Глава 8.

      Она была всего лишь пешкой в ведении жестокой игры, и, как бы ни пыталась отрицать это — не могла.       Для Ордена пешками были все без исключения. Каждый его шаг — ход в этой игре.       Очередное утреннее столкновение Гермионы с Бруствером лишь укрепило в ней это осознание. Ей стало мерзко, когда вместо простого утреннего приветствия первым же делом он поинтересовался, есть ли у Малфоя причина не истреблять Орден в случае, если всё пойдет не по плану?       Она промолчала, но почувствовала, как внутри неё что-то надломилось после услышанного вопроса. Сколько бы она ни старалась ради благополучия Ордена, какие жертвы бы ей ни пришлось принести ради него, она навсегда останется лишь тем, что в данный момент в ней хотели бы видеть.       Когда-то её хотели видеть генералом армии, составлявшей стратегические планы и ведшей людей под своим командованием. Тогда её восхваляли за победы и многочисленные выполненные задания.       Сейчас, словно по щелчку пальцев, её роль круто поменялась. Больше Орден не желал видеть в её лице отважного воина, сейчас им нужна была шлюха, что легла бы под того, кто убивал и, несомненно, продолжает убивать близких ей людей.       Кем они её увидят завтра? И под кого ещё захотят подложить? Может, под Теодора?       Маловероятно. Нотт — тоже всего лишь пешка. Да, он полезен своими знаниями, но не обладает той властью, доступом и ресурсами, что посчитали бы необходимым, чтобы принести в жертву тело одного из своих лучших генералов, для его удержания. Его позиция ясна — для него важно то, как сложится судьба его отца.       Другое дело — Малфой. Он является стратегическим активом, ради которого не жаль принести в жертву этого самого «одного из самых лучших генералов», ведь Малфой — генерал армии Волдеморта, контролирующий финансы и войска. Именно его ценность и потенциальная опасность значимы настолько, что Орден считает оправданным пойти на любые меры, включая проституирование своей собственной героини с целью контроля над ним.       Самое ужасное заключалось в том, что ни один из них не спросил её мнения об этом. Все знали о её отношении к нему, но ни один из членов Ордена даже не попытался поговорить с ней об этом. Её жертвенность воспринималась как должное.       Работать с ним она согласилась, быть его шлюхой — нет, но её мнение не интересовало никого.       Орден, несомненно, ценит её. Ценит как оружие, высокоэффективный инструмент исполнения воли руководства и ведения войны. Её ценят как солдата, готового на всё ради своих идей, а значит, и идей своего начальства.       Но не более того. Никого никогда не интересовало и не будет интересовать то, что она является человеком, который тоже испытывает чувства. Зная о её чувствах, её, вместо того, чтобы отстранить именно от этого задания, просто-напросто бросили в самое пекло — бросили во вражескую пасть.       Она и сама знала, что сильно изменилась за годы ведения войны. Если раньше, ещё всего несколько лет назад, между чтением фолиантов по истории, научных книг и книг по изучению заклинаний и зелий она прерывалась и тайком читала какие-то дешёвые любовные романы, наполненные тошнотворной романтикой и нежностью во всех её проявлениях, то сейчас же она даже не помнила, когда держала в руках хоть какую-нибудь книгу, что не была бы связанной с изучением тактик и стратегий ведения войны.       Прежняя она, некогда мечтавшая о справедливости в мире, любви, работе в Министерстве и прочих вещах, которые на сегодняшний день кажутся несусветной чушью, никогда не узнала бы настоящую себя — жестокую, наполненную ненавистью, презрением и нестерпимым желанием убивать тех, кто причинил ей боль.       Прежняя она твердила бы о том, что любой конфликт имеет место быть решённым цивилизованно — без споров, ругани и уж тем более, не дай Мерлин, рукоприкладства. Настоящая она не просто убьёт того, кто причинит ей боль, для начала она будет наслаждаться упоительными страданиями… Малфоя, причинившего ей страдания.       Из всего этого Гермиона могла сделать лишь один до тривиальности простой вывод: прежняя она была глупой эгоисткой, видевшей мир в розовом цвете, поэтому настоящая она благодарна небесам, по крайней мере, за то, что она познала жестокость бытия, а значит, сможет выжить в беспощадном для людей из первой категории мире.       Кто же среди них остался хорошим? Может быть, только Гарри? Он никогда не отличался излишней жестокостью и уж тем более садизмом. На его плечах всегда лежал и лежит огромный груз ответственности, и он изо всех сил старается не сорваться, и, чёрт возьми, у него и вправду это неплохо выходит.       Что насчёт неё самой?       Добро и зло окончательно потеряли для неё смысл ещё год назад, да и не существует абсолютного добра и беспробудного зла. Есть что-то среднее между ними, но, скорее всего, она не может отнести себя даже к этой самой «моральной середине».       Хорошей называть себя она не могла, да и не стремилась никогда. Она на стороне добра, но на этом всё. Её интересует лишь благополучие близких ей людей, а на остальное — плевать. К добру она не стремилась, её цель не отлична от цели Ордена — победа, и даже тот факт, что она сражалась на стороне света, не мог отменить того, что её душа погрузилась в ту тьму, с которой все они боролись.       Утверждать о том, что у неё не было выбора, и в мире, где нет места невинности, даже самые светлые люди уродуются насилием до той степени, пока не станут отражением своих врагов, не может быть иначе, она не могла. Гарри не такой. Рон не такой. Джинни сломлена, но не озлоблена.       Она тяжело сглотнула, прежде чем мысленно произнести о том, что Фелиция не была такой. Пару раз Грейнджер даже сравнила её с лучиком света среди всего отряда. А теперь… Это ощущалось личным поражением Гермионы: она проиграла — потеряла ту, за кого несла ответственность. В очередной раз проиграла самой смерти.       — Нам долго ждать? — подошедшая Лана коснулась локтя Грейнджер, видя её задумчивый взгляд, устремлённый куда-то вдаль.       О, как бы она удивилась, если бы узнала, что они отправятся только тогда, когда дождутся чёртова Пожирателя смерти.       Кстати говоря, как оказалось, особой пунктуальностью он не отличался, ведь должен был прибыть ещё семь минут назад. Гермиона была бы рада отправиться в этот путь без него, но не могла.       — Говорят, женщина на корабле к большой беде, — позади неё послышался мужской голос.       Обернувшись, она увидела стоящего в расслабленной позе брюнета с серыми глазами и чёрной маской, натянутой на половину лица.       Ей не нужно было ничего уточнять, не требовалось ни о чём спрашивать — она просто знала, что это Малфой. Узнала по его тону, по расслабленности, по его голосу. Он стал для неё словно самой желаемой целью для маньяка, поэтому она узнала бы его из тысячи других.       — Ты опаздываешь, — холодно произнесла она, а после подошла ближе, чтобы всунуть в его ладонь аппарационный камень. — Вставай в круг, все ждут только тебя.

***

      Трансгрессия выкинула их на песчаное побережье. На почти совсем безлюдное, исключением служили разве что люди Ордена.       Гермиона, сощурив взгляд, молча наблюдала за тем, как Малфой неторопливо вышагивал по песку, как он опустился сесть на него и начал перебирать песчинки, утекающие сквозь пальцы.       Вид его, расслабленно сидящего, погружённого в какие-то свои мысли, бы непременно её разозлил, если бы она заранее не позаботилась о своём душевном состоянии, уже приняв порцию успокоительного зелья и взяв ещё часть с собой.       Переведя взгляд на горизонт, наблюдая за восходящим солнцем, она всё же тоже смогла наконец расслабиться.       Ей задали вопрос о том, кто это присоединился к ним, и почему он не разговаривает ни с кем, кроме неё, уже дважды, и самым правдоподобным ответом, до которого она додумалась, было объявить о том, что, по приказу руководства, к ним присоединился рядовой из Северного штаба.       Когда Малфоя не было рядом, она, чтобы обезопасить его самого и чуть потешить себя, всё же добавила о том, что к этому солдату лучше не подходить, ведь он не говорит ни с кем по причине своей явной умственной отсталости, а чтобы уж обеспечить ему полную безопасность, она вскользь упомянула, что у него бывает возникновение неконтролируемых вспышек ярости, сопровождающихся неадекватным поведением.       Она не была уверена в том, что это не было правдой, поэтому никто не смог бы утверждать о том, что она солгала.       А то, как её люди и вправду начали от него шарахаться, заставило её довольно улыбнуться.       — Скажи, Грейнджер, у тебя всегда такое выражение лица? — голос Малфоя прозвучал совсем близко.       Она почувствовала острую необходимость в том, чтобы прикоснуться к древку волшебной палочки и ещё раз убедиться в том, что она на месте.       Она не обернулась, и теперь её взгляд наконец остановился на небольшом кораблике, что был предоставлен для них Орденом.       — Только когда ты рядом, — с абсолютной невозмутимостью ответила она.       — Тогда хочу предостеречь тебя от морщин, ведь я рядом буду ещё очень долго.       — А я надеюсь ещё долго выглядеть молодо, — её губы дрогнули в лёгкой улыбке, — дилемма, выходит, но ты вполне можешь мне помочь с этим.       Интересно, будет ли выглядеть несчастным случаем, если совершенно случайным образом Малфой посреди ночи выползет со своей каюты, окажется совершенно один посреди палубы и, по абсолютно случайному стечению обстоятельств, неожиданно, по своей неуклюжести, выпадет за борт?       Картина будет выглядеть поистине впечатляющей, если вдобавок ко всему этому под водой будет обитать какая-то доселе не изученная прожорливая морская дрянь, что не станет брезговать лакомиться его гнилыми костями.       Почему нет? Разве же ей запрещено просто помечтать об этом?       Это вполне себе походило бы на правду, ведь об этих местах ходило слишком много легенд, и та сказка о душах мертвецов из всего разнообразия казалась самой безобидной из тех, что можно было бы услышать.       После слов Ланы о том, что всё готово, направляясь к судну, Грейнджер поймала себя на мысли, что высчитывала временной интервал между шагами Малфоя. Вышагивала в надежде не услышать следующий шаг, а, обернувшись, увидеть, как он будет, лёжа на песке, корчиться от боли и биться в предсмертных конвульсиях.       Причиной этому могло бы быть совершенно разное: чистое совпадение, израсходование Пожирателем смерти своего жизненного запаса удачливости, решение Волдеморта, догадка кого-то из Ордена об истинной сущности внезапно появившегося рядового, просто ошибка. Неважно. Будь это в её силах, она вознаградила бы того, кто сделал это.       Если бы он не был так нужен Ордену… Она бы с удовольствием взяла бы это в свои руки.       Она чуть запрокинула голову, чтобы разглядеть корабль целиком — от мачты до видимой для неё части днища.       — Он не выглядит внушающим доверие своей надёжностью, — без эмоций произнесла она. — Эта морская посудина же не пойдёт ко дну, как только кто-нибудь из нас залезет на него?       Карл, стоящий по левую сторону от неё, почесал затылок, чуть заметно прищурившись.       — Проверим? — его тон прозвучал настолько глупо, что Грейнджер даже на мгновение усомнилась в том, что приняла решение брать его с собой.       Лана хмыкнула себе под нос, и Гермиона затылком ощутила приблизившегося Пожирателя смерти. Кажется, на него у неё выработалась острая аллергическая реакция, и его присутствие она почувствовала бы за версту.       Она старалась не смотреть на него, когда он, чуть отпихнув Лану в сторону, поравнялся с ней, встав справа.       — Дамы вперёд, — с улыбкой произнёс Малфой, делая шаг в сторону, чтобы пропустить девушку первой.       Ей бы не помешал медный таз, чтобы высвободить наружу ту тошноту, что подкатила к её горлу, когда до её слуха донёсся его голос. Слишком мерзкий для восприятия её периферическим слуховым анализатором.       — Геройство у вас, как я вижу, не в чести, — съязвила она.       — Ты же здесь главная.       — О нет, будь я здесь главной… — она поняла, что самое время замолчать и не гневить судьбу.       Как бы сильно ей ни хотелось произнести вслух то, что будь главной она — его не было бы в живых, она была ещё в состоянии более или менее здраво соображать, чтобы понять, что и терпение чёртова Малфоя имеет предел. Это не источник, зачарованный на неиссякаемость, у него не выработан достаточный иммунитет, чтобы игнорировать всё это.       Ради Ордена она потерпит. Ради будущего магического и немагического сообщества она потерпит. Ради Гарри она промолчит и будет делать вид, что переносит хотя бы его присутствие рядом.

***

      Ветер почти ласково трепал волосы Гермионы, пока она стояла на палубе корабля, вглядываясь в бескрайнюю водную гладь.       Небесное полотно было нежно-голубым, безоблачным. Воздух был свежим и прохладным, наполненным запахом соли. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь запечатлеть спокойствие. Его ей в последние годы так не хватало. Она и забыла, каково это — на пару минут забыть о войне и обо всём, что с ней связано.       Слишком непривычно для неё, но сейчас ей не хотелось думать даже о пачке сигарет, мирно ждущей своего часа.       — Так тихо, — справа от неё раздался размеренный голос Невилла Лонгботтома.       Она улыбнулась, вглядываясь в горизонт.       Действительно. Тихо. Их корабль быстро направлялся вперёд, направляемый чарами, которые накладывались на все корабли. Обычное судно, не наделённое магическими свойствами, никогда не плыло с подобной скоростью. Разве что, может быть, в магловском мире подобную скорость могли развивать лодки, имеющие мотор, но едва ли.       — В последний раз я чувствовал спокойствие год назад, — откровенно проговорил он, равняясь с ней. — А тебя и вовсе, кажется, никогда не видел такой расслабленной.       Она поджала губы. Куда уж ей думать о спокойствии, когда к ней приставлен мерзкий Пожиратель, жизнь которого она должна охранять, словно собака на цепи?       А Невилл… он был и остаётся её другом, а за последнее время они сильно сблизились, хотя, после смерти Полумны он замкнулся от всех окружающих.       Лавгуд также стала одной из подруг Грейнджер, но это произошло слишком поздно. В Хогвартсе Гермиона не могла называть когтевранку одной из своих подруг, и даже после школы они не слишком часто пересекались, редко перебрасывались парой фраз даже с учётом того, что Полумна жила в одной комнате с Гермионой и Брианой, и даже после её смерти на её место никто не подселялся, а кровать так и осталась принадлежать ей, став неприкасаемой.       Дружить с кем-то на войне было тяжело. Главной причиной этому было то, что каждый человек смертен, а самое худшее, что смертен внезапно.       С того дня, как Грейнджер и Лавгуд стали близко общаться, прошло чуть более двух месяцев. Потом Полумну убили.       Бывшая когтевранка, в отличие от Гермионы, всегда была ярой сторонницей «доброты, чистоты и милосердия». Она всегда придерживалась идей, гласящих о том, что каждый человек достоин жить, достоин прощения и милосердия. Насколько же глупо сейчас это звучало.       Луна никогда не была убийцей. Она не лишила жизни ни одного вражеского солдата. С началом войны пути Гермионы и Полумны разошлись.       Гермиона вступила в армию сопротивления, участвовала сначала в заданиях, а после и в полномасштабных сражениях. Она калечила, убивала, пытала, оттачивала свои навыки, закаляла волю и разум. Со временем она стала беспощадной к врагам, стирая в себе следы той наивной девочки, что жила раньше где-то внутри, что когда-то верила в справедливость, верила в лучшее. Она стала сильнее, получила многое, о чём может мечтать солдат.       Полумна сначала занималась делами штаба, а после была принята в ряды целительниц. Стоило отдать должное, Луна творила настоящие чудеса, занимаясь изготовлением зелий и даже созданием новых. Впервые Гермиона заметила, как Лавгуд, находясь в эпицентре событий, пыталась спасти жизни не только людей Ордена, но и пыталась облегчить мучения умирающих Пожирателей смерти около двух лет назад. В тот момент Грейнджер испытала настоящую ярость, но только бывшую когтевранку это ничуть не смутило.       В тот вечер, когда Гермиона спросила об этом прямо, Полумна лишь ответила, что каждый человек достоин получить милосердие, достоин получить сострадание, и наплела ещё кучу разной глупости о доброте и любви к ближнему. Её даже ничуть не обидело то, что Грейнджер открыто рассмеялась ей в лицо и даже намекнула на то, что, находясь рядом с больными, она и сама становится похожей на них.       Взгляды девушек были кардинально различны, но тем не менее, ввиду зачастившихся встреч, они всё же начали общаться ближе, и Гермиона даже пыталась понять Полумну.       Днём она слушала сказки Лавгуд о важности быть добрым, милостивым к врачам и проявлять сострадание, а ночью Гермиона не гнушалась пытать Пожирателей смерти в подвале Ордена.       Что ж поделать? Несмотря на то, что между ними начинала зарождаться дружба, девушки были и оставались слишком разными.       Комично, но Полумну убил один из тех Пожирателей смерти, которого она пыталась спасти наравне с людьми Ордена, ведь она была убеждена, что каждый человек где-то глубоко внутри хороший и добрый. Луну убила её по-детски наивная доброта, ведь она не делила мир на хороших и плохих, считая, что на самом деле хорошие все.       Почестей на её похоронах не было даже минимальных. До руководства штаба каким-то образом дошла информация о том, что их целительница облегчала страдания вражеских солдат и была убита в процессе проявления своей «исключительной человечности».       Для неё не был изготовлен даже гроб. Девушку просто зарыли в землю, жёстко ограничив круг лиц, которым было позволено находиться на похоронах.       Там был Гарри, была Гермиона, был Эрни и была Мелисса. Остальных не допустили. Лонгботтома и вовсе сослали на дальнее задание, ведь руководство было осведомлено об их отношениях с ныне покойной девушкой.       Грейнджер не была в курсе всего, не интересовалась этим, по крайней мере, из-за того, что банально не имела в запасе лишнего времени, но при жизни Лавгуд часто упоминала о том, насколько хорошим был Невилл. Она всегда отзывалась о нём с небывалой нежностью и теплотой, смущаясь и краснея от этого.       Смерть Полумны убила Невилла. От него, казалось, не осталось ничего, и если бы ему было позволено находиться на её похоронах, он предпочёл бы быть закопанным рядом.       Софи и Софиан, будучи переведёнными в штаб совсем недавно, понятия не имели о том, что происходило и продолжало происходить в его жизни. Его замкнутость для них казалась признаком чудаковатости и странности, что они считали достаточным основанием для того, чтобы им было позволено посмеиваться над ним.       Невилл запретил кому-либо даже упоминать о случившемся. Ему было плевать на разговоры, а любое упоминание Луны для него было сродни ножевым ударам. Казалось, он так и не смог отпустить её, а ей, ровно так же, как и всем остальным, было запрещено вообще упоминать её имя. Руководство Ордена расценивало безграничную любовь девушки к окружающим предательством. Ей едва ли не приписывали измену, и, как выразился один из высших генералов, она была похоронена так, как полагается всем предателям — в яме, без гроба и надгробия — на безымянной могиле, как могли бы похоронить умершую дворняжку.       Он же изначально на общем собрании выступал с тем, чтобы и вовсе не организовывать ей никаких похорон, обосновывая это тем, что предатели не заслуживают этого, и если бы не вмешательство Грюма, так оно и было бы.       Кто бы мог подозревать, что взгляды Полумны приведут её к подобному концу?       В Гермионе укоренялась лишь одна мысль — наивным и добрым в этом мире не выжить.       — Говорят, если разгадать страшную тайну, то есть риск, что жить останется недолго, — тихо произнесла она и повернулась в сторону Невилла. — Но ведь в этом мире нужно рисковать, правда?       Лонгботтом приоткрыл рот. Его глаза наполнились настороженностью, но прежде, чем он успел что-то спросить, Грейнджер попыталась улыбнуться и указала на его карман.       — Твой блокнот, — пояснила она. — Ты не расстаёшься с ним уже много месяцев.       Он поджал губы, попытался улыбнуться и тяжело вздохнул, прикасаясь к нему кончиками пальцев, словно пытаясь удостовериться, что он всё ещё тут, на месте, лежит в кармане, как и должен.       — Я так и не поблагодарил тебя за прошлый раз, — тихо произнёс он. — Спасибо, что не дала прочесть его Бондам.       Она мягко улыбнулась, прикасаясь к руке Лонгботтома, показывая всем своим видом, что всё в порядке.       — Я думаю, их нужно ставить на место, — она ухмыльнулась. — И если ты будешь делать это, я всецело буду на твоей стороне, ведь для этого и нужны друзья, правда?       Его щёки порозовели от смущения. Грейнджер показалось это милым, ведь обычно в последнее время Невилл ходил с неизменным выражением лица — полной отстранённостью.       — Когда мне было плохо, — начал он, — Луна говорила со мной, выслушивала, и тогда мне становилось легче, но потом… когда её не стало… в общем… — он чуть замялся, а после вытащил из кармана маленький потёртый и местами разорванный блокнотик и протянул его подруге.       Аккуратно перехватив его, Гермиона медленно пролистала несколько страниц. Некоторые листы были когда-то давно размокшими, словно на них пролилась вода или что-то наподобие этого, отчего некоторые исписанные корявым почерком строчки смазались и плыли.       Её улыбка быстро сползла с лица, когда взгляд зацепился за несколько строчек, выведенных тремя месяцами ранее:

      «Моя дорогая Луни, невозможно описать словами то, насколько мне тебя не хватает, знаю, это прозвучит так глупо, но мне кажется, что ты сможешь когда-нибудь прочесть это, что ты рядом, и мне стоит лишь пройти в соседнюю комнату, чтобы увидеть тебя. Я чувствую твоё присутствие, порой мне кажется, что я слышу твой смех. Ты говорила, что Санта исполняет самые заветные желания, но ты солгала мне, ведь мы с тобой всё ещё не встретились. Порой я думаю о произошедшем, и мне…»

      Она не могла читать это. Боль от прочтения была на физическом уровне. Не поднимая взгляда, девушка пролистала ещё пару страниц, останавливаясь на очередных строчках.

«Он снова говорил это. Снова винил тебя, моя дорогая Луни. Когда я вмешался, меня выгнали из кабинета. Сегодня вечером Грюм вызывал меня к себе. Я должен буду присутствовать в его кабинете уже через четыре часа. Я знаю Аластора, он не станет пытаться очернять твоё имя передо мной, ведь он тоже считал тебя слишком светлой и чистой для этого мира. Я не могу лишь понять, за что жизнь оказалась так несправедлива? На моём счету куда больше страшных деяний, но она забрала тебя — самого невинного человека из всех, кого мне доводилось повстречать…»

      Грейнджер пролистала ещё несколько страниц. На одной из них на мокром листе простым карандашом был выведен портрет Полумны. Ещё несколько текстовых отрывков начинались с одних и тех же слов: «Моя дорогая Луни…»

«Ты и представить не можешь, каково это — просыпаться и засыпать с мыслью о том, что тебя нет и никогда не будет рядом, Луни. Для чего я открываю глаза каждое утро? Для чего я живу, если в моей жизни нет смысла? Я не могу ни с кем говорить об этом, но никогда не смогу перестать винить себя в том, что тебя больше нет. Меня не было рядом, чтобы защитить тебя. Когда закончится война, я надеюсь, что наша встреча обязательно произойдёт. Помнишь, ты говорила мне о тех странных туфлях, которые ты хотела надеть на наше первое настоящее свидание в кафе? Я надеюсь, что когда мы увидимся в следующий раз, ты обязательно будешь в них, и я наконец-то смогу узнать, как они выглядят, а пока я могу лишь молить небеса о том, чтобы наша встреча произошла как можно быстрее, ведь я знаю, что ты заждалась меня там».

      — Это… — прошептала Гермиона, прикрывая блокнот. — Ты пишешь ей?       Лонгботтом опустил взгляд.       — Я знаю, это так глупо, и она никогда не прочтёт ни одной из строк, но так мне кажется, будто она может меня услышать, будто я могу говорить с ней. Ей нравилось, когда я при жизни называл её Луни.

***

      От воды веяло холодом. Туман, поднимающийся ввысь, окутывал горизонт, размывая путь перед глазами.       Холодный, пронизывающий ветер, словно ледяной клинок, резал воздух, заставляя людей, находящихся на палубе, плотнее кутаться в их одежды.       Здесь магия сильно слабла, и наложить даже элементарные согревающие чары было почти невозможным. Они просто-напросто не согревали даже одного человека. О подобных нюансах никто не был предупреждён, и Гермиона, слыша недовольство людей из своей группы, сдерживала себя от того, чтобы обвинить во всём Малфоя, не поведавшего обо всех тонкостях.       Напряжение, которое поглотило всех, было почти осязаемым. И нет, дело было не только в том, насколько сильно люди были недовольны тем, что здесь было холодно, ведь большая часть команды сосредоточилась в трюме, спасаясь от холода, хотя и ввиду совсем небольшого размера корабля, места категорически не хватало, отчего Грейнджер решила проявить хвалёное благородство, присущее всем ученикам её факультета, и уступить свою крохотную каюту Лане, обосновывая своё решение тем, что этой ночью ей не до сна.       Отчасти так оно и было, ведь присутствие загадочного рядового из среднего штаба, который не снимал с лица маски и не был намерен знакомиться или просто говорить с кем-то из группы, смотря на них свысока, вызывало истинное беспокойство не только у них, но и у самой Гермионы. Она уже успела уловить всеобщее напряжение и перешёптывания.       С одной стороны, она была бы рада, если бы Малфою кто-нибудь навредил, но ровно до того момента, пока она, начиная мыслить здраво, не понимала, что, во-первых, Ордену не выжить без него, а во-вторых, Малфой был под её ответственностью, и ответ за его смерть пришлось бы нести ей. Она держала Малфоя подле себя, хотя её здравый рассудок мутнел с каждой проведённой рядом с ним секундой.       Может, если бы она вновь начала анализировать происходящее, вместо того чтобы жаться от холода, она рискнула бы пожертвовать всем, включая и свою жизнь, чтобы лишить его жизни.       Говорят, что нельзя ненавидеть человека настолько сильно, что за его смерть можно было бы пожертвовать судьбой целого мира. Она была в корне не согласна с этим.       В определённые моменты она ловила себя на мысли, что наплевала бы на всё, лишь бы стереть любые следы его существования с лица земли, но эти мысли нагружали её ровно до того момента, пока она не заставляла себя вспомнить, что у неё всё ещё есть то, ради чего мир должен существовать.       Лишь это было гарантией того, что она не убьёт его раньше времени.       Джеральд Купер недовольно буркнул себе под нос что-то о «чертовски собачьем холоде» и принялся пытаться согреть свои ладони горячим дыханием, одновременно наблюдая за скрытым дымкой тумана горизонтом.       Все они не позаботились о самом главном — о том, чтобы не замёрзнуть, наивно полагаясь на действие магии.       Грейнджер то и дело кидала редкие презрительные взгляды в сторону Малфоя, который, по её мнению, выглядел слишком расслабленным. Она ожидала, что он будет овеян страхом, находясь в столь опасной близости к целой группе вражеских солдат. Более того, ей хотелось, чтобы это было именно так, но… но он не оправдал её ожиданий, как жаль.       — Чёрт, мы скоро? — неожиданно выпалила она, обнимая себя руками. Здесь было слишком холодно, и сам только факт этого раздражал до безумия. — Такими темпами мы замёрзнем раньше, чем доберёмся до этого грёбаного сорняка!       — Используй согревающие чары, Грейнджер, — ухмыльнулся Малфой, тут же получая в ответ презрительный взгляд.       Как будто он не знал о том, насколько непредсказуемо вела себя магия в пределах этой чёртовой территории.       — Думаешь, без тебя бы я до этого не додумалась?       Её глаза округлились, когда он, спешно расстегнув и сняв с себя, протянул в её сторону свой чёрный китель.       Долю секунды, когда элемент одежды оказался перед её лицом, она понятия не имела, как должна была реагировать на эту неожиданность.       — Я к этой гадости даже не прикоснусь, — с отвращением выдавила она, сориентировавшись. — Уж лучше я замёрзну насмерть, чем надену что-то, что носил подобный тебе.       — Уверяю тебя, это произойдёт совсем скоро, — лишь оскалился Малфой, натягивая свой китель обратно.       — Решил внезапно заделаться добреньким? — она понизила голос. — Или боишься находиться среди нас и пытаешься меня подкупить своей тряпкой в обмен на защиту в случае чего непредвиденного тобой?       — Всё куда проще, — широко улыбнулся он. — В отличие от некоторых, меня с детства обучали таким вещам, как вежливость и воспитанность, и будь на твоём месте даже жалкая бродяжка… — его клыки опасно сверкнули в лунном свете. — Хотя… буду откровенным, особой разницы между вами я не вижу.       Он обратил внимание, как она пробормотала что-то совсем невнятное себе под нос, но примерное представление о её словах он имел.       Нельзя было не признать, что наблюдать за тем, как горделивая бывшая представительница факультета Гриффиндор обнимала себя руками в попытке согреться, пыталась сохранить тепло, продолжая дышать в ладони, одновременно растирая их между собой, да и в общем делала всё возможное, но только не принимала с его стороны китель, было по меньшей мере забавно.       Ему было интересно, сколько ещё она сможет продержаться, и что наступит раньше: её смерть от переохлаждения или переступление через гордость и принятие того, что любезнейшим образом предложил враг?       Водная гладь под туманом казалась бездонной и таинственной. Волны, словно призрачные тени, скользили по поверхности, нарушая её зеркальную гладкость. Ледяной ветер, проникая сквозь одежду, заставлял девушку сильнее дрожать от холода.       Ну уж нет. Она никогда не примет подачку со стороны врага, предпочтёт превратиться в ледяную статую, нежели испытать на себе подобное унижение.       Он понятия не имел, насколько сильно она его ненавидела.       Что ж, в ближайшем будущем она продемонстрирует ему это.       Оторвавшись от разглядывания досок, девушка внезапно подняла взгляд сначала на Малфоя, а после начала озираться по сторонам, словно в поисках чего-то.       — Ты слышишь? — уже совершенно другим тоном произнесла она, но скорее даже не Малфою, а спросила в пустоту. — Голос… шёпоты…       Драко не успел отреагировать, когда она вскочила на ноги, словно позабыв о том, что ещё совсем недавно мучилась от холода настолько, что, казалось, умирала от него.       — Элис? — послышался голос одного из солдат Ордена. Его звали Марк. — Элис! Элис, милая, что ты там делаешь?       Бросив короткий взгляд на Малфоя, Гермиона рванулась в сторону Марка, уже перебравшемуся к борту корабля, что-то рассматривая в воде, не переставая выкрикивать имя какой-то Элис.       Для того, чтобы понять, о какой Элис шла речь, Грейнджер посмотрела вниз — в воду, а уже через секунду, ужаснувшись чему-то, резко отпрянула от борта, сделала несколько огромных шагов назад, идя неразборчиво, едва ли не падая. Её спина упёрлась в мачту, а ладонь скользнула к воротнику формы, пытаясь расстегнуть на нём пару пуговиц.       Карие глаза пылали поистине животным страхом, и Малфой поймал себя на мысли, что вообще в первый раз в своей жизни видел в глазах этой несносной ведьмы даже намёк на подобного рода страх. Он не узнавал её.       Мысли о поведении Грейнджер, о которой он думал уже на протяжении не меньше десяти минут, наконец начали медленно развеиваться, и он только сейчас осознал, что и сам слышал какой-то тихий, почти неразборчивый шёпот.       Нет.       Это были неразборчивые шёпоты множества голосов.       Трясущаяся рука девушки указала куда-то в сторону, и, не став расспрашивать, Пожиратель двинулся к борту корабля, и, едва заглянув вниз, он замер.       По воде в десятках, а может в сотнях маленьких деревянных шлюпках плыло по меньшей мере сотни призраков.       — Их сотни, — послышался голос справа. — Тысячи.       Дыхание Малфоя замерло.       Гермиона рванулась обратно к борту, встала на носочки, пытаясь разглядеть множество по большей мере незнакомых ей лиц.       Некоторые, плывущие в лодках, выглядели поистине устрашающими. У части людей было почти не разобрать лиц от множества ссадин и порезов. У одного из призраков отсутствовал нос, и вместо него на этом месте было кровавое месиво с так и не запёкшейся кровью.       На крики Марка из каюты сбежалась остальная часть группы, и, увидев происходящее, люди начали что-то громко восклицать и расспрашивать о том, что, мать его, здесь происходит?       Гермиона поджала губы, когда в одной из лодок проплыл мужчина в форме Пожирателя смерти. У него отсутствовала голова. Полностью.       — Место, где плывут призраки мёртвых, — с ужасом констатировала Лана. — О, Господи…       Разобрать лица было сложно. Почти все казались Гермионе незнакомыми. Исключением было лишь несколько. Они принадлежали с особой жестокостью убитым ею Пожирателям смерти. Их лица она не забудет никогда.       Всё то, что она считала сказками об этом месте, оказалось истиной. Ужасающей. Такой, от которой в жилах стынула кровь. Все эти люди, что не были окончательно изуродованными, выглядели почти что живыми, но цвет их фигур и это самое едва заметное свечение в расплывчатом тумане, который словно пытался задушить и навеять ещё больше жути, выдавал их истинную суть.       Она почти не могла разобрать разговоров своих людей. Их заглушали шёпоты.       Взглянув в сторону Малфоя, стоящего, оперев руки в дерево, она видела лишь холод. Неизвестно, была это маска или ему в действительности было наплевать. Она не знала, какие из душ мертвецов принадлежали ему — кого среди убитых он знал или убил сам, но его реакция ей казалась жуткой.       Переведя взгляд в угол, она увидела жмущегося спиной к краю, вцепившегося пальцами в волосы и сидящего, уткнув лицо в согнутые колени, Невилла Лонгботтома. Он раскачивался взад-вперёд, не переставая что-то шептать.       Рванув к нему, Гермиона упала на колени перед ним, пытаясь привести его в чувства, и лишь когда он поднял раскрасневшееся лицо, она увидела его опухшие от слёз зелёные глаза.       — Полумна… моя Полумна… — словно в бреду, не переставал повторять он. — Моя Полумна среди них… я видел… она звала меня.       Какого чёрта…       Глаза Гермионы расширились от смеси ужаса и неверия в происходящее.       — Все! — громко приказала она. — Живо разойтись по своим местам!       Никто не слушал. Никто не слышал. Люди были прикованы к краю. Взгляд Гермионы скользнул к Лане, прикладывавшей все силы для того, чтобы попытаться оттащить от края корабля пытающегося перелезть, чтобы нырнуть в воду, Марка, неустанно твердившего одно-единственное женское имя — Элис.       Быстро добравшись до своих подчинённых, она попыталась силой растолкать их, заставить отойти от края. Малфой молча наблюдал за всем этим, не выражая никаких эмоций. Он был словно каменное изваяние. Безэмоциональное. Бездушное. Мёртвое.       Шёпоты мертвецов сводили с ума.       С силой дёрнув Марка за ткань его формы, она сумела уронить его на пол. Он лежал с округлёнными глазами. Не двигался. Можно было бы решить, что ему просто было больно от удара, но он выглядел как человек, увидевший того, кого давно нет в живых. Он и был этим самым человеком.       — Лана! — приказала она. — Все должны разойтись по своим местам.       Девушка закивала. Из всех на этом корабле она казалась одной из немногих вменяемых.       Грейнджер уже не внимала её приказам и крикам, вновь вернувшись к Лонгботтому.       — Всё это — лишь иллюзии, — встряхнув его за плечи, произнесла она. — Лавгуд не может звать тебя за собой, и ты это знаешь.       Он поднял на неё глаза. Его губы дрожали не то от холода, не то от нахлынувших эмоций.       — Ты не поймёшь этого никогда, — с надломом прошептал он. — Я хочу… хочу к ней… быть с ней.       В её горле образовался ком, который было невозможно проглотить. Она почувствовала, с какой силой её сердце ударяло в корсет рёбер, пытаясь вырваться наружу. Где-то в области груди закололо.       Невилл был одним из немногих людей, кого она действительно любила, кто мог бы её поддержать, кому она могла бы открыться. Он был слишком ценен для неё. Мысль о том, что она может в один момент потерять его, для неё была убийственно-мучительной.       — Нет, — она не узнала своего голоса. — Никакой Полумны здесь нет. Никуда ты не отправишься, а если прямо сейчас ты не выполнишь моего приказа и не отправишься в каюту — я разжалую тебя и отправлю в дисциплинарный отряд, откуда ты не выберешься до окончания войны, ты понял меня?       Он смотрел на неё, не веря в слова, или же всё ещё пребывал в состоянии потрясения от увиденного. Ни один мускул его лица не дрогнул, но глаза так и оставались широко раскрытыми.       — Я спрашиваю, ты понял меня? — почти прокричала она, вцепившись ногтями в его плечи.       Ей пришлось ударить его по лицу, и только после этого Лонгботтом начал приходить в себя. Он заморгал, начал оборачиваться по сторонам, попытался что-то сказать.       — Лана! — прокричала она, подзывая к себе подчинённую. — Живо его и Марка помести в мою каюту и найди им чего-нибудь выпить.       Спустя всего две минуты она наблюдала за тем, как её приказ исполнялся. Вряд ли она справилась бы со всем этим, не будь здесь Ланы Грегори. Чуть больше месяца назад Грюм спрашивал у Грейнджер о том, кто из её людей, по её мнению, мог бы получить повышение. Сейчас Гермиона была убеждена, что больше всех его заслуживала именно она.       — Мерлин… — прошептала она, видя, как девушка с силой запихивает её друга внутрь, проталкивая. — Это жестоко.       — Жёстко, но не жестоко, — среди всей этой вакханалии звуков позади неё послышался ледяной голос.       Она посмотрела на Малфоя с презрением, вложив в свой взгляд вопрос: «Какого чёрта он стоит и даже не думает о том, чтобы помочь ей?». Для чего ещё он находился здесь, если не нёс своим присутствием особой пользы?       Она поджала губы, когда в очередной раз посмотрела на своих подчинённых, которые, вопреки её словам, пытались тянуться к мертвецам, говорили с ними. Кто-то кричал, кто-то шептал что-то невнятное, схватившись за голову, кто-то плакал, кто-то истерил, прося прощения.       Она словно оказалась в лечебнице для душевнобольных.       Поняв, что очередные её попытки оттащить их не увенчаются успехом, она впала в отчаяние. Марк всё ещё кричал и пытался вырваться из рук Ланы, удерживающих его.       Гермиона посмотрела в затянутое туманом тёмное небесное полотно, вцепилась руками в волосы и подавила внутри себя отчаянный крик.       Шагнув вперёд, она вцепилась ногтями в дерево.       Это не может быть правдой.       Не может.       Это бред.              Она зажмурила глаза на несколько секунд. Должно быть, всё это ей виделось. Она сходила с ума. Ей было плохо. Нельзя видеть души мёртвых. Она не верила во все эти бредни.       Папа…       Она не могла дышать. Её сердце замерло. В глазах потемнело. Кровь стыла. Руки тряслись.       — Папа… — шептала она и чувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. — Папа! Папа! Папа! — повторяла она. — Папа, что ты там делаешь?       Ноги не держали. Мысли путались.       Там, в одной из призрачных лодок, плывущих по морской глади, она увидела его. Отца. Её отца. Его фигура то и дело скрывалась за сгустками тумана. Она молилась всем известным ей богам о том, чтобы её подвело зрение, чтоб оказалось, что это лишь игра её разыгравшегося воображения, что всё это ложь.       — Грейнджер…       Она не слышала. Среди тысяч шёпотов её отец молчал, лишь печально смотря в её сторону.       Она только сейчас ощутила на себе чужие руки, тянущие её обратно, на палубу корабля. Она не заметила того, как и сама, последовав примеру некоторых из своих подчинённых, попыталась перелезть и прыгнуть в воду.       Она пыталась оттолкнуть от себя Малфоя, пинала его, попыталась вцепиться в его руку зубами, когда он настойчиво тащил её обратно.       Как он не понимал?       — Он ещё жив! — прокричала она. — Отпусти меня! Живо отпусти меня, Пожирательский ублюдок!       Он жив. Её отец жив. Остальные мертвы, но он — нет. Ей нужно к нему. Нужно его спасти, протянуть ему руку. Он оказался там по случайности. Должно быть, он до смерти напуган происходящим. Она должна ему помочь.       — Папа, прошу… мы тебя вытащим… папа… — кричала она. — Отпусти меня, я должна помочь ему!       Он жив. Она ещё может спасти его. Ей всего лишь нужно перелезть. Она больше не чувствовала ни холод, ни страх, ни сомнения. Только решительность и увеличивающуюся в геометрической прогрессии ненависть к Малфою, который не понимал её, который лез не в своё дело. Насколько же он был туп, раз не мог услышать её и понять, что, в отличие от всех остальных, её отец жив.       Малфой зашипел, когда ногти Гермионы впились в кожу его лица, пытаясь содрать маску. Она кричала что-то невнятное, упорно пытаясь перелезть через борт. Её тело тряслось, красные глаза щипало от наполненных слёз. Она задыхалась и неумолимо не переставала звать своего отца.       — Здесь нет живых! — прокричал он, с силой потянув девушку на себя, падая вместе с ней на деревянный пол.       Девушка пыталась оттолкнуть его, звала отца, билась в истерике.       То, что происходило сейчас, было ясно и без слов. Отец Грейнджер мёртв. Малфой и сам, откровенно говоря, никогда не верил в сказания об ущелье смерти и обо всём том, что могло твориться здесь, небрежно кидая, что всё это сказки, но либо же это были массовые галлюцинации. Он не верил в то, что и вправду мёртвые души усопших отсюда перенаправлялись в царство смерти.       Со всей силы ударив Драко коленом, Гермиона вновь побежала к краю корабля.       Её отец был совсем близко. Он смотрел на неё снизу вверх, и только сейчас она заметила на его голубой рубашке, в области сердца, огромное кровавое пятно.       Она не знала точно, но, кажется, из её груди вырвался крик.       Отец нежно посмотрел на неё, качнул головой. Его тонкие губы зашевелились.       — Не плачь, зайчонок, — тихо произнёс он, и Гермиона заскулила, вновь чувствуя на себе удерживающие руки Драко. — Теперь всё хорошо.       Её зрение мутнело.       — Папа, пожалуйста… — взмолилась она, — не уходи… мы тебя вытащим…       — Грейнджер, — тихо проговорил Малфой у самого её уха. Теперь она отчётливо могла разобрать его голос. — Это не поможет.       Она замерла, не отрывая взгляда от водной глади, и спустя всего несколько секунд призрачная фигура мистера Грейнджера растворилась в тумане вместе с сотнями других миражей.       Лицо девушки стало непроницаемым. Она больше не плакала. Больше не кричала. В её глазах больше не было страха или ярости, оставив место лишь серой пустоте.       Когда она обернулась в сторону Драко и посмотрела в его глаза, он отчётливо смог разобрать шевеление её губ в коротком:

«Ненавижу».