Глава 4.

      Красный – для многих символ любви, романтики, страсти, величия. Алые розы всегда были любимыми цветами матери Гермионы, именно поэтому в особенные дни в вазах гостиной их дома, сколько себя помнила Гермиона, всегда стояли красные розы, подаренные матери отцом.       Раньше мозг выдавал Грейнджер ассоциации красного цвета с матерью, но всё изменилось с ворвавшейся в её жизнь войной.       Теперь красный – смерть, война, кровь, а значит – мучения. Красный – безжалостность, ненависть, желание убивать. Убивать ради удовлетворения или же для выживания – особого значения уже не имело.       Теперь она ненавидела красный, ведь ассоциировался он лишь с потерями близких людей, с потерей невинности, вступлением в мир жестокости, нещадности в ту секунду, когда было произнесено первое убивающее, а после – первое убийство без использования магии.       Она помнила. Убила при помощи магии в тот день, когда, будучи простым рядовым солдатом в составе третьей группы людей Ордена, под руководством (ныне уже давно покойного) генерала Пирсона, они убегали от преследования людей Тёмного Лорда, минуя множественные коридоры и этажи Министерства Магии. В тот день она и один из людей её группы забрели в тупик. Решилась она лишь в ту секунду, когда преследователи забрели в коридор и уже заприметили их. Всё было словно во сне – рывок, громко произнесённое убивающее заклятие, и тело Пожирателя уже отбрасывается к стене ударной волной.       Сначала она не почувствовала ничего – ни радости, ни облегчения, но уже спустя некоторое время, когда адреналин перестал затуманивать разум, пульсируя в висках, она ощутила, как по телу медленно что-то разливалось, смешавшись с бурлящей кровью. Оно текло по венам, доходя до сердца, а после вновь разливалось странным ощущением по телу. В тот день она впервые ощутила её – тёмную магию, пробравшуюся в организм, просочившуюся в кровь, забравшись словно в маленькую ранку на теле. Она была липкой, неприятной на ощупь, угольно-чёрной, ледяной, без запаха, но ментально зловонной.       От неё не избавиться, не отмыться под обжигающей струёй душа, как бы сильно этого ни хотелось. О ней нельзя забыть, спрятать глубоко и не вспоминать. С годами, с каждым новым произнесённым заклинанием, с каждой мыслью о том, чтобы обратиться к тёмной магии, она накапливалась внутри и будет накапливаться, давая о себе помнить, не позволяя забыть.       Если же говорить об убийстве без использования тёмной магии – оно страшнее. И не только потому, что каждое движение, каждое вогнанное в тело лезвие, каждая отчаянная попытка ухватиться за жизнь, глотнуть драгоценный воздух чувствовалось удушаемым, но и потому, что в кошмарах всегда в дьявольском превосходстве мелькают именно эти моменты. Это дольше, требует больших усилий, а значит, оставляет след, который откажется глубже того, что оставляла магия.       С моральной точки зрения – убийство нельзя простить. Убивая других, она убивала себя, но и прекрасно понимала, ровным счётом как и все остальные, что без этого на войне было никак. Без этого она не дослужилась бы до звания генерала и не выжила, как не выжили бы и другие люди Ордена. Без этого они бы не продвигались вперёд в войне.       Раньше в жизни Гермионы были какие-то стремления помимо выживания и стремления к победе: она мечтала о карьере, будущем, путешествиях, любви. Сейчас список желаний был сильно урезан: выжить, победить, не потерять тех, кто ещё был жив, а в идеале, в дополнение ко всему вышеперечисленному – избавиться от навязчивых мыслей и ночных кошмаров.       В большинстве случаев Грейнджер ненавидела каждой клеточкой своего тела то, что делала. Ненавидела смотреть, как стекленели чьи-то глаза в момент смерти, ненавидела слышать последний предсмертный стон, высвобождающий воздух из лёгких, чтобы человек больше никогда не вздохнул, ненавидела дни, когда осознание стрелами било в голову, ощущать себя виновной, но… всегда были и будут «но». Ведь были смерти, которые во всём безумном круговороте войны были для неё самыми желанными.       Она никогда не могла, да и не хотела называть себя святой. Были случаи, и повторялись они нередко, когда она получала удовлетворение от убийств. Будь то кучка Пожирателей смерти из главного отряда войск Тёмного Лорда, которые были захвачены в плен по одному и только ею, без чьего-либо постороннего физического вмешательства. Она никогда не забудет криков измученных солдат, их предсмертные клятвы и причитания. Она не забудет отчаянную надежду на спасение в глазах каждого из них. Не забудет, как горделивые разговоры сменились шёпотом с мольбами о быстрой смерти. Не забудет звуки хлещущей крови и прорезания плоти. Она могла поклясться, что почти впала в безумие, ощутила непреодолимое желание, чтобы и без того затянувшиеся мучения вражеских солдат, растянувшиеся на несколько дней, так быстро не заканчивались.       Она проявила из ряда вон выходящую жестокость, узнав о которой Орден ограничился хоть и слишком строгим, но лишь выговором. Её не понизили в звании, вопрос об инциденте замяли, не подняли на всеобщем собрании, ведь Грейнджер уже успела обзавестись довольно скромными по нынешним меркам, но всё же связями с некоторыми людьми из Высшего Совета.       Да, она была жестока, понимала это сама, вспоминала об инциденте не раз, но будь возможность прожить это вновь и что-то изменить – она бы оставила всё в точности так же, как и было – разве что была вероятность, что… нет, это в любом случае походило на безумие.       Как и то, насколько сильно она жаждала ещё больших мучений и ещё более жестокой смерти одного человека.       Вытерпеть его присутствие на первом собрании помогли лишь мысли и красочные представления о его будущем конце. Весьма печальном, но лишь для него.       Господи… ей следовало бы меньше думать об этом, ведь мысли о кончине генерала войск Волдеморта уже давно стали навязчивыми. Любое упоминание о Малфое вызывало в груди всепоглощающую ярость, переплетённую с ядовитой ненавистью и жгучим желанием хотя бы покрутить между пальцами древко волшебной палочки, чтобы унять где-то там, в голове, бурление закипающей от отвращения крови.       Нужно было думать о чём-то другом. Джинни уже на протяжении часа восторженно рассказывала о своих мечтаниях о будущем.       Будучи откровенной, Грейнджер сказала бы прямо о том, что завидовала ей. Завидовала, потому что мысли младшей Уизли могли быть заняты чем-то, помимо войны. Джинни мечтала об открытии после войны какого-то магазина, (кажется, всё это время она говорила именно о нём). Стол их общей с Полумной и Брианной комнаты был завален сотнями листов с какими-то иллюстрациями; на кровати и в шкафах Джинни вечно была разбросана ткань, из которой она пыталась воссоздать что-то похожее на то, что было изображено на бумаге.       Разве что Гарри в этом плане Гермиона не завидовала ни в коей мере, ведь по несколько часов или же дней, когда Гермионы не было, а он получал перерывы между заданиями, обо всём этом приходилось выслушивать именно ему. И не просто выслушивать, а высказывать своё мнение и обязательно, по требованию самой Джинни, критиковать её работы.       Джинни могла позволить себе подобное, ведь она состояла в совете по решению внутренних дел относительно штаба и самого Ордена. Она не участвовала в заданиях, не убивала, никого не пытала и не выслеживала. Она редко жаловалась на плохие сны, почти не получала выговоров и косых завистливых взглядов от других, не имела психических расстройств и навязчивых мыслей, связанных с мучениями и убийствами.       Зато у Гермионы было звание, больший авторитет, известность и уважение.       Оно того стоило?       Определённо, да.       Она бы ни за что не согласилась быть отстранённой от внешних дел Ордена, ни за что не осталась бы в штабе, зная, что в эту самую секунду шло сражение, на котором погибал кто-то из её людей. Это было почти зависимостью.       Грейнджер закусила губу, когда перекатившаяся ближе к ней на кровати Джинни что-то восторженно пролепетала о встрече под оборотным зельем с некой мадам Викторией, которая была восхищена работами Сьюзан – так себя под оборотным назвала Джинни.       Уизли с затаённым дыханием рассказывала о том, как ей всё-таки пришлось пойти на некоторые хитрости, чтобы быть пропущенной внутрь. О том, как её не хотели даже выслушать до того момента, пока она наконец не вытащила свои работы, чтобы продемонстрировать их.       Гермиона откинулась на подушки и прикрыла веки в тот момент, когда Джинни с восторгом пролепетала о том, что «Мадам Виктория сказала, что у меня будет великое будущее, если я не брошу своё стремление творить!».       — Я рада, — всё ещё не открывая глаз прошептала Гермиона, пытаясь отогнать подальше мысли об окровавленных платиновых волосах и стекленеющих серых глазах, из которых необычайно медленно утекали последние мгновения жизни.       Грейнджер и вправду была рада за Джинни. Она и вправду была готова выслушивать ещё сотни или тысячи часов разговоров о моде, о новых идеях и прочей подобной, по её мнению, глупости, лишь бы в глазах младшей Уизли всё ещё теплилась жизнь и желание прожить её нормально.       Всё это начало появляться лишь недавно, когда Джинни стала медленно оправляться от смерти Джорджа после его попадания в плен. Это был не первый удар по Джинни. Вначале её сильно подкосила потеря Фреда, после которой она ещё на протяжении нескольких месяцев выглядела так, словно доживала свои последние дни на земле. Вторым ужасом для неё стало серьёзное ранение другого брата – Рона, но хвала небесам, он сумел выкарабкаться, тем самым вернув к жизни сестру после смерти первого брата. Потом жизнь Джинни сильно омрачил перевод Молли и Артура в Северный штаб, из которого они почти не могли слать никаких вестей. А последним ударом стали зверские пытки и последующая смерть второго брата – Джорджа.       Сколько бы сил ни прикладывали остальные, казалось, вытащить Джинни из этой ямы не было возможным. Она угасала с каждый днём, с каждой прокрученной секундной стрелкой на часах, с каждым мгновением. Ни друзья, ни целители, ни соратники – казалось, никто не мог ей помочь.       Так Гермиона думала ровно до того момента, пока однажды не подлетела на метле к окну в гостиной, и не запечатлела в сознании картину: на самом краю дивана сидел Гарри, разодетый в какой-то нелепый идиотский наряд, превративший свои очки и волосы в нечто ужасное, на коленях которого лежала Джинни, что-то тихо рассказыющая с едва заметной улыбкой на бледном, словно нетронутое полотно, веснушчатом лице. Пальцы Гарри были запутаны в её волосах, а на лице застыло идиотское выражение, очевидно способное хоть как-то поднять настроение Джинни, но заставившее Грейнджер свалиться с метлы.       О Мерлин, даже воспоминания о том падении вызывали в теле девушки ментальные болевые волны.       Чтобы она ещё хоть раз… Чёртова метла!       Гермиона опомнилась и вновь начала слушать лишь тогда, когда почувствовала, как ладонь Джинни мягко скользнула по каштановым кудрям.       — Я уже всё продумала, на моём первом показе главной моделью выступишь ты. Я даже придумала для тебя платье, но пока что не покажу – это секрет… — мечтательно прошептала Уизли, прикрыв глаза. Я уже вижу заголовки газет и журналов:

«Сегодня состоялся показ новой коллекции Джинни Молли Уизли!»;

«Уизли покарает мир моды!» или «Самая обсуждаемая тема недели – лучший модный показ столетия!»

      Грейнджер приоткрыла рот, не в состоянии сообразить, в какой момент из обычной слушательницы грёз подруги она превратилась в будущую модель для показа коллекции шедевров, созданных самой Джинни Молли Уизли.       Девушка подавила смешок, тут же получая слабый удар в бок от подруги.       — Не вздумай смеяться, Гермиона Джин Грейнджер, ты не отвертишься! Сама говорила, что не знаешь, чего бы ты хотела после окончания войны.       Джинни измучено простонала, когда Гермиона вновь прикрыла глаза.       — Так, для начала ты точно будешь моей моделью, я тебе гарантирую, мы произведём фурор в мире моды! Под моим руководством ты станешь королевой подиума и захватишь мир моды!       Гермиона улыбнулась не открывая глаз.       Уж лучше пусть всё будет так, как сейчас. Пусть Джинни много мечтала, ввязывала в свои мечты других людей и строила догадки об их будущем. Никто не был против этого, только не после того, что пережила Джинни, а значит, и все остальные.       Грейнджер могла поклясться, что согласилась бы продать душу самому дьяволу, лишь бы Джинни никогда больше не пережила боли от очередной утраты близкого человека.       Хотя… она почти сделала это, согласившись работать с тем, кого была бы счастлива убить, пускай это и было бы последним, что она сделала в своей жизни.       И вновь ненавистные мысли о самом ненавистном человеке прокрадывались в её голову.       От них не избавиться. Только не пока он был жив. Только не пока его сердце бьётся, только не пока оно обеспечивает циркуляцию крови в организме.

***

      Пыльный кабинет Грюма вызывал у Гермионы — как, кажется, и у всех, имевших честь бывать здесь — нестерпимое желание поскорее покинуть его пределы.       Помещение было довольно тесным по своим размерам, невероятно пыльным, тёмным, и что самое неприятное — слишком душным.       Воздух был густым, тяжёлым, удушающим лёгкие, наполняя их дымом дешёвого табака. Здесь вообще никогда не проветривали — окна были намертво затворены.       Как и в большинстве случаев, войдя внутрь, Грейнджер увидела Грюма, сидящего за столом за кучей разбросанных бумаг. Он что-то чёркал, выводил острым пером, по своему обыкновению делая это вручную.       Девушка громко прокашлялась, ведь даже хлопок закрывающейся двери не отвлёк верховного генерала от бумажной волокиты.       Она почувствовала его изучающий взгляд уже через секунду. Это было почти на физическом уровне. Его глаза скользили по ней, ощущаясь прикосновениями ментальных рук. Аластор о чём-то думал, но не спешил озвучивать.       — Вы вызывали меня, — она изогнула бровь, поняв что генерал вообще не собирался говорить, лишь исследуя её взглядом.       — Утром мне стали известны некоторые детали ваших взаимодействий с Уолтером, находящимся в твоём подчинении. Я решил лично спросить у тебя, насколько правдивы подобные разговоры?       Грейнджер громко усмехнулась, складывая руки на груди. Она медленно прошла с середины комнаты и остановилась напротив стола Грюма.       — Не помню, чтобы когда-либо за мной закреплялась привычка переходить черту с кем-то, находящимся ниже меня по званию, и уж тем более под моим непосредственным командованием.       Она могла поклясться, что в коротком вздохе Грюма промелькнуло явное облегчение после получения отрицательного ответа.       Давно ли генерал интересовался подобными тонкостями личной жизни своих подчинённых? С каких пор его интересовали эти темы настолько, что вызывали напряжение, а после вырывали из груди вздохи успокоения?       — В ходе проведения вчерашнего собрания Ордена, был поднят вопрос о мотивах действий Малфоя, и многие убеждены в том, что он всё ещё может играть определённую роль, играя по приказу своего хозяина.       Ну неужели в Высшем Совете всё ещё остались здравомыслящие люди, способные сложить дважды два? Сказать по правде, Гермиона была приятно удивлена подобной новостью, ведь это значило, что Орден не был полностью обречён на погибель.       Жаль только, что они наконец решили прикинуть подобный вариант развития событий только спустя почти неделю после того, как заключили договор с врагом. Ей оставалось только надеяться, что Орден оказался достаточно разумным для того, чтобы не делиться хотя бы особо значимой информацией с чёртовым Пожирателем смерти.       Что ей сейчас скажут? Что теперь её руки развязаны? Что ей разрешено включить фантазию и сделать то, что она хотела бы? Это был бы лучший вариант развития событий, поэтому не улыбнуться девушка не могла.       — Поэтому тебе отдан приказ сделать всё возможное и невозможное для того, чтобы войти в доверие Малфоя. На случай если в его планах будет предательство Ордена, должно быть то…       — Я не буду делать того, на что вы намекаете! — резко оборвала его Гермиона.       Не нужно было иметь хвалёную гениальность для того, чтобы догадаться, куда клонил генерал. Не требовалась особая сообразительность, чтобы найти взаимосвязь между тем, что первым своим вопросом Грюм разузнал о том, с кем она спала, а после рассказал о подозрениях Ордена и возможности Гермионы оказать непосильную помощь.       Генерал почти не переменился в лице. Он тяжело вздохнул и наконец поднялся со своего места.       — Дайте мне догадаться, — медленно начала она, упираясь руками в стол, — Орден наконец начал думать и имеет подозрения, что либо Малфой будет верен своему хозяину до самого конца… — она тихо усмехнулась, когда Грюм двинулся в сторону, а после потянулся к карману своей формы, чтобы достать курительную трубку.       Она быстро сократила расстояние до него и встала вплотную, заставляя смотреть точно в глаза.       — Либо же Орден принял во внимание вероятность того, что возможен вариант событий, при котором Малфой в будущем решит сместить Тёмного Лорда для того, чтобы лично занять его место. И я вам нужна, чтобы в случае чего либо не допустить подобного, либо для того, чтобы я легла под Малфоя, чтобы потом, в будущем, обеспечить Ордену безопасность. Или же возможен ещё один исход, — уголок её губ поднялся вверх, — я должна спать с Малфоем сейчас, чтобы, если вариант с захватом власти окажется правдивым, быть к нему достаточно близко — чтобы убить, верно?       — Произнесённое тобой весьма утрированно. Орден лишь хочет обеспечить безопасность своим людям в случае укрепления амбиций Малфоя, — откуда-то со стороны послышался знакомый размеренный голос, и Грейнджер от досады прикрыла веки.       Чёртов Кингсли за последние дни успел знатно потрепать ей нервы.       Гермиона медленно обернулась и застыла. На лице Бруствера застыло безразличие по отношению к ней. Что-то в его поведении и отношении к ней в одночасье резко и бесповоротно переменилось, хоть Грейнджер и не могла понять, что же именно это было.       — Мне мерзко даже думать о таком, но если в теории представить подобную вероятность, даю руку на отсечение, Малфой скорее пойдёт под топор палача нежели подумает о подобных отношениях, тем более со мной. И у меня ситуация полностью аналогичная. Вы сами знаете, мы на дух не переносим друг друга.       — И это тоже чувства, которые нужно лишь направить в правильное русло. Было бы куда хуже, будь ты ему абсолютно безразлична.       — В любом случае, полагаю, вы что-то путаете, — она злобно усмехнулась, — Я – солдат Ордена, в мою привычку уже давно вошло участвовать в разработке военных планов и самое главное – убивать. Я не жертвенная овечка и уж тем более не проститутка, которая будет спать с тем, на кого ей укажут.       Бруствер сократил расстояние до девушки и посмотрел на неё сверху вниз, будучи поражённым её прямым внезапным заявлением и беспрекословностью.       — Ты – солдат Ордена, задачей которого является выполнять полученные приказы. Здесь все идут на жертвы ради достижения чего-то большего, тебе самой приходилось идти на них.       — Но не на подобные! — яростно возразила она.       — Сделай всё, чтобы улавливать перемены в Малфое и его поведении, разузнай обо всех его мотивах, делай всё аккуратно и не вздумай торопиться, ведь от этого зависит очень многое. Заинтересуй его и сделай всё, чтобы в один момент не надоесть.       — Моё самое большое желание – убить его.       — И у тебя будет эта возможность, нужно лишь сделать шаг к ней, — спокойно проговорил Кингсли. — Завтрашним утром вы встретитесь, твой генерал передаст тебе аппарационный ключ, и в дальнейшем на встречи с Малфоем в подавляющем большинстве случаев будешь ходить ты.       Теперь всё встало на свои места. Наконец Гермиона поняла, почему именно её удостоили чести следить за херовым Пожирателем смерти. Она ненавидела его, это осталось бы неизменным в любом случае, а значит, даже если он решится на захват власти, она останется преданной Ордену, ни за что не переметнётся на сторону врага. Даже если они сблизятся, Орден должен был быть уверенным в том, что в ней никогда не проснутся чувства к врагу.       Орден в любом случае собирался избавиться от своего нового союзника. Руками самой Грейнджер или нет – неважно, просто приставив к Малфою её, будут убиты несколько зайцев сразу – Орден найдёт нужного шпиона для шпиона, как бы комично это ни звучало, Гермиона сможет в конце концов отомстить, а они выйдут в плюс без особых потерь.       Это и вправду было великолепно для всех.       Кроме Малфоя.

***

      Гермиона сжала в руке палочку. Она стояла, вглядываясь в стену с пожелтевшими старыми обоями. Пол в этой комнате, ровно как и во всём заброшенном доме, жутко скрипел и выглядел настолько ужасно, что складывалось впечатление, будто едва нога дотронется до одной из дощечек, тут же образуется дыра, что поглотит ногу вместе со всем телом. Резкий запах затхлости резал глаза, пробирался в нос, оставляя после себя ужасное ощущение безнадёжности, и на секунду в голову Гермионы прокралась мысль, что всё в её жизни в последнее время источало безнадёжность.       Слишком много жертв, смертей, слишком много разочарований. Слишком откровенная безнадёжность.       Девушка поморщилась, но всё, что могла сделать – это уткнуть нос в рукав мантии.       Чуть различимое послеаппарационное потрескивание заставило её повернуться вправо и убрать руку от лица.       Где-то в груди противно закололо. Прямо там, где-то между рёбрами. Во рту пересохло, но пить не хотелось. Она медленно обернулась, запрокинув голову, чтобы сразу же встретиться с серыми глазами.       Он оказался слишком близко к ней. Мраморная кожа источала ледяной холод. Ни лице ни единой царапины, ни единого шрама или неровности. Глаза пустые, безжизненные – ни капли огня, ни единой искорки. Острые скулы, ярко выраженная линия челюсти. Если бы он не дышал, ей казалось бы, что он был нарисован – всего лишь портрет, лишённый каких-либо чувств и признаков жизни.       Только сейчас она осознала, насколько смертельно он выглядел. Смерть буквально обнимала его, стала его серой аурой, он чуть ли не светился ею.       Едва прибыв, Малфой, не проронив ни слова, метнул быстрый взгляд в сторону девушки, затем потянулся к внутреннему карману мантии, и, вытащив из него несколько бумаг, сложенных вдвое, бросил их на стол рядом с Гермионой.       — Не потеряй. Передашь Грюму не позднее сегодняшнего вечера, — быстро проговорил он, поправляя одежду.       Грейнджер чувствовала, как от нахождения рядом Малфоя, сердце начинало биться до невозможности медленно, а глаза застилала пелена. Совсем как перед использованием непростительного, которое в данный момент умолял применить находящийся под сильнейшим аффектом мозг.       Нужно держать себя в руках.       Во-первых, потому, что за подобное простым выговором она бы не отделалась. Более того, разумная часть её сознания не раз подкидывала ей дальнейшие перспективы, ожидающие после возможного преждевременного убийства Малфоя.       Для начала, Орден бы незамедлительно узнал об этом. Её бы вызвали и сначала выяснили детали вместе со всеми представителями высшего совета.       После, она очевидно, была бы полностью разжалована и отправлена под военный трибунал, где уже её дальнейшая судьба была бы решена советом старших чинов.       И в заключение, больше всего пострадал бы именно Орден, лишившись столь важного шпиона.       Она понимала всё это. Прекрасно понимала, но не могла перестать искренне желать смерти Малфоя, надеяться на ужасные мучения, что настигнут его в будущем. Она просто не могла находиться рядом с ним на таком близком расстоянии и быть связанной по рукам и ногам приказом Ордена. Это было жестоко по отношению к ней, ведь всем было прекрасно известно, насколько сильно она желала его убить. Орден знал, но посчитал разумным приставить её в пару к нему, это ли не издевательство? Это ли не насмешка чёртовой судьбы?       — Ты бы ещё сарай выбрал, —недовольно буркнула она, предварительно сглотнув раздражение, а после одарив фигуру генерала презрительным взглядом спустя вечность, обернувшуюся всего несколькими секундами.       Быстрым движением она растёрла заледеневшие кончики пальцев и почти бесшумно выдохнула, высвобождая лёгкие от остатков воздуха.       — Тебе это соответствовало бы куда больше, — колко проговорил он, медленно, словно хищный зверь, двигаясь от стола, даже не посмотрев в сторону девушки.       Гермиона невольно сильнее сжала в руке палочку, уже будучи готовой сделать первый шаг. Дай он ей только грёбаный повод – и она с превеликим удовольствием воткнула бы её прямо в шею Малфоя. Загнала бы её по самую рукоять и наслаждалась бы предсмертными мучениями, даже если бы за этим последовала её смертная казнь.       Она бы сделала это, если бы это отразилось лишь на её будущем, никак не затрагивая Орден и близких ей людей. Если бы Малфой был бесполезным мелким Пожирателем, если бы его смерть не значила ровным счётом ничего.       Всё же сумев совладать с эмоциями, она промолчала в ответ на его последнее высказывание, на всякий случай ослабляя хватку на древке, чтобы соблазн воспользоваться прохладой мести не вылизывал разгорячённое ненавистью сознание.       — Согласна? — почти безразлично между делом бросил он.       О, Мерлин, он и впрямь нарывался. И видят небеса, Грейнджер приводила в искушение одна только мысль, что он мог бы прямо сейчас попытаться сотворить что-нибудь непростительное, дав ей убедительный мотив хотя бы что-нибудь бросить в него. Желательно то, что заставило бы его мучиться медленно и весьма болезненно.       — Мне кажется, куда больше он подошёл бы тебе, — зло усмехнулась она, представив на секунду, как он скорчился бы от боли, примени она к нему хоть какое-нибудь из зазубренных заклинаний. Она растворилась и тонула в собственной ненависти. Но нельзя. Она не имела права трогать его. По крайней мере пока что.       Малфой поднял взгляд на Грейнджер и слегка склонил голову набок, отчего она задержала дыхание.       — На твоём месте я бы не стал заговариваться, Грейнджер. Здесь только ты и я, мало ли… — его губы едва дрогнули в кривой улыбке.       Это была угроза? Он смел угрожать ей? Немыслимо!       Очевидно, он и не думал о ней в другом контексте. На что только рассчитывал Орден, выдвигая подобную перспективу?       — Убьёшь меня? — она одарила его пытливым взглядом.       Давай же, Малфой, напади первым. Сделай это. Дай только повод. Хоть малейший. Любое основание.       — Не так давно я думал, почему именно ты… — ледяным тоном начал он. — Кажется, ваш Орден просто выбрал самого раздражающего человека, которого мне когда-либо выпало повстречать. Может, они решили от тебя избавиться?       — Держи свои слова при себе. Общение с таким как ты не приносит мне ни малейшего удовольствия.        — А что приносит тебе удовольствие? — вдруг невозмутимым тоном спросил он.       В старой комнате повисло молчание. Вопрос остался висеть в воздухе без ответа.       Мало. Ничтожно мало. Это было бы недостаточное основание для…       Мерлин… она размышляла совсем как одержимая, словно отыскала все свои потаённые маниакальные наклонности, и только сейчас эта мысль разогнала по её телу россыпь мурашек. Нет. Орден отобрал её совершенно не для этого. Она испортит абсолютно всё, если не сумеет обуздать свои эмоции и нападёт на генерала своих врагов.       Даже если не убьёт, а просто нападёт – она всё испортит. Она должна справляться со своими эмоциями и не имеет права на такую ошибку. Ей не были известны мотивы Малфоя, но то, что благодаря нему Орден всё ещё существовал, оставалось неизменным.       Ладонь невесомо скользнула к сумке, и только после этого мысли окончательно пришли в порядок.        — Если это всё то… — успокоившись, начала Гермиона, но он наглым образом перебил её, словно её слова и авторитет не имели вообще никакого веса. Хотя, для него дела обстояли ровно таким образом.       — Передай ещё это, — он вытащил из кармана маленькую склянку. — Если потеряешь или разобьёшь, другой не будет.       — Это всё? — спокойно спросила она, даже не посмотрев в его сторону.       — А тебе ещё что-то нужно? — с сарказмом в голосе спросил он.        В комнате повисла тяжёлая тишина       Кажется, Малфой и вправду верил в суррогат своей значимости и величия. Интересно, что этот чёртов ублюдок уже попросил взамен за свою помощь? О, как же он разочаруется, когда после того, как окажется бесполезным, единственным, что он получит от Ордена, будет старая добрая смерть. Вероятно, со словом «добрая» Грейнджер чуть переборщила, но он в любом случае получит её.       — Нужно, чтобы ты заткнулся наконец и свалил! — негромко, зато довольно грубо произнесла она, не сумев сдержаться, но тут же осознав сказанное, всё же заставила себя выдавить: — Прости.       Прости…       Мерлин! Она была готова самолично вырвать свой язык. Она извинилась? Более того – извинилась перед тем, кто не заслуживал даже смерти.       Единственное едва слышно произнесённое слово заставило её желудок сжаться от отвращения к самой себе. Как же низко она пала. В горле стояло омерзение, подступившее сразу же после трансгрессии в этот дом, и лишь усиливавшееся с каждой секундой.       Быстрее бы всё это закончилось.       Малфой молчал несколько секунд, следя за тем, как Грейнджер безмолвно боролась сама с собой, почти не выказывая своих эмоций, но заговорил.       — Ещё передай своему генералу, что на юге собралось тысяча двести пятьдесят человек.       — Тысяча двести пятьдесят человек на юге? Я не понимаю, о чём это ты? — Тебе и не нужно ничего понимать, просто передай, Грейнджер, он поймёт.       — Почему ты решил перейти на нашу сторону? — вдруг спросила она, переведя взгляд со стола на фигуру Малфоя.       — Не забудь всё передать своему генералу в точности так, как я тебе сказал, — быстро проговорил он, тут же трансгрессируя из заброшенного дома, оставляя Гермиону наедине с липкими мыслями, вызывающими в ней лишь отвращение, подкидывая в сознание моменты из прошлого. Оставляя её наедине с мыслями о презрении и неприязни.       Гермиона обречённо вздохнула, зажмуривая от раздражения глаза. Она стала ненавидеть его ещё сильнее. От одного только его высокомерного взгляда кровь в её жилах начинала закипать, всё её существо молило о том, чтобы не дать ему уйти живым, о том, чтобы она свернула ему шею или лучше сделала с ним то, что он сделал с одной из целительниц Ордена Феникса.       В горле противно жгло. Почему в голове проносились грёбаные эпизоды, которые она никогда не проживала? Почему она отчётливо видела зажатую в руке палочку, быстро перерезающую горло? Почему видела, как голова с тёмными волосами отделяется от тела и с глухим звуком ударяется о землю? Чёрт… Почему картинки в голове настолько реалистичные, настолько живые, что заставляли в горле стынуть невообразимых размеров ком ярости, боли и ненависти, вынуждая его мучительно медленно скатываться вниз по глотке, царапая её, раздражая слизистую? Все голоса, все слова о жестокости Малфоя смешивались воедино, создавая однородную гнилую субстанцию, которую мозг наполнял очередной порцией презрения. Хотелось вырвать всё это из груди и швырнуть куда–нибудь далеко, чтобы не думать, чтобы воображение не подкидывало новых эпизодов.       Гермиона сжала ткань своего пальто, делая бессмысленный глубокий вдох, чтобы расслабиться. Не помогло. Она и не думала, что это поможет — сделала это просто так, на всякий случай, чтобы позже можно было оправдаться перед собой, убедить саму себя в том, что она попыталась расслабиться, но увы… Рука сама быстро потянулась к сумочке.       Она продержалась. Не ожидала от себя, что вообще сможет, но сдержалась перед Малфоем. Это было уже что-то. Хоть и маленький, но шаг для дальнейшего.       Но от неё требовали большего. Она знала, что вновь переступить через себя не сможет. То, на что она уже согласилась, казалось, было намного выше её сил.       На что-то большее она не пойдёт – слишком мерзко даже представить подобное. Она должна была найти способ убедить Орден действовать иначе, найти другие пути для достижения цели.       На крайний случай она сделает всё, чтобы быть отстранённой от этого задания. Наверняка найдётся кто-нибудь, в ком будет достаточно жертвенности, чтобы замараться об Пожирателя. Кто-нибудь, но не она.