Глава 2

Нийота. Ее зовут Нийота. И это ему тоже нравится, даже очень. * — В космосе нет ориентиров, — говорит ему Пайк во времена большого капремонта «Энтерпрайз», и Джим кивает, особо его не понимая. Но с другой стороны, он не особо понимал и то, что происходило в последние несколько месяцев. Он в основном старался справляться с проблемами, пытаясь выглядеть как можно невозмутимее. В этом капитанстве столько хитрых заморочек. — Так что найди кого-то, кто захочет стать таким ориентиром для тебя. Кого-то, с кем можно поговорить, — Пайк отпивает глоток пива, Джим следует его примеру, спрашивая себя, какая это уже кружка по счету. Четвертая? Может, пятая. Нет, четвертая. — В глубоком космосе одиноко, сынок. И не в том крутом настояще-мужицком смысле. как ты себе сейчас воображаешь. И Джим довольно быстро вдруг понимает, что из всех и каждого — Спока с его бесконечными вопросами что-почему-зачем по любому принятому Джимом решению; Боунса с его зловещими взглядами; Пайка, хлопающего его перед первым полетом по плечу с такой гордостью, будто Джим никогда не сидел перед ним с торчащими из ноздрей салфетками — она единственная, кто действительно осознает, что Джим, блядь, и понятия не имеет, что же он делает. Между принятием решения за доли секунды, когда на кону полное уничтожение твой же родной планеты, и установлением прочных лидерских позиций в однообразии многонедельного варп-полета огромная разница, и хотя Джим не особо любит во всем этом копаться, сложность всех процедур, правил, кодексов, которые он должен не только знать, но и соблюдать, а также огромное количество имен и званий, которые он должен запомнить, вызывают в нем тихий ужас. Он давно этого хотел — корабль, крутой экипаж, назначение на исследования дальнего космоса. Возможно, еще до того, как смог облечь это в слова. Ему просто нужно вспомнить, зачем. И понять, что со всем этим делать. А пока это пугает его до усрачки, к чему он явно не привык, и он вдруг понимает, что излишне усердно пытается это скомпенсировать, флиртуя с хорошенькой блондинкой-старшиной, которая выглядит едва ли на девятнадцать — сраный боже, у него есть его собственная старшина, сраный-сраный боже — устраивая импровизированные увеселительные вылазки и оставляя в корабельном журнале дерзкие и неуместные записи, которые, должно быть, прослушивает кто-то в штабе, и которые, должно быть, выставляют его крутым и безрассудным типом — то есть создавая полную противоположность испытываемому им ужасу. При этом по его спине стекает пот, образуя лужу на пояснице, пока он сидит в этом идиотском, крайне неудобном кресле, гадая, это отчаяние или наркота заставили адмиралтейство попросить его — ну пожалуйста, пожалуйста — стать капитаном флагманского, блядь, корабля. И каким-то образом Ухура знает. Обо всем. Джим не привык к такому. К тому, что посреди смены она без особой причины чуть отворачивается от своей консоли и смотрит на него вот так — любопытно, задумчиво, словно он интересен сам по себе, а не просто досадная помеха, от которой нужно отмахнуться, пока она пытается написать работу о причастиях в прошедшем времени, не просто препятствие, которое нужно обойти по дороге в лабораторию ксенолингвистики. К тому, как внимательно она его слушает на брифингах перед миссиями, с такими темными и серьезными глазами, что ему невольно хочется пригладить форменную рубашку, почти заставляя его забыть, о чем же он говорил. За те годы, что он добивался ее внимания, Джим сделал много такой херни, которой сейчас ему не особо хочется гордиться. И теперь, получив это внимание, он не особо понимает, что ему с этим делать. Что она о нем думает. — Возьми себя в руки, — говорит она, когда они впервые остаются вдвоем. Ее голос ровный и строгий, но при этом не кажется недобрым. — Простите, лейтенант? — переспрашивает он, думая, что, видимо, ослышался, занятый вычислением вероятности катастрофического отказа варп-ядра в первые десять дней его капитанства. Она стоит рядом в турболифте, смотрит вперед и выглядит свежей, собранной и уверенной в себе, и при этом все еще удивительно походит на студентку, которой уже больше не является — как и все они, что в общем-то не совсем… справедливо — под мышкой чинно зажат ПАДД. — Это просто грузоперевозка. Начальство знает, что лучше не поручать нам очень важную миссию в самом начале, да и вообще, наверное, не слишком нам доверяет. Пока. Расслабься. Следующие несколько полетов нужны только для того, чтобы помочь тебе — нам — сориентироваться. Он осторожно смотрит в ответ. — С чего бы мне… я не… волнуюсь. Она чуть сжимает губы — это что, улыбку она пытается скрыть? — Ну ладно, может, немного… обеспокоен, но я… в норме… — И, может, ты уже перестанешь сгрызать себе кутикулу. — Чего?.. — Кожу вокруг ногтей. Ты легко можешь занести инфекцию, которую, конечно, несложно вылечить противовоспалительными инъекциями, но… — она, должно быть, замечает, как он морщится, и добавляет, — да, так я и думала. — А затем, вдогонку, почти запоздало: — Сэр. Она уже покинула турболифт, исчезла задолго до того, как он успевает решить, поблагодарить ли ее или сделать выговор за нарушение субординации. * Спок ему тоже нравится. С самого начала. Неважно, что он хотел вышвырнуть Джима из Академии, и неважно, что Джим говорил насчет него Боунсу на той трибуне позора и любому, готовому его выслушать, на пути к кораблю — конечно, Джим тогда бредил и не особо что-то запомнил, да это и не имеет значения. Немного странно после месяцев мечтаний, предположений и размышлений, кто же тот таинственный незнакомец, с которым Ухура согласилась по-настоящему встречаться, так ничего о нем и не узнав, обнаружить, что он уважает Спока почти так же сильно, как уважает ее. Именно такого ироничного поворота сюжета он вправе ожидать от своей жизни, как и того, что судоверфь решат разместить в их дурацком штате прямо рядом с фермой, которой его семья владеет вот уже шесть поколений, или того, что по результатам школьных поведенческих тестов для определения будущей карьеры ему недвусмысленно рекомендовано идти в Звездный флот. Так что в основном происходящее его забавляет, и он совсем не против смотреть на них вместе на мостике, пока они пашут ноздря в ноздрю, чтобы сделать его корабль лучшим во всем флоте, при этом притворяясь, что не влюблены друг в друга до отвращения. Ну, может, он немного и против, но «Энтерпрайз» такая крутая и сияющая, космос такой огромный и неизведанный, а симпатяжки на звездных базах без ума от бравых и холостых капитанов, а адмиралы дышат ему в шею и все ждут, что он вот-вот облажается. В конце концов, он слишком молод и слишком Джим Кирк, чтобы тратить свои лучшие годы, тоскуя по кому-то, кто даже… Ага. А потом вдруг Спок и Ухура больше не влюблены, и вот тогда все и начинается по-настоящему. * — Что ж. Ветер просто ужасный, планета воняет тушеной капустой. Но деревья вроде красивые, а население кажется не увлекается коллективным пожиранием собственного дерьма. В отличие от тех, кто пытался нас прикончить пару недель назад. Лучшее в участии Боунса в первых контактах в том, что его присутствие абсолютно необязательно. На борту есть и другие врачи, и прочий медперсонал, не говоря уже о том, что Скотти готов в любой момент поднять на борт любого участника высадки, если — когда — дерьмо неминуемо попадет в вентилятор. В любом случае, у Боунса с собой лишь минимальный набор первой помощи, и, когда ситуация обостряется, раненого члена экипажа — ну ладно, да, краснорубашечника, Джим уже над этим работает — всегда в итоге нормально лечат уже на борту. Так что да, нет никакой реальной причины Боунсу участвовать в высадках. Кроме той, что это развлекает Джима. Просто бесконечно. Такие вот мелкие издевательства, вот, наверное, почему люди так любят быть капитанами, уже думает Джим. — Точняк, — хлопает он Боунса по плечу, — и на них куда приятнее посмотреть. — Джим, я тебя умоляю. Давай без идиотских идей. Насколько я знаю, их гениталии устроены по принципу венериной мухоловки. Вообразив себе подобную картинку, Джим морщится. — Это не будет проблемой, потому что они явно используют руки для… Эй! Заехав локтем ему в ребра, Боунс отходит прочь, качая головой и бормоча себе под нос. Джим просто остается стоять, глядя ему вслед, может, отчасти потому, что ребра ужасно болят, но в основном оттого, что это было абсолютно несправедливо. Потому что это правда. У местных странная языковая система из чередования звуков, интонаций и жестов, которые меняют значение вроде бы одинаковых слов, и всегда забавно знать, что небольшое вроде бы смещение большого пальца может превратить приветствие Федерации насчет «мы пришли с миром» в «передайте чесночную соль», или, конечно же, «мы хотим геноцида». Кроме того, любая беседа подразумевает прикосновения. И много. Очень много. Ухура улавливает идею всего за пару минут, пока Джим все еще пытается понять, зачем вождь сжимает его запястье и постоянно касается кончика носа. Универсальный переводчик, конечно же, не слишком помогает. Потому что, будем честны, он вообще, блядь, не слишком полезен. — Нам предложили свое гостеприимство. Думаю, какое-то угощение. Джим поворачивается. Ухура стоит рядом с поднятыми руками, пытаясь защититься от потоков ветра, бросающего волосы ей в глаза. У нее не слишком хорошо выходит. — Нам стоит остаться? Она склоняет вбок голову. — Ну, насколько я могу судить, они не едят дерьмо. — Та миссия вас, ребята, похоже, до чертиков напугала? — улыбается он. — Думаю, главный вопрос в том, почему она не напугала вас, — она искоса смотрит на него. — Капитан. — Да уж. Спасибо, лейтенант. Отличная работа. Пока это, возможно, наш лучший первый контакт. — Честно говоря, планка пока не так уж высока, считая дерьмоедов и ту планету, где их судили за потребление кислорода без разрешения. По крайней мере, пока все живы. Никто не истекает кровью. Чехов очаровывает кучку тинейджеров, Сулу тычет пальцем в «Энтерпрайз», энергично жестикулируя, Спок глубоко погружен в беседу с тремя аборигенами о чем-то несомненно изумительном. Их беседу сопровождает множество… прикосновений. И даже держаний за руки. Джим хмурится. — Думаю, мы все ожидали, что он просто взбесится из-за… ну, ты знаешь. Насчет рук. И попросится обратно на борт уже секунд через десять, — проследив направление его взгляда, Ухура рассматривает Спока. — Неа. Он настоящий полевой исследователь, — у нее абсолютно нейтральное выражение лица. — А разве не так вулканцы целуются? Руками? Или погоди, это у бетазоидов? Она чуть улыбается. — А ты разве не знаешь? Ты же сдавал общую ксенобиологию. — Знаю, конечно, — налетает особенно резкий порыв ветра, и он поднимает руку, чтобы защитить глаза, — но ты напомни. Она вздыхает в ответ, но это больше показное, чем настоящее раздражение, Джим теперь легко может отличить. — Вулканцы. Они целуются вот так, — кто-то другой, наверное, показал бы, прикоснувшись к пальцам Джима своими. Ухура, разумеется, предпочитает так не делать и демонстрирует жест, соединив собственные указательные и средние пальцы. Скользя ими друг по другу. Джим внимательно наблюдает, а затем — когда его мозг снова способен соображать — отводит взгляд от ее пальцев. Пытаясь не спрашивать себя, находит ли она неприятной мысль коснуться его руки. Неважно. Все равно вопрос довольно спорный. — Так как у тебя дела? Насчет… Она отворачивается в другую сторону, глядя на озера и поля, и темно-красные деревья, до крайности похожие на ивы, и Джим не специалист по коммуникации, но несомненно замечает, как внезапно напрягаются ее плечи, и сжимаются губы, и уже не в первый раз спрашивает себя, существует ли в принципе такое понятие как «расстаться друзьями». — Я в порядке. Ему стоило бы оставить все, как есть. — Я знаю, это, наверное, нелегко… со всем этим… Она колеблется, но линия ее спины смягчается. — Они кажутся счастливыми, — она смотрит на Спока, все еще занятого беседой с аборигеном, пока Боунс изо всех сил притворяется беспечным, расхаживая туда-сюда не далее чем в трех метрах от них, — хотя они в этом в жизни не признаются. — Ага, Боунс пытается казаться крутым, но поверь мне, он настолько втрескался в Спока, что это просто отвратительно. Теперь она по-настоящему улыбается, широко и весело, что в последнее время не так уж и часто делала. И это заставляет улыбнуться и его. — На днях за обедом Спок с невозмутимым видом заявил, что у них просто «перепих». У Джима отвисает челюсть. — Он на самом деле так сказал? — Ага. — Господи. Она беззвучно смеется: — Знаю. — От кого он этого нахватался? Ухура пожимает плечами. — От самого Маккоя? Думаю, они треть совместного времени проводят за враньем друг другу, чем на самом деле занимаются остальные две трети. — Звучит правдоподобно, — симпатичный туземец склоняется ближе к Споку и запускает пальцы ему в волосы. Гримаса на лице Боунса становится еще мрачнее, глаза пристально следят за каждым движением. — Я рад, что с тобой все хорошо. Ухура какое-то время молчит, так долго, что он даже удивляется, когда она все же отвечает. — Просто… не получилось. У нас. У меня. Это просто… — Джим смотрит на нее, и она прикусывает нижнюю губу. — Я просто привыкла думать о будущем с… — она заметно сглатывает, — а теперь из этого ничего не вышло, и я сейчас… — ветер прижимает к ее лицу прядь волос. Пожав плечами, Ухура делает глубокий вздох и поднимает руку, чтобы убрать ее. — Не знаю, зачем тебе это говорю. Держу пари, у тебя уж точно нет плана на ближайшие десять лет, да? К нынешнему моменту он уже знает, что не стоит обижаться. Или пытаться намекать, что она рассказывает ему потому, что он спросил, потому что ему не все равно, потому что они друзья. Он все равно не уверен на все сто процентов, что это правда. Но он по крайней мере может дать ей что-то знакомое, когда все остальное вокруг нее меняется и колеблется. — Эй. Если ты думаешь, что адмиралтейство, проводя собеседование на капитанский пост, не спрашивает, где ты видишь себя через десять лет, то подумай еще раз. Она бросает на него взгляд. — Ну и что ты им ответил, где себя видишь? — На их месте. Делая их работу. И лучше, чем они. Хотя бы, говорит он себе, в его силах ее рассмешить. * — Бывают дни, когда кажется, что оно того не стоит. Что для нас всех есть дела получше. Бывают дни, когда они находят множество всяких интересностей, изучают планеты Л-класса и могут убедить тех, кто реально жаждет взорвать чужой мир, передумать. Хотя бы на какое-то время. А еще, еще бывают дни, когда число вернувшихся на корабль слишком мало, дни кошмарной арифметики и бесконечных повторов и разборов всех отданных приказов, дни, заканчивающиеся такими ночами, как эта — когда сидишь, забившись в темный угол, и думаешь, как бы напиться, пока рядом волшебным образом не оказывается кто-то, с кем можно поговорить. Иногда это Спок. Иногда Боунс. Но чаще это она. Они с Джимом не тусуются вместе, не проводят сообща свободное время и не делают что-то еще столь же обыденное. И все же в такие дни она находит его чаще других. Уговаривает его не подавать в отставку. Джим без ложной скромности считает, что уже начал осваиваться с капитанской ролью, но дерьмовых дней не становится меньше, из-за чего он уже думает, что, может, это просто такая дерьмовая работа. — Получше? — Ага. Лучше. — Для кого лучше? Он кивает, потому что это хороший вопрос. — Не знаю. — А чем бы ты еще мог заниматься? — он, конечно же, не смотрит на нее, они, конечно же, оба смотрят на звезды, но в ее голосе искреннее любопытство, а не просто стремление к риторическим вопросам, чтобы доказать идиотизм его заявлений в той тупой снисходительно-софистической манере, что всегда вызывает в нем желание врезать в ответ. — Не знаю. Уверен, что у меня не будет проблем с трудоустройством. Опыт руководства. Хорошие компьютерные навыки. Подумай, сколькими базами данных я мог бы управлять, — он чуть оседает в кресле, устраиваясь удобнее. Ее поза остается непринужденно-элегантной. Она бросает на него взгляд искоса, — я имею в виду, что есть работа, где от меня не потребуется ежедневно посылать людей на возможную смерть. Он старается не слишком скатываться в драму. Те, кто поступает на службу, знают статистику, все знают. Это не вина Джима. И все же, это должна быть чья-то вина. — Если не ты, то кто-то другой так же посылал бы их на возможную смерть. Может, даже с меньшими колебаниями и по менее серьезным причинам. Разве ты не хочешь быть уверенным, что ты здесь для того, чтобы сделать все правильно? А она в таком хороша. Джим не знает, почему даже он этому удивляется. — У тебя когда-нибудь были сомнения? По такому же поводу. Пауза. — Есть в моей работе такая часть… что мне не нравится. Но нет. Не совсем. Я именно этого всегда и хотела. — Быть офицером связи? — В настоящее время. — В настоящее время. — Ну, да. Не навсегда. Он чувствует внутри себя вспышку тревоги. — А что потом? Она сдвигается на сиденье. — От разного зависит. Есть варианты. Он кивает, а затем тщательно формулирует следующий вопрос. — А конечная точка какая? Она чуть колеблется, но не оттого, что не уверена в ответе. У Джима такое впечатление, что она раздумывает, стоит ли делиться с ним. — Командир звездной базы, — спустя долгое время говорит она, заставляя его задуматься. — Серьезно? Ты хочешь быть командиром звездной базы? Она слегка напрягается — возможно, он не уверен. Но нельзя ошибиться в том, что ее пальцы сжимают подушку сиденья. — Знаете, сэр, ношение горчично-желтой формы не означает автоматически, что вы более годны к руководству, чем остальные… — Разумеется. Я совсем не то имел в виду, я просто подумал, что… — Особенно к руководству в областях и подразделениях, в которых вы не имеете или почти не имеете компетенции… — Эй, нет! — он защитным жестом поднимает ладонь к груди, — я совсем не то имел в виду, и я знаю, что половина из нас — просто придурки. Я просто подумал, что ты — офицер связи — захочешь… ну, не знаю. Увидеть больше первых контактов с новыми цивилизациями, к примеру. — О, — ее плечи чуть опускаются. И ее голос чуть… застенчив, что… ага. Наверное, это впервые. — Ну, я думаю… первые контакты — это весело, но они не длятся долго. Ты понимаешь основы планетарного языка, рассказываешь туземцам о Федерации, убеждаешься, что они готовы подписать какие-то соглашения, а затем отбываешь на следующую миссию. А звездные базы… там вместе живут выходцы со всех уголков галактики. По-настоящему, а не на девяносто процентов люди, как в большинстве пространств Федерации. И на большинстве звездных баз кошмарный уровень преступности, потому что ими ужасно плохо управляют, — Джиму это известно, конечно же. Как и всем. Но она сейчас такая оживленная, глаза блестят, руки, чуть раньше стиснутые по бокам, сейчас энергично жестикулируют, и он не хочет ее прерывать, так что лишь молча кивает. — Потому что в их главе стоят эти тупые бывшие кадеты командного направления — без обид — которым приходилось по двадцать раз проходить курсы ксенокультуры, прежде чем наскрести на тройку с минусом на тестах, и они управляют тысячами жителей, хотя понятия не имеют, как с ними обращаться, потому что не понимают их происхождения, потребностей и мотивации, в результате чего не менее половины базы всегда влачит совершенно жалкое существование, что абсолютно неприемлемо… Она внезапно замолкает, щеки заливает румянец, и слава богу, блядь, что она сейчас смотрит в другую сторону, потому что Джим понятия не имеет, откуда оно взялось, но оно тут, на кончиках его пальцев — желание потянуться к ней, взять ее лицо в ладони, прижаться к ее губам своими, лизнуть ее рот изнутри и, может, вжать ее в спинку дивана и… Он немедленно стряхивает этот порыв, чувствуя легкое отвращение к самому себе. Он не слишком-то заботится об определениях, но понятие «неподобающее» даже не описывает в должной мере его поведение. Сейчас он ее командир. У него есть власть над ней. Это просто так… Она так много знает. Обо всяких вещах. О себе. Она точно знает, что делает. К чему она идет. Она просто полна всем этим, и это так… сексуально. Так, блядь, возбуждающе. Черт. — Прости. Я просто так увлекаюсь, когда говорю об этом… — она делает пренебрежительный жест, и он мог бы придумать штук двадцать осмысленных ответов, но выбирает, конечно же, самый идиотский. — Так вот почему вы со Споком… — спрашивать о таком неприемлемо. У него так мало прав на подобные вопросы, что это даже смешно. — Что? Нет. Мы… думаю, мы просто были не готовы… я недооценивала, что он… и переоценивала то, что мы могли… — она осекается и отводит взгляд, а когда вновь начинает говорить, ее голос уже ровный. Бескомпромиссный. — Спок был ошибкой. Мне не стоит сейчас вступать в отношения, да я и не хочу. Они только мешают. Ну ладно. — Ну, это спорно, — уклончиво отзывается он. Она хохочет. — Ты намерен выступать в пользу долгосрочных отношений? Ты? — Эй, — мягко говорит он, — я просто не встретил еще нужного человека. Я не ненавижу саму концепцию отношений. Она пожимает плечами. — Я не говорю, что отношения — это плохо. Или что позволять им вмешиваться в твои планы — обязательно плохо. У меня просто нет такого намерения. Ему бы реально уже следовало оставить эту тему. — Почему? — Ну просто… у меня есть план. Я знаю, где хочу оказаться. И добраться туда, таща кого-то еще за собой, вдвое труднее. Это был дерьмовый день. Вдобавок ко всему, ему не нужно взваливать на себя еще и это. Всегда есть еще вариант просто заткнуться, как все время напоминает ему Боунс. — А что если ты влюбишься? — Не влюблюсь. — Откуда тебе знать? Что если ты… — Нет. Он кивает. Затем какое-то время смотрит на звезды, и кивает снова. Все это все равно не имеет к нему никакого отношения. — Я пойду спать, — он встает, — увидимся завтра на мостике. Проходя за ее спиной, он дергает ее за хвост, просто потому, что она этого, кажется, ожидает. Она возводит глаза к потолку. — Спокойной ночи, капитан. * — Это вообще законно? Он смеется подозрительности в ее голосе, не прекращая печатать на мониторе. — О нет. Ни в коем случае. — Тогда нам не стоит… — Но все нормально. Нас никогда не поймают. — Капитан. Вы зашли под своей учеткой, конечно же нас… — Все зашифровано. Ну ладно, что ты хочешь знать? — Но служба безопасности флота… — А я им постоянно твержу, что неплохо бы обзавестись парой спецов. Она какое-то время кажется встревоженной, крутит в пальцах кончик своего хвоста. Дело в том, что ей действительно нужен доступ к этому отчету. Он знает, что она не станет просить его остановиться. — Откуда ты вообще знаешь, как это делать? Он пожимает плечами. — В основном, это интуиция. — Интуитивный взлом базы данных Федерации. — Все эти компьютерные штучки. Ты же знаешь, я в этом хорош. Да ладно, ты что, забыла про «Кобаяши Мару»? Про эту несправедливую охоту на ведьм. И все же, — он ей подмигивает, она в ответ подозрительно щурит глаза. — Да, но это был всего лишь внутренний академический тест… Он хрюкает. — Обойти файерволы Спока было в сто раз сложнее, чем взломать любой личный файл флота с крайне важной и конфиденциальной информацией, — он качает головой. — Такие идиоты. Так каким временем датирован этот отчет? — С 2061.153 по 155. Примерно. — М-м-м, — он пару секунд печатает, — какой-то из этих? Я могу сузить выборку. Если ты дашь мне идентификатор отправителя. — Должно быть… вот этот. Открой его. — Этот? — Нет, не… ага, этот. И сейчас… отлично. Можешь загрузить на мой сервер? — Уже там, — он с улыбкой отодвигается вместе с креслом, закидывая руки за голову, — было забавно. Она качает головой. — Да уж, держу пари. — Хотите, чтобы я еще что-то для вас нашел, лейтенант? Какие трусы носит адмирал Комак? Секретный рецепт кексов от Сулу? Порнопредпочтения Чехова? Она морщит нос. — Фу-у-у. Думаешь… Он тут же вновь придвигается к компьютеру. — Есть только один способ узнать. — Нет, нет, прошу, — ее ладонь опускается на его бицепс, останавливая, и он тут же опускает руки. — Ты просто… — Фантастический? — М-м-м… — Невероятный? — Не совсем. — Исключительный? — Исключительно ужасный. — Оу. Принимаю. Она качает головой, ее ладонь все еще на его бицепсе. Он пытается не думать об этом. Он тоже трогает людей, все время и безо всякого умысла. — Слушай, Кирк, — она смотрит ему прямо в глаза, — спасибо. — Пожалуйста, — он с улыбкой подмигивает ей, — мои высококлассные и крайне незаконные компьютерные навыки всегда к твоим услугам. И любые другие навыки, которые тебе только могут понадобиться… ой, — она заезжает ему в ребра твердым углом своего ПАДДа, хотя и не так агрессивно, как когда-то. Джим сочтет это за улучшение, — я говорил это в абсолютно невинном смысле. — Точно. В любом случае, я имела в виду… Ты реально в этом хорош, так что я подумала… Спасибо, что не взламывал мою жизнь. Чтобы узнать мои оценки. Или мое имя. Ну тогда, в Академии, — она вдруг хмурится, — ну, если предположить, что ты этого на самом деле не делал. Не то, чтобы он не думал о такой возможности. Ну, если быть честным с самим собой, он НЕ не думал. Но даже в то время, даже среди всего того, что он творил только потому, что именно этого она от него и ожидала, это казалось тем единственным, чего он просто… не должен делать. — Эй. Добровольное согласие и всякое такое. Лейтенант. — Вау. Те курсы по этике, что тебя заставляли проходить на первом курсе, и впрямь сотворили чудо. Капитан. — Что я могу сказать? Я был фантастическим учеником. Она смотрит на него снизу вверх, с легкой улыбкой на губах и невольной веселостью во взгляде — и ее рука, ее рука все еще там же, где и была десять, двадцать секунд назад. И это прикосновение, которое очевидно допустимо теперь, когда они друзья, немного отвлекает, как-то подтачивает его самоконтроль — и Джим обнаруживает, что ему трудно смотреть куда-либо еще. Его реплика была последней, так что теперь ее очередь говорить, но она все молчит, все изучает его, и если бы на ее месте был кто-то другой, он бы уже вообразил, что у них сейчас «особый момент». Но это она, так что он заставляет себя вернуться мыслями к курсу этики, к «почему ты такой, Кирк?», к той твердости в ее голосе, когда она заявила. что не влюбится. Точка. Она похлопывает его по плечу и поднимается, чтобы уйти, и Джим вдруг думает, что если все, что он может от нее получить, — эта странная, неохотная, уютная дружба, то ему особо и не на что жаловаться. * Его поднос едва успевает коснуться поверхности стола, как он понимает, что забыл взять этот чертов кетчуп. Конечно же, ни Ухуре, ни Сулу в жизни не пришло бы даже мысли быть застуканными в столовой за поеданием столь приземленной пищи, как картошка-фри — а даже если бы и пришло, они бы ни за что не снизошли до кетчупа, так что, разумеется, без шансов найти его на их подносах. Что значит, что ему придется тащиться обратно к репликаторам, отстоять очередь, а к тому времени, как он вновь вернется к столу, у Боунса уже может кончиться смена, и он может решить припереться в столовую и конфисковать у Джима обед или, того хуже, заменить его салатом, что сделает бессмысленным его повторный поход к репликатору, так что и начинать не стоит. «Приходится выбирать», думает он, плюхаясь в кресло напротив Ухуры и Сулу и страдальчески решая, хочет ли он пройти этот путь. Который кажется мучительным. — Он выглядит сексуально, — говорит Сулу, глотая ложку супа, — ну, конечно, не так сексуально, как Бен… — Ну конечно, — Ухура прячет улыбку за сэндвичем. «Странно», думает Джим. Она всегда, всегда берет на обед салат. Кроме тех случаев, когда она в бета-смену, которая перекрывает время ужина. В бета-смену она не ест вообще, поскольку по какой-то причине, которую Джиму никогда не понять, ненавидит есть перед сном. Но прошлым вечером у нее не было бета-смены. Прошлым вечером половина экипажа спускалась на планету в увольнительную на несколько часов, и Джим точно уверен, что она… — Ну, они одного типажа, нет? Высокий и темноволосый. Яркий. Сексуальный. Излучающий опасную и таинственную ауру. — Ты сейчас сказал, что у Бена опасная аура? — Ага. — У Бена Сулу? — Ты знаешь другого Бена? Она хмурится в сэндвич. — Тот самый Бен Сулу, который взял второй приз на конкурсе по безглютеновой выпечке за свой малиновый чизкейк? — Прочие участники были напуганы до усрачки. — Тот самый Бен Сулу, который прислал схему приучения к горшку, сделанную им для Деморы в стиле «Русалочки»? — Ага. Он рулит нашим домом с помощью страха. — Тот самый Бен Сулу… — Да о ком вы говорите? — встревает Джим, наконец придя к заключению, что кетчуп не так жизненно важен для получения удовольствия от обеда. Нийота поворачивается к нему. — Бен Сулу? Как подсказывает его фамилия, он муж твоего рулевого и, как выяснилось, зловещий и крутой перец. Сулу бормочет что-то напоминающее «да уж лучше поверь» с полным ртом супа. — Ха-ха. Нет, я имею в виду, кто тот тип, что похож на Бена. Или не похож. — О, Нийоте перепало. Ну, — поправляет себя Сулу, склонив голову набок, — это высокому, темноволосому и опасному перепало. О чем они говорят? — Что? — В увольнительной. Вчера, — отвечает Сулу, глядя на Джима так, словно он немного туговат, словно увольнительная и высокий, темноволосый… О. О. О! Он не смотрит на нее. Он реально не хочет на нее смотреть, потому что она… — О. У него в животе что-то слегка скручивается. Непонятно почему, ведь его фри и бургер еще нетронуты. — Вы в порядке, капитан? Вы немного побледнели. Может, вам не стоит есть это на обед. Это очень нездоровая и тяжелоусвояемая еда, — Сулу озабоченно смотрит на джимову картошку, а затем крадет ломтик. — Наш капитан из Айовы. Он просто ходячая машина по поеданию печенек «Твинкиз» во фритюре, — в голосе Нийоты поддразнивание. Она на самом деле его касается, ее рука дружески опускается ему на плечо. И не в первый раз — и не во второй, и не в десятый — Джим говорит себе, что в последнее время она делает это все чаще и чаще. И эта завязавшаяся у них странная дружба, основанная на том, что он сучился, а она говорила ему взять себя в руки, а затем они вместе смеялись над собой в Академии, и тем, какую наглость они имели думать, что вот тогда им приходилось реально тяжело. Не то, чтобы он думал — ну, может быть — но опять же, это ничего не значит. Потому что она так же касалась… — А разве у тебя нет правила «никаких отношений»? Она смеется. Реально смеется. — Поверь мне, есть. Я больше никогда не увижу этого парня. — Оу-у, — Сулу вскидывает голову. Когда эти двое успели заделаться лучшими друзьями? — Ты не собираешься за него замуж? — Хикару… — Ты не собирается вступать в Клуб Любителей Опасных Супругов? Отстой. Она ухмыляется. Откуда взялись эти обоюдные подколки? Джима она освежевала бы заживо за десятую долю подобных шуток. — Неа. Как и ты. — Я его основатель. И казначей. И… Привет, доктор Маккой, давно вас не видел. Джим едва успевает заметить, как исчезает его обед. * В попытке подготовить курсантов к наихудшим из возможных сценариев — исключая, конечно же, возможность прибытия из будущего опасного безумца с его футуристичными технологиями, одержимого идеей стереть в порошок парочку федеративных планет в солнечной и эриданской системах — во время учебы в Академии Звездный флот посылал их в тренинги по выживанию чуть ли не через неделю. В основном в национальные парки, но пара раз была в Антарктике, а еще раз их забросили на планетоид Л-класса, название которого Джим забыл, где от холода его ресницы склеивались так быстро, что он чуть не падал с обрыва каждый раз, когда моргал. Не упоминая уже о том, что за три года обучения Джима в Сан-Франциско, его комната в общаге всегда была через дверь от комнаты Нийоты, и Боунс, как ни удивительно, трахался достаточно часто, чтобы Джим стал официально считать пространство между кроватями Нийоты и Гейлы своим альтернативным местом перекантоваться ночью. И это немного сюрреалистично, что лишь сейчас, спустя годы после начала пятилетней миссии, в медотсеке «Энтерпрайз» он впервые видит Нийоту абсолютно без макияжа. Ну если не учитывать того, что да, если Джим постарается припомнить, Нийота часто уже успевала уйти, независимо от того, как рано он просыпался, и в половине случаев это именно она расталкивала его, слишком долго спящего, бодрым голосом напоминая ему о занятиях, на которые он не должен опаздывать, или о необходимости пошевеливаться, если он не хочет замерзнуть. И тогда почти логично, что нынешняя она, моргающая затуманенными глазами, с растерянным лицом — самая уязвимая из всех Нийот, которых он только видел. Что-то чуть сжимается у него за грудиной, и ему приходится откашляться, прежде чем заговорить. — Как у вас дела, лейтенант? Она закрывает глаза, открывает вновь и поворачивается, чтобы посмотреть на него: — Я… хорошо. У нее хриплый голос, и Джим тянется за стаканом воды, стоящим на столике у кровати в окружении гипо, оставленных там Боунсом до того, как пришел Спок и насильно вытащил его из медотсека, заявляя, что если Маккою так нравятся тридцатичасовые смены, ему следует в качестве более удовлетворяющей его карьеры избрать контрактное рабство в Клингонской империи. — А теперь, — неодобрительно пеняет он после того, как она, сделав глоток воды, облизывает губы, — я точно уверен, что слово «хорошо» имеет переменчивые дефиниции. Она в ответ издает смешок, затем смех переходит в кашель, а затем в затрудненное дыхание. — Не смеши меня. Думаю, у меня ребра сломаны. Он проводит рукой по одинокой пряди волос на ее лбу, убирая ту с глаз. Спрашивает себя, касался ли он так ее раньше хоть раз, но нет, вряд ли. Думал об этом. Представлял, уж наверняка. — М-м-м. Так и было. Боунс залечил кучу кровоточащих ран и починил руку, но ребра еще зафиксированы. Дай им еще пару часов, прежде чем отправишься на ежедневную пробежку. Она возводит глаза к потолку. — Отлично, — говорит, улыбаясь. Он старается не пялиться на ее рот. И правда. Без макияжа она выглядит на пять лет моложе. Явно слишком молодо, чтобы лежать тут, на этой биокровати. — Ты помнишь, что случилось? Она кивает. — Тебя швырнуло очень сильно. Ты была без сознания двадцать три часа. Мне доложили, что тебе крайне повезло не раскроить себе череп, и что у тебя чертовски хороший ангел-хранитель. А затем Спок долго рассуждал про вероятности, но я уже отключился. Все хорошо. Она в порядке. Она здесь. Соберись, Джим. — Я тоже отключаюсь. Где-то после четвертого знака после запятой. Он улыбается, и это первая не фальшивая улыбка за весь день. — Я должен идти, ладно? Найду дежурную медсестру и скажу ей, что ты очнулась, и все такое, — он отводит глаза, прежде чем продолжить, — разве только ты разрешишь мне остаться еще ненадолго? Расскажу тебе все сплетни, что ты пропустила. — Сплетни? Что я могла пропустить всего за один день? — она сонно моргает, и пусть даже он совершенно не может устоять перед охватывающим его ошеломительным облегчением, ему все равно ничего не стоит отметить, как очаровательно выглядит его серьезно раненый офицер по коммуникациям. Абсолютно ничего не стоит. — Эй, это же «Энтерпрайз». И у нас на борту такие люди, как Чехов. Она склоняет голову ближе к нему и удобнее устраивается на подушке. — Что он натворил? Она засыпает прежде, чем он успевает дорассказать, дышит ровно, одна ладонь покоится под щекой. Он остается с ней еще какое-то время. * Никто из них не произносит ни слова, пока они материализуются и покидают транспортировочную площадку. Джим тяжело топает по ступеням, Ухура практически выбегает из комнаты. Джим, на секунду задержавшись, рявкает энсину, управляющему транспортацией: «Оставаться на месте и ждать мистера Спока и мистера Сулу!», не обращая при этом внимания на группку младших научников и безопасников, что транспортировались за пару минут до них с Ухурой. Они, должно быть, в курсе случившегося на планете, поскольку знают, что им лучше сейчас не пытаться поймать его взгляд. Через пару дверей дальше по коридору офицерская раздевалка — меньше трех часов назад почти все они оставили там свою униформу, надели гидрокостюмы, хохоча над байками Сулу о соревнованиях по плаванию — Джим заходит туда следом за Ухурой, отступая подальше от датчиков, чтобы двери закрылись, обеспечивая им некоторую приватность. — Ухура, — говорит он, стараясь сохранить ровный тон. Она не оборачивается, чтобы взглянуть на него, лишь продолжает сдирать с себя гидрокостюм. Он прекрасно знает, что она его услышала. Он дает ей несколько секунд, пытаясь усмирить кипящий в нем гнев, потому что, несмотря на все колкости и вздохи, и насмешливые «Да, капитан», она никогда, вообще никогда не пыталась нарушить субординацию. Он делает один глубокий вдох, второй, не сводя с нее глаз, гидрокостюм намного, гораздо проще снять, чем натянуть, и сейчас он сползает с ее бедер и ног, оставляя ее лишь в черном уставном белье, верх и низ, который выглядит лишь слегка женственнее, чем надетые им самим под гидрокостюм трусы. В любой другой момент Джим бы это заметил. Отметил. Но в таком гневе, как сейчас, это практически не занимает его внимания. Она почти… Потому что он… Он велел ей… Но она не стала, и она почти… И в нем все вспыхивает снова. — Лейтенант, — с большей резкостью произносит он, когда она тянется за своей униформой. Она, видимо, решила, что больше не может притворяться, будто не слышит его. Развернувшись, она отбрасывает ногой гидрокостюм на пару шагов в сторону. — Да, капитан? Он ломает голову, как бы лучше сформулировать свои слова, но так ничего и не может придумать. — Что это, блядь, было? Она холодно смотрит в ответ. — Простите? — Что произошло? И поверьте, вам не стоит притворяться, будто не понимаете, о чем я говорю. Сглотнув, она с вызовом смотрит на него. — Вы приказали… — Покинуть красную зону. Немедленно. Ее ноздри раздуваются. — Ну да, капитан. И это была ужасная идея. — Ее пальцы сжимаются в кулаки. — Со всем моим должным уважением. Да что за нахуй. — Вы сознаете… — начинает он, и замолкает вновь, стараясь хоть немного успокоиться, стараясь смотреть куда угодно, только бы не на нее, занимая свои руки и разум снятием этого дурацкого костюма, стягивая синтетическую ткань со своего торса и ног. Он делает еще пару глубоких вдохов, — вы сознаете, как близки были к… — А вы сознаете, что я только что спасла вам жизнь? И все, что за это получила — выговор на глазах экипажа… — Нет, не спасли, — выдавливает он сквозь сжатые зубы, — у меня все было под контролем, а ваше вмешательство лишь сделало ситуацию более нестабильной… — Если бы я не сказала вам об оружии, вы бы так и не поняли, что возможно нападение со стороны… — Если бы вы не сказали мне об оружии, я бы уже убрался оттуда, и мне не пришлось бы заботиться еще и о вас! — О да, моя вина. Это было бы до того, как вас бы взяли в плен и казнили, или после? — Ой, простите, вы и понятия не имеете, какой… — Вы вели себя неразумно… — …была ситуация до того, как… — …и упрямо, хотя очевидно, что… — Привет. Они оба тут же разворачиваются к дверям. Там стоит Боунс, в руках трикодер, в глазах нетипично опасливое выражение, и тут до Джима внезапно доходит, что они с Ухурой кричали друг на друга. Ну или почти кричали. И что они стоят очень близко. Между ними дюйма три. Примерно. Никто из них не собирается отступать. — Вы в порядке? — взгляд Боунса мечется между ними. — Переломы, кровотечения, о которых мне нужно знать? — говорит он с лишь малой долей его обычной раздражительности. — Нет, — отвечает Джим и краем глаза видит, как отрицательно качает головой Нийота. Они оба почти голые, лишь в купальниках, мало что скрывающих. Должно быть очевидно, что они в порядке, насколько можно быть вообще после миссии в условиях экстремальных температур и всякой подводной хрени. — Где Спок? — Должен подниматься прямо сейчас. Боунс, можешь нас оставить? Маккой снова окидывает их по очереди взглядом, теперь уже нахмурясь. — Не уверен, что мне на самом деле нужно… — Доктор Маккой, вон, — Джима чертовски бесит, когда приходится использовать капитанский тон, чтобы заставить людей делать то, что они должны и что им говорят. Но даже тогда Боунс секунду колеблется, а потом, сжав в тонкую линию губы, выходит, и дверь с шипением закрывается за его спиной, обтянутой синей униформой. В комнате воцаряется тишина. — Лейтенант, — повторяет Джим, готовый продолжить с того места, где они остановились, заставить ее понять, что она не может… она могла… она, блядь, не может… И тут же чувствует, что его ярость иссякла, а вместо нее… свинцовая усталость, вот что в нем теперь. Он проводит рукой по волосам. Еще несколько лет назад он не смог бы назвать, что за чувство им сейчас владеет. Эта капитанская работенка — совсем не веселая затея. Он вновь нарушает молчание, и сейчас его голос тих. — То, что вы сделали на планете, называется неподчинением. Вы подвергли себя беспричинному риску. Если такое случится еще раз, вы получите выговор с занесением. — Я… — она качает головой, грудь вздымается на вдохе. Пламя в ее глазах чуть притухает, — я сожалею, капитан. Правда. Но… если бы я вернулась назад, не уверена, что не сделала бы то же самое. Риск вашей жизни был весьма велик, — они все еще стоят близко, очень — очень. Ее зрачки так расширены, что почти сливаются с радужкой. Не слишком ли близко? Ему стоит отступить? — Мне нужно, чтобы ты мне доверяла. Моей оценке ситуации, — он переводит дыхание, — у меня ничего не получится, если ты не будешь мне верить. — Я тебе верю. — Правда? — Ну, — она смотрит на него снизу вверх, теперь почти с улыбкой, и она все еще чертовски близко, — не в вопросах твоей собственной безопасности, нет. Прости. И тут вдруг. В какой-то момент он еще стоит, размышляя, может ли он позволить себе в будущем брать ее с собой на высадки, размышляя, может ли позволить себе ее не брать, размышляя, влепить ли в ее дело выговор, хотя это и первый ее проступок, размышляя, какого низкого она о нем мнения, размышляя, насколько это неприемлемо, размышляя… А в следующий момент он все еще стоит так, но к его губам прижимаются ее губы, мягкие, теплые и соленые, как вода, там внизу, на планете и… Он не… Он не думает, что это именно он… Он точно уверен… но опять же… и она… и он… Это длится всего пару секунд, вряд ли дольше, затем она вновь опускается на пятки, и его рот, и комната, и все вокруг опять холодны, и он вновь может видеть ее глаза. Они широко распахнуты. И… Недоверчивы. Она выглядит недоверчиво. По выражению ее лица ясно видно, что она сама не может поверить в то, что она — они — только что сделали. — Я… я что… — он и сам слышит, какой хриплый у него голос, — я понятия не имею… мне так жаль… — Нет, — она поднимает руку, чтобы его заткнуть, но пока ее глаза смотрят на него, становится ясно, что она смотрит куда-то еще, куда-то вглубь себя самой, — капитан, мне очень жаль. Я не знаю, что… — она касается пальцами собственных губ, а затем потрясенно вздыхает, — о боже. Секунду, две она стоит, как громом пораженная. Затем с громким выдохом обходит его кругом и устремляется к двери. Он хватает ее за один локоть, потом за оба, понуждая вновь развернуться к нему лицом. — Подожди… куда ты… ты даже не оделась, и я… я не… не… Он не понимает, что происходит в следующий момент. Все, что он знает — что они целуются, снова, только вот в этот раз. В этот раз. В этот раз уже по-настоящему. И это… Это… Джим вообще-то не позволял себе такое представлять, никогда, годами. Если не считать того, что он все же представлял, потому что у него просто не было сил такое контролировать, и все же никогда не мог вообразить, что сейчас, пока он занят тем, чтобы не дать своей голове взорваться на миллион кусочков, она — она. Она. Она! — укусит его за нижнюю губу и лизнет изнанку языком, а затем, затем — сраный боже, боже — ее язык уже у него во рту, а ее ноги обхватывают его бедра, и это его рука поддерживает ее, его рука прямо под ее задницей, пока ее прохладные тонкие пальцы обхватывают его лицо, затем смещаются, гладя его плечи и верх спины, поскольку она сейчас втягивает в рот его мочку, часто и влажно дыша в ухо, его мозг просто в огне, член уже тверд и… Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Он не может. Он правда не может. Потому что он на девяносто процентов уверен, что это она сократила между ними дистанцию, но в соответствии с остальными десятью процентами это именно он сейчас домогается непосредственной подчиненной, с которой только что находился в смертельно опасной ситуации, это именно он сейчас обхватывает одной рукой ее талию, а другой скользит сзади в ее трусики, это именно он сейчас внезапно вжимает ее спиной в стену и, блядь, в этот же момент вспоминает, что он весит вдвое больше нее и примерно во столько же раз сильнее, и у него значительно больше власти и… они оба полуголые наедине в изолированном помещении. Он реально, блядь, не может. Они не могут. Он глотает стон, когда ее зубы проходятся вдоль его горла, и пытается отстраниться. — Мы не можем, — хрипит он, любуясь тем, как вздымается и опускается ее грудь, теплые облачка ее выдохов греют его рот, она все еще тесно обвивает его собой, белье между ними мокро насквозь, и с таким же успехом они могут быть и вовсе голыми, потому что он чувствует абсолютно все, и блядь, блядь, блядь, напомните еще раз — почему они не могут? — Мы не можем, — так же хрипло соглашается она, и даже кивает, но что-то вдруг происходит, какой-то разлад между их разумами и телами, потому что ее глаза стекленеют, ресницы трепещут, и она… Она трется своими бедрами об его. Сначала осторожно, осознанно, намеренно, обхватывая руками его плечи в поисках опоры, а затем, после одного, двух, трех толчков в него — она уже влажная, он точно уверен, что уже да, а его член уже такой твердый — она набирает скорость, и следующее, что он осознает — что уже не просто ей помогает, он рулит этим шоу, трется об нее своим стояком, толкается в ту точку, что заставляет ее задыхаться, и сильнее углублять поцелуй, и жестко прикусывать основание его горла, и это трение, благословенное трение, и все это не… он раньше всегда… но не это все… Издаваемое ей хныканье, вот что пронимает его до самого нутра. Она издает звуки, чрезвычайно ясно дающие понять, как сильно она хочет этого, хочет его, и для Джима на этом все кончено. Его бедра дергаются, ритм сбивается, звуки чуть приглушаются, и он знает, что издает звериное ворчание, но ему так хорошо, что он вот-вот умрет, и это просто за пределами всего, что он когда-либо… Абсолютно всего. Когда он выплывает обратно, кажется, часа три спустя, но на самом деле, наверное, прошло меньше минуты, его мышцы еще подергиваются. Она мягко отталкивает его, — шевелись, — шепчет торопливо, и Джим чувствует себя полным недоумком, потому что он совершенно потерялся в себе, но точно уверен, что она даже не… — там голоса в коридоре. Они расцепляются за миг до того, как в комнату входит группа научников. Нийота проводит рукой по своему телу, что частично выглядит попыткой поправить купальник, а частично — нервозным жестом, словно она пытается удостовериться, что ее тело еще тут, что она еще существует, что все еще сама своя. Помещение заполняет болтовня, и она отворачивается к полке, где сложена ее униформа. Когда она обращается с вопросом к энсину, ее голос еще хрипит, ей приходится откашляться и начать заново, пытаясь вспомнить, как подбирать слова. — Коммандер Спок поднялся? — Да, сэр. Доктор Маккой его, гм, осматривает. — Он ранен? — Нет, насколько я могу судить, — энсин чуть розовеет, — но вы знаете доктора Маккоя. Ухура кивает с легкой вымученной улыбкой и заканчивает одеваться, ее движения стремительны и грациозны. У нее, наверное, еще слегка дрожат руки, думает Джим. Джим… Джим не может заставить себя пошевелиться. Он только что… Они только что… Он только что кончил с мощью мчащегося товарного состава, а она, ну, он точно уверен, что она нет, и она была… — Вы в порядке, капитан? К нему подходит Маркес, и Джим вздрагивает. Он в порядке. Может, его колени еще подгибаются, сердце стучит в висках, и он понятия не имеет, что, блядь, происходит. Но. Он в порядке. Если порядок означает, что последнюю минуту он торчал посреди комнаты в одних трусах, пялясь на Нийоту, пока она брала себя под контроль, одевалась, справлялась с тем, что они только что… Черт. — Я в норме, энсин, просто слегка… эм, голова закружилась. Вялый, оглушенный, он находит свои штаны и рубашку, натягивает на себя, затем снимает, поняв, что они вывернуты наизнанку, в процессе спотыкается минимум трижды и врезается в аварийную консоль. Маркес спрашивает, нужна ли ему помощь, Джим вежливо отказывается, задаваясь вопросом, является ли эта раскоординация лишь временным эффектом того… того, что только что… произошло, или его способность нормально функционировать утрачена навсегда, сметена прочь тем… Блядь. К тому времени, как он выпрямляется и осматривается, ища Ухуру взглядом, ее уже нет в раздевалке. * Он совершенно забывает о существовании такого понятия, как дверной звонок, вместо этого стучит, поскольку, похоже, даже гениального ай-кью недостаточно, чтобы ориентироваться в элементарных социальных взаимоотношениях после того, что было несколько часов назад. При его виде она не выказывает удивления, но она в принципе не выказывает ничего. Вообще. Просто стоит и смотрит на него, на висках волосы завиваются кудряшками, похоже, она недавно принимала душ, руки плотно сложены на талии. — Мы можем поговорить? Ее лицо становится еще бесстрастнее, и какой-то миг он уверен, что она скажет нет — просто еще одно в череде резких «нет», которые она без малейших колебаний посылала в его адрес. Но она, напротив, отступает на шаг, плотно сжав губы, пару секунд спустя дверь тихо закрывается за его спиной, и вот он уже в ее каюте. Впервые с начала миссии. Он не проходит слишком далеко, и свет в комнате не ярче сорока процентов, но ему все же удается рассмотреть часть висящих по стенам фотографий. На части их Нийота с родными, которых Джим несколько дней изо всех своих сил очаровывал, когда те навещали ее в Академии — «Нийота, у тебя такой чудесный друг. Когда будешь навещать нас в Найроби, возьми его с собой» — на каких-то она со Споком и, если глаза Джиму не изменяют, с матерью Спока. На одной — со Скотти, Боунсом и Сулу, корчащими дурацкие рожи, ну, кроме Боунса, он просто хмурится, кажется, на звездной базе №16. Ну конечно же, с Джимом нет ни одной. — Как ты себя чувствуешь из-за…- он откашливается, блядь, все так неловко. Ему неловко, — из-за того, что, эм… случилось? — Она стоит к нему лицом, но намеренно смотрит куда-то поверх его плеча. Это вымораживает. — Или мне все приглючилось? Она закрывает глаза, и внезапно неловкость ситуации возрастает раз в десять. — Не приглючилось. Я… честно, я понятия не имею, как… Ага. Он кивает. — Ага. Да. Она делает глубокий вдох, на миг линия ее плеч застывает в неподвижности, потом опускается. — Не самый мой разумный момент. За очень долгое время. Он снова кивает, чувствуя себя глупо. — Я… слушай. Я беспокоюсь о том… Это было… — он никогда не думал, что когда-нибудь придется спрашивать такое. В желудке что-то сжимается, и он опускает глаза, сверля взглядом пол между ними, — мне нужно знать, чувствовала ли ты… принуждение. Если хотя бы что-то было без добровольного согласия… — Нет! Нет, я… все было по согласию. Это была не… лучшая идея, уж точно. Но не только… твоя идея. Он не поднимает глаз, подбородок опущен к груди. — Потому что я знаю, что являюсь твоим начальником и… — Все было совсем не так. — … и если в какой-то момент ты почувствовала, что… — Эй, — она делает шаг навстречу, вторгаясь в поле его зрения и заставляя поднять глаза и взглянуть на нее. Ее голос тверд, и в нем слегка проглядывает обида. — Честно. Ты меня вообще слушаешь? Если бы такое случилось со Споком, Чеховым или Маккоем, ты бы так же не затыкался с вопросами, способна ли я на осознанное согласие, если бы я уже сказала, что все в порядке? И внезапно все уже не настолько неловко. Внезапно она слегка зла на него, и, слава богу, он успевает удержаться в миллисекунде от того, чтобы распахнуть перед ней свое сердце и рассказать ей все-все о том, что он… Ну, с этим, с этим он в силах справиться. — А в этом сценарии у меня будет секс в конференц-зале с кем-то одним или со всеми тремя? Потому что у этой идеи неплохой потенциал и… — Капитан. На изнасилование моего мозга подобной картиной я добровольного согласия не давала. — Эй, ты первая начала. Она закрывает лицо руками. — Я не могу теперь это развидеть. Он ей подмигивает. — Могу внести улучшения. К примеру, в конференц-зал войдет Скотти… — Нет. — …и вдруг с ним будет Кинсер… — О боже. — …и они принесут с собой инструменты… — Стоп! — она подходит и, поднявшись на носочки, зажимает ему рот рукой, — стоп-стоп-стоп, умоляю. Он, не удержавшись, лижет ее в ладонь, она отпрыгивает назад с возгласами «Фу-у-у!» и «Гадость!», внезапно становясь на десяток лет моложе, чем в момент его прихода, и яростно трет руку о ткань пижамных штанов. И слегка улыбается. — Послушай, Ухура… — он вдруг хмурится, — эй, к этому моменту я могу уже звать тебя Нийота? — Неа, — отвечает она, и он, должно быть, не может скрыть своего расстройства, потому что она тут же начинает хихикать, — просто шучу. Да, конечно. — Окей. Ну, тогда… — он улыбается, — извиняюсь за то… Особенно за то, что ты даже не… — кончила. Она не кончила. Джима никогда не смущал секс, или занятия сексом, или разговоры о сексе, или разговоры о его занятиях сексом, поэтому он никак не может понять, почему не способен договорить. Может, дело в том, что она вдруг краснеет. И заметно. — Все в порядке. Было не так уж и… плохо. Наверное. — Какое восторженное одобрение, — он на секунду переводит взгляд в стену справа. — Для меня это было… — Невероятно. Потрясающе. Правда, правда-правда фантастически, -…вообще-то, хорошо, и потому, считаю, будет честно, если… — Все в порядке. Я не буду распускать слухи, что Джеймс Т. Кирк продержался в постели секунд десять, если тебя это волнует. — Пауза длиной в удар сердца. — Или буду, не знаю. Давай подождем и посмотрим, как пойдет. — Только не говори Споку. И Чехову, и Маккою, и Скотти, и Кинсеру… — Капитан, — возражает она, но смеется, и он смеется тоже, и между ними воцаряется уютное молчание, и он просто не может удержаться. Это просто вырывается. Из его рта. — Позволь загладить свою вину, — говоря это, он пытается не пялиться на ее губы, но вряд ли у него это выходит. Потому что он практически ничего не видит, кроме ее губ. — Загладить… Оу, — она откашливается, но не отводит глаза. И ее дыхание чуть учащается. Вроде бы. — Нет необходимости. — Знаю. Я знаю, но… был бы рад, если бы ты дала мне шанс. Если ты этого хочешь. Тоже. Боже, он бы точно был рад. Лучше уж он, чем какой-то случайный мудак на случайной звездной базе в Жопе мира, Космос. — Не думаю, что это хорошая идея. Ладно. Скажи «ладно» и просто уходи, Джим. Она не обязана тебе ничего объяснять. Она не хочет с тобой трахаться, точка. Просто оставь это. — Могу я спросить… почему? Это из-за субординации..? — Нет. Нет, — она облизывает губы, и на какой-то миг он уверен, что она сейчас скажет «нет» и вышвырнет его вон. — Ну, может, немного, но со Споком было то же самое, так что… — Ладно, — кивает он. — Хорошо. Дело не в субординации, но, смотри, проблема в том, что мы с тобой застряли на этом корабле, и мы оба из высшего руководства, и у обоих возможностей особо и нет… В смысле, может, тебе не хватает секса — мне-то, конечно, не хватает, и… Она внезапно замирает. — Не уверена, что хочу знать, к чему ты клонишь… — Наверное, к тому, что… а почему не со мной? Вместо парня, которого ты даже… Послушай, я не… я могу быть… вполне неплох. В этом, — он с трудом сглатывает. — Даже хорош. Она смотрит на него чуть неуверенно, и он понимает, что она о таком даже и не думала. До сегодняшнего дня мысль о сексе с ним даже не приходила ей в голову, и она слегка шокирована тем, что они ведут этот разговор, как и несколько часов назад — тогда она была крайне шокирована, внезапно обнаружив, что целует его. — Кирк, дело в том. Не знаю, что, если… Я не хочу, чтобы ты начал думать… — у нее очень осторожное выражение лица и такой же голос. — О нас. Об этом. О нас. «О каких нас?» Мог бы он спросить. «Есть какая-то возможность «нас»?» Но не спрашивает. В этом — принимать решения за доли секунды, действовать, не тратя время на размышления, максимально использовать даже половину предоставленного шанса — вот в чем он хорош. В выворачивании ситуации в своих интересах. Поэтому он ободряюще улыбается. — Не начну. Я не… Это не обязательно должно что-то значить, — это даже не совсем ложь. Это совершенно не обязано что-то значить. Хотя для него это… ага, совсем другое дело. — Просто… развлечение. — Точно? — Абсолютно. С минуту она, склонив голову, будто бы раздумывает над его словами, смотрит на него оценивающе. А затем что-то в выражении ее лица меняется — она принимает решение. — Развлечение, говоришь? — Почему у тебя такой сомневающийся вид? — Ну… — Эй. Эй, я хорош в этом, — ее бровь приподнимается. — Ну, обычно. В этот раз… были смягчающие обстоятельства и… Бровь еще скептически поднята. — Ну если ты так говоришь… Хотя бы на этот раз он уверен на все сто процентов. Это он склоняется вперед, берет в ладони ее лицо и проводит языком по ее губам, прежде чем поцеловать, и чувствует вкус зубной пасты и клубники, она что, пользуется клубничной пастой, потому что это, блядь, самое милое, что он когда-либо… Она стонет. Ее пальцы путаются в его волосах, она издает вздох, и сейчас все отличается от тогда, несколько часов назад, потому что они все выяснили между ними, потому что они оба сейчас прямо здесь, и в ясном рассудке, и от этого все становится просто… хорошо. Очень хорошо. Он не совсем помнит, как они добираются до ее кровати. Он внезапно уже голый по пояс, и сам не понимает, как, все будто в тумане, все теряется в ее взгляде, в том, как она смотрит на его грудь и проводит пальцами по грудной клетке — ребрам, грудине, и это прямо здесь, в ее глазах, в ее прикосновениях — что она никогда даже не думала о нем вот так; что она даже немного удивлена тому, что ей действительно, по-настоящему нравится то, что она видит; Джим знает, что он в отличной форме, знает, что хорошо выглядит, он правда знает, но у него такое чувство, что до сих пор это вообще не имело значения. Это самый эротический опыт в его жизни, а они еще даже толком не начали. — Ты, — она сглатывает и легко царапает ногтями его соски. Он старается не урчать в ответ. — Ты и правда выполняешь все флотские программы тренировок, да? Он мог бы дать штук тридцать остроумных ответов, но тут она касается его бицепсов так, будто они какое-то галактическое наследие, и единственное, на что его хватает — дернуть ее за пижаму и прохрипеть: — Снимай. Он старается не смотреть на нее слишком много, потому что… хочет, чтобы все длилось подольше. Он пытается делать все медленно, настолько медленно, чтобы он мог поучаствовать, записать все в своем мозгу, потому что знает — он захочет потом это все вспомнить. Он пытается сдерживаться и, может, хоть раз побыть джентльменом, но она не дает, тянет на себя, вжимает в себя, вбирает внутрь, слизывает струйку пота, стекающую по его виску, и он способен только сдаться ей, одновременно и смеясь, и задыхаясь. Он никогда не позволял себе это представлять и ни о чем другом не думал за последние годы. Через пару толчков он останавливается, потому что… — Джим, — нетерпеливо и разочарованно произносит она, что-то делая со своей… Он стонет. — Блядь. Прости. Прости, — выдыхает ей в щеку. — Я просто… не могу… не хочу, чтобы все кончилось прямо сейчас. Или вообще. Он знает все приемы, но не может применить ничего. Руки чуть крепче, чем нужно, сжимают ее бедра — синяки, будут синяки — и глаза ищут ее глаза чуть отчаяннее, чем нужно, и прилив удовольствия чуть мощнее, чем нужно, и он тонет в нем чуть быстрее, чем нужно. Он вгоняет себя чуть глубже, всасывает ее кожу чуть сильнее, чем нужно, но, должно быть, делает что-то правильно, потому что она влажная, охотно открывается навстречу, и прямо перед тем, как его разум отключается, выдыхает ему на ухо что-то безобидное вроде «Да», или «Хорошо», или «Пожалуйста», а затем ее ноги сжимаются вокруг его талии, она тянет его к себе, и он кончает в жарком, ослепляющем порыве мозговыносящего удовольствия, которое, кажется, никогда не иссякнет. Он глушит рычание ей в горло, а затем, испугавшись, что может ее укусить, в подушку. Блядь. Просто блядь. Когда Джим снова способен осознавать свое тело и окружающее, он уже лежит на спине, уставившись на изгиб ее ягодиц, а она сидит на краю кровати. — Ты успела..? — он прочищает горло. Она оглядывается на него, откидывая волосы на другое плечо. — Хочешь получить оценку за выступление? — слегка улыбается. Он и Нийота. Они только что занимались любовью. Он не может это осознать. — Даже не знаю. А она будет положительной, отрицательной или что-то среднее? Она встает, обнаженная, великолепная, и он даже не удивлен, что она совсем не стесняется. — Не волнуйся. Ты все же довольно хорош. Он понятия не имеет, что на это ответить. В голове в основном пусто. — Ты прекрасна, — неловко говорит он, не глядя ни на ее обнаженную грудь, ни на V между ног. Она возводит глаза к потолку, но улыбка не исчезает. — Знаешь, комплименты не заставят меня забыть, что в этот раз ты продержался секунд пять. — В этот раз минимум двадцать пять. Она удаляется в ванную, по пути задержавшись проверить коммуникатор, набирает ответ на какое-то сообщение, которое пришло, пока они… Прежде чем она исчезает в ванной, он слышит: — Спокойной ночи, Кирк. Вот так он узнает, что к ее возвращению его здесь быть уже не должно. Ему нужно несколько секунд, чтобы совладать с собственными конечностями, а затем он встает и принимается искать свое белье.