах воды и мха, а едкий, густой смрад мокрой псины. Её ноздри расширились. Она ускорила шаг, сердце (которого не было) упало где-то в каменную пустоту груди. То, что она увидела, заставило её застыть, как изваяние. Место, которое она с такой любовью и тщательностью готовила для самого важного момента в своей бесконечной жизни, было не просто разгромлено. Оно было осквернено. Земля взрыта когтистыми лапами, все её запасы — олени, косули — зверски убиты и разбросаны кусками. Вход в пещеру завален грудами земли и камней, повсюду стоял тошнотворный смрад экскрементов и мочи, земля была усыпана клочьями чёрной и коричневой шерсти. Эти паршивые, блохастые твари не просто нашли её убежище. Они его уничтожили. Губы Кэсси искривила уродливая, нечеловеческая гримаса, а из груди вырвался рык, от которого с деревьев посыпалась листва. Будь она не так близка к родам, будь она не привязана к этому месту необходимостью, она бы выследила каждого из них и переломала их мохнатые шеи, одну за другой. Вампиры известны своей болезненной территориальностью, а эти ублюдки осмелились разорить её святилище. Казалось, малыш внутри почувствовал яростную волну материнского гнева и начал биться, напоминая о себе, о своей хрупкости. Она инстинктивно погладила живот там, где чувствовала шевеление, пытаясь успокоить, и на мгновение улыбнулась мысли, что скоро он будет не барахтаться внутри, а лежать у неё на руках, в безопасности их общего дома. Она сделала глубокий, ненужный, но успокаивающий вдох и выдох, пытаясь обуздать бушующие, тёмные эмоции. Резко развернувшись, она постаралась неторопливо, с достоинством вернуться домой, надеясь, что размеренный шаг поможет ей собрать осколки самообладания. Войдя на кухню, она застала Эсми, смотрящую на неё с немым, материнским беспокойством. Кассиопея, не говоря ни слова, просто взяла чашку, налила тёплой оленьей крови, сделала долгий глоток и тяжело опустилась на стул, обдумывая следующий шаг в условиях, близких к цейтноту. — Всё в порядке, дорогая? — Голос Эсми был мягким, полным неподдельной заботы. Кэсси взглянула в окно, в серое небо Форкса, прежде чем повернуться к ней. — Не совсем. Перевертыши нашли моё гнездо. Уничтожили его. Так что теперь мне придётся искать новое место и с нуля запасаться животными, а осталось — всего три недели, чтобы успеть подготовиться к родам. По выражению лица Эсми — губы слегка приоткрылись, глаза расширились — было видно, что она потрясена не просто вандализмом, а самой подлостью поступка оборотней. — Боже мой… Это очень сжатые сроки. Ты не сможешь восстановить то же место или тебе действительно нужно искать новое? Кэсси покачала головой, и в движении была железная решимость: — Они знают, где было первое убежище. Если я вернусь, они легко вычислят, где я с новорождённым. Это как вывесить указатель. Слишком опасно. Мне придётся искать, и искать быстро. У меня около трёх недель, прежде чем я рискую родить без подготовленного гнезда, на голой земле. Эсми подошла и, не смущаясь, поцеловала её в макушку, как делала бы с собственным ребёнком. — Ты найдёшь что-нибудь, родная. Я знаю. Мы все видим, как ты горишь этим, как ты хочешь только самого лучшего, самого безопасного для своего малыша. — Я просто не хочу тянуть дольше необходимого, — голос Кэсси дрогнул, выдавая усталость. — Я потратила последний месяц и две недели на поиски и обустройство того убежища, а теперь у меня не шесть недель в запасе, как было, а вдвое меньше. — Поставив пустую чашку в раковину с тихим звоном, Кэсси направилась к двери. — Я пойду и начну поиски. Сейчас. Постараюсь вернуться до того, как остальные придут домой, хорошо? Она вышла, а Эсми лишь кивнула ей вслед, и в её глазах светилась тихая, горькая печаль. Она отсутствовала почти весь учебный день, появившись в дверях кухни лишь за час до того, как Джаспер, как ураган, ворвался в дом, сметая всё на своём пути, и прижал Кэсси к себе так сильно, что кости обычного человека хрустнули бы. Он уткнулся носом и губами в её шею, вдыхая её знакомый, родной запах, и уловил в нём тонкие, почти неуловимые для других оттенки — гарь ярости и холодную пыль грусти. Они были слабыми, мастерски скрытыми, но Джаспер знал аромат своей жены наизусть, знал божественную смесь её сущности и сущности их детей, — и эти новые, чуждые ноты резали его, как нож. — Что случилось? — Его тон был мягким и тихим, шёпотом только для неё, даже если они оба знали, что остальные, с их вампирским слухом, могут их слышать. И когда все взгляды в комнате синхронно обратились к ним, они поняли, что вопрос был услышан всеми. Она просто прижалась лбом к его плечу, ища опоры. — Перевертыши. Они нашли моё гнездо. Джаспер зарычал — низко, глубоко, как дикий зверь, и сжал руки в кулаки, следя с огромным усилием, чтобы когти не выросли и не вонзились в её плоть. — Они… уничтожили его. Мне нужно найти новое. И быстро. На неё смотрели, как на человека, объявившего о конце света. Все прекрасно знали, сколько сил и времени она потратила на поиски первого убежища, а теперь ей предстояло найти другое за три недели, когда до восемнадцатого месяца беременности оставалось всего ничего — и с ним рос до паники риск начать роды в любую минуту. Джаспер не знал, чего хочет. Нет, он знал. Он хотел. Хотел выследить этих проклятых перевертышей, вытащить их из их вонючих конур и выполнить своё обещание — медленно, смакуя каждый момент. Но он должен был остаться с Кэсси. Поддержать её. Она могла не показывать этого другим, могла даже скрывать эти эмоции в своём аромате, но Джаспер, связанный с ней душой, знал, что она напряжена как струна, что её внутренний мир трещит по швам от этого опасного сближения сроков. — Ты найдёшь новое место для гнезда, любимая. Я знаю, ты сможешь. Ты сегодня питалась? — Он проводил рукой по её волосам, крепко прижимая к себе, пытаясь передать хоть каплю своего спокойствия, которого сам не чувствовал. Она кивнула, уткнувшись лицом в его грудь: — Я выпила чашку крови, когда вернулась от… того места. А потом, пока искала новое, нашла пару оленей и лань. — Хорошо, — Джаспер положил подбородок ей на макушку, закрыв глаза. — У тебя будет достаточно животных на время… на время всего? Остальные, поняв, что главная буря немного утихла, стали тихо расходиться по своим делам, давая паре уединение. Розали с деловым видом потащила за собой Эмметта и недовольного Эдварда доделывать детскую. Хотя, строго говоря, это ещё не была детская в полном смысле — они даже не знали, сколько детей будет. Из-за твёрдой, алмазной кожи Кэсси они не могли сделать УЗИ, не могли заглянуть внутрь, не могли узнать, сколько крошечных сердец бьётся в ожидании встречи с миром. Мог быть один, два или, не дай Бог, три — они пребывали в сладком и тревожном неведении. Оглядываясь, чтобы убедиться, что паре предоставлена хоть какая-то приватность, Розали с критическим взглядом осмотрела сделанное в детской. Дальняя стена представляла собой сплошное панорамное окно от пола до потолка, выходящее в глубь леса за домом, но с тонировкой, не позволяющей заглянуть внутрь. Остальные три стены были выкрашены в мягкий, умиротворяющий небесно-голубой цвет — не слишком кричащий для мальчика, но достаточно элегантный для девочки. Пеленальный столик, массивный и надёжный, стоял у левой стены, сделанный из благородного тёмного красного дерева, без лишних украшений, чтобы оставаться нейтральным. А вот качающееся кресло-качалка с вязаным бирюзовым пледом, небрежно перекинутым через спинку, было настоящим произведением искусства. Оно было украшено тончайшей резьбой в виде лилий всех возможных видов — тигровых, пасхальных, золотистых, прекрасных… Оно тоже было из красного дерева, и оба оттенка гармонировали, создавая ощущение тепла и покоя. Розали помогала Элис с энтузиазмом, ведь до недавнего времени она и Кэсси были по разные стороны баррикад. Теперь же Розали тайно надеялась, что Кэсси понравится комната, что это крошечное усилие хоть немного снимет гнетущий груз стресса с её плеч. Следующие несколько недель были натянутыми, как струна… настолько, насколько это вообще возможно для бессмертных существ. Кэсси подолгу, иногда на целые дни, отсутствовала дома, рыская по лесам, разыскивая новое гнездо и отлавливая, усыпляя животных для запасов. Джаспер всегда, всегда целовал её перед уходом — долго, без слов — и по возвращении, если успевал домой раньше. И он чувствовал, как в ней нарастает тихое, сосредоточенное напряжение, как сжимается пружина. И вот, наконец, она лопнула. В воскресенье, 5 сентября, около трёх часов утра, когда дом был погружён в вампирскую, бодрствующую тишину, она почувствовала их. Не просто толчки. А первые, настоящие схватки — волну сжатия и давления, исходящую из самой глубины её существа. «Все в семье скоро узнают, что я ушла», — промелькнуло у неё в голове, когда она поднималась с дивана, на котором полулежала с Джаспером. Она наклонилась, чмокнула его в щёку, прошептала «скоро» и вышла через заднюю дверь кухни прямо в объятья тёмного, дождливого леса. После нападения перевертышей ей пришлось искать новое гнездо, и теперь оно находилось примерно в трёх милях к востоку от их уединённого дома, в противоположной стороне от Ла-Пуш и его вонючих обитателей. Она не хотела, чтобы они были где-то рядом. Новое место оказалось заброшенной медвежьей берлогой — просторной, сухой и скрытой корнями векового кедра. Не то чтобы это имело принципиальное значение, но она не хотела, чтобы хозяин, вернувшись, застал её за таким интимным процессом. Хотя, с другой стороны, медведь мог бы неплохо пополнить её запасы — его хватило бы на два её приёма пищи, но, возможно, только на один для ненасытного аппетита новорождённого. Запах медведя был старым, выветрившимся; может, Эмметт уже выследил его и съел. Он, в конце концов, испытывал к косолапым особую, почти гастрономическую слабость. Она отогнала посторонние мысли. Проверив, что все животные всё ещё находятся в глубоком, магически поддерживаемом сне и лежат в лёгкой доступности, она крякнула от резкого, сильного пинка своего отпрыска. Будь она смертной, он разорвал бы ей внутренности. Скинув бордовое платье-макси через голову, она отбросила его в тёмный угол, чтобы на него не попали околоплодные воды и кровь — вещи после этого отстирать было бы невозможно. Она заёрзала на толстом флисовом одеяле, расстеленном на земле — сейчас было 3:10 утра, снаружи лил ледяной сентябрьский дождь, и стоял густой, молочный туман, типичная, как она уже узнала, погода для Форкса. Она потрогала пальцами два стерильных зажима для пуповины, лежащих рядом на чистой ткани, — нужно будет использовать их сразу. Подготовив всё, что можно было подготовить, Кассиопея закрыла глаза и глубоко, медленно вздохнула. Она аккуратно, почти нежно прощупала низ живота, нажав костяшкой пальца, чтобы определить положение ребёнка и выбрать идеальное, безопасное место для первого разреза. И началось. Коготь на её указательном пальце, острый как бритва и твёрдый как алмаз, вонзился в плоть чуть выше лобковой кости. Не было боли — была чудовищная, противоестественная ощутимость разрезания собственного, гранитно-твёрдого тела. За первым когтем скользнул коготь среднего пальца, расширяя разрез ровно настолько, чтобы обеспечить проход, и достаточно чисто, чтобы обеспечить быстрое заживление после первой же трапезы. Но когда её пальцы, её разум добрались до матки, до необходимости разрезать и её — она закричала. Немой, сдавленный крик сорвался с её губ, пока она нащупывала внутри оболочку, пытаясь определить положение драгоценной ноши. Это была самая деликатная, самая страшная часть процесса — она не должна была задеть его своими смертоносными когтями. Она скорее разрезала бы себе сердце, чем причинила бы вред своему малышу. Её рука и запястье по локоть были залиты тёмной, почти чёрной в тусклом свете кровью, когда она нащупала область матки, где было немного пространства, а затем — ещё одно твёрдое, выпуклое место. Она бы застыла в немом шоке, если бы не дикий, животный инстинкт, торопивший её извлечь своих барахтающихся детей на свет. Да, детей! Два сердцебиения, два источника жизни! Кэсси с лихорадочной радостью подумала, что представит Джасперу не одного, а сразу двоих младенцев. Самым кончиком когтя указательного пальца, с хирургической точностью, она плавно и быстро разрезала оболочку матки, другая рука была наготове, чтобы принять и провести головку через разрез наружу. Она мягко надавила, провела рукой вдоль внутренней стенки и осторожно, с бесконечной нежностью нащупала первую головку. Найдя её, она обхватила затылок ладонью и, направляя, вытянула окровавленного младенца из тёплой темноты её тела на прохладное одеяло, освобождая своего первенца и беззвучно приветствуя его в мире. Она мельком осмотрела его — всего на секунду, чтобы убедиться в отсутствии явных травм или дефектов, требующих немедленного вмешательства, — прежде чем снова, уже увереннее, проникнуть внутрь и аккуратно извлечь второго малыша. Обхватив затылок, она высвободила его тельце из своего и положила рядом с братом или сестрой, прежде чем дрожащими, но твёрдыми пальцами взять два зажима для пуповины. Убедившись, что с ними всё в порядке физически, она защёлкнула зажимы низко на пуповинах и перерезала их выше лезвием когтя. И только тогда, только после этого, гнездо наполнилось звуком — влажными, хриплыми, невероятно громкими криками новорождённых. С грохотом, похожим на раскат грома, она издала собственный хриплый крик — крик облегчения, боли и победы, резавший её собственные уши. Затем, действуя на чистом инстинкте, она вытащила обе плаценты и выбросила их из пещеры подальше. Убедившись, что внутри ничего не осталось, она схватила ближайшую тушу оленя и осушила её за несколько долгих, жадных глотков. Она была вся перепачкана кровью и слизью, но её не заботил собственный вид — разрез на животе уже медленно, но верно срастался, оставляя лишь бледную красную линию, которая должна была исчезнуть после следующей, более основательной трапезы. Присмотревшись к детям при тусклом свете, пробивавшемся в пещеру, она поняла, что это разнояйцевые близнецы. Её маленький мальчик был вылитый отец — уже видны пучки медово-белокурых, почти льняных волос, бледная, лишённая солнца кожа. Его глаза были крепко зажмурены от плача, но она не могла не надеяться, что когда он откроет их, они будут её изумрудными, а не золотыми, как у Джаспера. Он унаследовал и его рост — Кэсси была уверена, что её сын самый длинный младенец, которого она когда-либо видела. Хотя лицо малыша, как у всех новорождённых, было немного одутловатым, она была уверена, что со временем проступят те же острые, аристократические черты, что у её спутника. Его маленькая сестра, однако, выглядела гораздо более хрупкой, изящной. Она родилась с невероятно густой шевелюрой волос цвета воронова крыла — Кэсси пока не могла разобрать, будут ли у неё её собственные упрямые кудри или мягкие волны Джаспера, так как они были слипшимися от жидкости после долгих восемнадцати месяцев в её утробе. Её кожа была такой же мраморно-бледной, как у всей семьи, глаза прикрыты узкими, влажными щёлочками, а крошечный розовый ротик был приоткрыт в немом, инстинктивном поиске пищи. Сквозь эти щёлочки Кассиопея успела разглядеть глубокий, тёмный золотистый цвет радужки — не светлый, как у Калленов, а именно такой, как у Джаспера, когда она впервые встретила его на том кровавом поле. Девочка, судя по всему, унаследовала её миниатюрное, изящное телосложение. Но в чертах её личика, в высоких скулах и форме носа, Кэсси с гордостью видела аристократическую утончённость, доставшуюся от рода Блэков. Для Кэсси они были абсолютным, несомненным совершенством. Она не могла сдержать улыбку, широкую и светящуюся, которая расползалась по её лицу, пока она опустошала тушу крупной, сытной пумы, а затем и бурого медведя, которого нашла неподалёку. Оставив обессиленные, сухие оболочки, она прижала обоих малышей к груди, устроив их с невероятной ловкостью так, чтобы они могли одновременно прильнуть к её соскам и начать свою первую трапезу. Визгливые, требовательные звуки немедленно прекратились, сменившись тихим, ритмичным посасыванием. Она взяла маленького белого кролика — последний штрих — и осушила его, наблюдая, как бледная линия на животе окончательно исчезает, не оставляя и следа. Она провела окровавленным, но уже заживающим пальцем по бархатной щёчке маленького сына. — Мне придётся придумать вам имена, малыши. Что скажете? Есть идеи, как вас назвать? — Кассиопея мягко улыбнулась своим детям, и её голос звучал так нежно, что мог растрогать камни. Они просто продолжили свою важную работу, не обращая на неё внимания. Когда они насытились и отпустили её грудь, она перекинула каждого через плечо и, слегка подрагивая плечами, нежно похлопала их по спинкам одной рукой, вызывая тихие звуки. — Я люблю вас, малыши. Больше жизни. И наша большая, странная семья тоже вас полюбит. Обещаю.

***

Джаспер был готов сойти с ума. Он не возвращался в школу с прошлой пятницы, 3-го сентября, а сейчас было уже 9-е. Четыре дня. Четыре дня, три часа и… он перестал считать минуты. Четыре дня с тех пор, как его Кэсси, поцеловав его, ушла в ночь рожать. Он понимал, что ведёт себя нерационально, что у неё были свои причины и планы, но всё, что он слышал в своей памяти, — это её сдавленный, далёкий крик в то воскресное утро, долетевший до него сквозь мили леса. Карлайл уговорил остальных вести себя как обычно, ходить в школу, поддерживать видимость, но никто не приближался к Джасперу на расстояние вытянутой руки. Все понимали: пока у него не будет жены и ребёнка, он — ходячая бомба. Даже Розали, обычно такая холодная, сгорала от нетерпения увидеть маленькую племянницу или племянника, но она пошла в школу с остальными, хотя её знаменитые колкости в те дни были особенно ядовиты. Джаспер был больше чем просто встревожен. Это было глухое, животное безумие. Он хотел видеть свою жену, хотел сейчас же, он хотел знать, что она цела, что их малыш дышит, кричит, жив. Они все сидели в гостиной, стараясь не смотреть на Джаспера, который нервно расхаживал из угла в угол, излучая такое напряжение, что от него могла бы закипеть вода. И тут все, как один, уловили его. Запах. Не просто запах крови. Её запах. Смешанный с двумя новыми, незнакомыми, но бесконечно родными нотами. Джаспер вскочил и выбежал за дверь с такой скоростью, что за ним остался лишь вихрь воздуха, прежде чем кто-либо успел его остановить. Он знал. Он знал запах жены лучше, чем запах собственной крови. Они застали Джаспера стоящим на лужайке, застывшим, как истукан, и смотрящим на свою жену. Кэсси стояла, завернувшись в тёмный плащ, и в её руках было два плотных свёртка. Она лишь рассмеялась — звонко, счастливо, устало — и, проходя мимо ошеломлённой семьи, вошла в дом. Джаспер, наконец, опомнился и бросился за ней. Помогая ей сесть в кресло в гостиной, Кэсси вложила один из свёртков в его дрожащие, неуклюжие руки. Он выглядел таким испуганным, таким потерянным, держа на руках это крошечное, драгоценное существо. Девочка в его руках открыла глаза и посмотрела на своего отца. Её глаза были цвета тёмного, старого золота с бархатным бардовым отливом по краям, её розовый ротик слегка приоткрылся в беззвучном зевке, прежде чем снова сомкнуться… — Джаспер, любимый, — голос Кэсси был тихим, полным любви и усталости. — Знакомься: твоя дочь, Селосия Нерецца Уитлок, и твой сын, Анубис Хамал Уитлок. — Они такие… прелестные! — взвизгнула Розали, забыв о всяком достоинстве и заглядывая Джасперу через плечо на малышей. В её голосе звучало чистое, неподдельное восхищение. — И они будут любимы. Безмерно, — Кассиопея с лёгкой улыбкой наблюдала, как детей по очереди, с величайшей осторожностью, передавали по кругу семьи, пока Джаспер подал ей большую чашку тёплой крови и сел рядом, не сводя глаз с дочери на своих руках. Если бы только Кэсси могла заставить Эдварда, стоявшего в стороне с каменным лицом, вытащить голову из песка и увидеть то, что было прямо перед ним — не только её детей, но и сияющую, счастливую Элис, смотрящую на него с такой надеждой, что это было почти больно. Но это оказалось труднее, чем она думала. Гораздо труднее. Если бы она только знала тогда, в тот счастливый, уставший миг, насколько труднее всё вскоре станет…