4. затворник

      Всякой войне он назло предпочитал отсиживаться в тылу, разбираться с делами учетными, со строением оружий, с тем, что марает руки не фигурально, а буквально — пачкая в графите, туши или чернилах. Так безопаснее, так проще, пусть где-то и кромкой лезвия по льду скользило знание, что рано или поздно придется покинуть привычный чердак, открыть ставни, взглянуть на небо, поморщиться от света луны или солнца, если лучи добьют сквозь облака и туманы смога, что придется пережить пару переломов не по глупости, а посмертно.       Силко в одиночестве работалось лучше, пусть это одиночество и значило обитание наедине со своими дерьмовыми мыслями, кусающими за плечи и спину так болезненно судорогами. Сколько он уже здесь? Сколько ни с кем не переговаривался, не встречался? И почему от этого все-таки работа шла быстрее, а значит и толк, толк — был.       — Эй.       Он вздрогнул от женского голоса, что ядовитой змеей напад со спины, обладательница которого проникла в комнату так беззвучно, что показалось, померещилась ему. Силко бросил карандаш, схватился за сердце, а следом за голову — копившаяся часами мигрень наконец-то наградила парой звонких ударов по черепушке.       — Адель, я тебя не звал и не ждал. Иди отсюда. И правда не звал, и не ждал, и видеть не хотел. Они не настолько близки, чтобы она заходила без стука. Заходила вообще. Видела его хоть сколько-то уставшим, касалась хрупкой скорлупки, панциря из бумаги и тоненьких стеклышек, точно витражных — красивых и фальшивых.       — Тебя потеряли все.       — А пришла только ты.       — Ты выглядишь... Измотанным. Когда ты в последний раз ел?       — Тебя волнует? — он старался звучать угрожающе. Честно. Только вот получалось курам на смех. Едва-едва слышимый голос, полуприкрытые глаза и дрожащие, как в предсмертной агонии, ресницы и губы.       — А, я же забыла. Ты машина и тебе передышка не нужна.       — Именно. Все, убирайся, — он махнул на нее рукой, даже зарычал так по-собачьи, но все равно — жалко.       Ада неуверенно потянулась к его куртке на крючке у входа — соседний пустовал, Вандер не светился дома уже который день, потому и не заметил, что у друга какая-то неистовая творческая фаза. Как у пьяного — горячка. Не заприметив никаких следов агрессии, она накинула кожанку Силко на плечи. Тот с усилием повернулся к ней, вместо задуманной злости в глазах — усталость, дымка, лопнувшие капилляры. Она потянулась к окну, приоткрыла его, а ворсинки пера, которое уже присохло к чернильнице, метнулись по направлению ветра.       — Выйди со мной, хоть ненадолго. Просто проветриться. Думаю, никому не будет хорошо, если ты тут скуксишься.       — Еще накорми и спать уложи, — фыркнул Силко, нехотя встав и заправив руки в рукава, где им и было место. Спину вновь обдало волной судорог и защемлением нервов. Ему показалось, что настанет день и он просто не сможет подняться с кровати — настолько все и без того сорванное в шахтах слетит с петель и покатится шестеренками и гайками по полу, точнее, его позвонками и косточками.       Не позволила себе ответить на его колкость — опасно, и не от того, что он может замахнуться или рявкнуть, а потому что в ответ на каждое слово он может сделать на противность, в обиду, назло маме отрезать уши. Как привык. Как работало с Вандером. Адель бы пришлось тащить его силой, а значит, и касаться. А к этому словно не готова. И никогда не станет, хоть и шкребется где-то мышка — это неправильно. Вообще обращать на него внимание — неправильно. И перенимать его полномочия на себя тоже неверно, но уже это делает, а значит, и не время отступать.       На самом деле, очень хотелось, чтобы и накормили, и спать уложили. Глаза распирало от боли, руки дрожали от усталости. В зрачках скакали контрастно белым на черном строки и линии, а шея хрустела вместе с челюстью от каждого шага. Силко дернул за веревку, примотанную к выходу на крышу, и вместе с дверцей вывалилась и стремянка.       — Даже спускаться отсюда не хочешь. Затворник.       — Ты же не потащишь меня, если покачусь с лестницы. Скажи спасибо, я забочусь о тебе.       — Еще чего, — фыркнула Ада, провожая его взглядом наверх, и, честно, страхуя — лестница ходила ходуном, а каждое видимое крепление шаталось и разбалтывалось на глазах.       Этой стремянке, наверное, чуть больше, чем ему самому — первый владелец не пережил ремонта, а тот, кто домик продал — не дожил и года после того, как сдал его Вандеру. Ее никогда никто не чинил, потому что механизм спуска был вечно сломан, а это единственное, что Силко знал наверняка, как соорудить. Остальное совесть позволяла держать на добром слове. Да и на крышу он взбирался не так часто. Толку, если свежего воздуха в Зауне нет — только прохлада с духотой наперебой с металлом и лисьим хвостом, встрявшими в ветра с неведомой силой. Только выбираться изредка, прятаться, или как сейчас — скорее отделываться от незванных гостей. По привычке протянул Аде руку, пока она взбиралась. За это оказался награжден таким взглядом, что пожалел.       — Убери, — уставше, как-то расстроенно даже, попросила она, прежде, чем взобраться на крышу.       — Точно, — вздохнул Силко себе под нос, после чего сел на черепицу, подперев рукой голову. Боль правда подспала из-за прохлады, но спина не отчаивалась, напоминала о себе уколами и тянущимися под кожей змеями.       — Приляг. Ты даже сидишь еле-еле, — Ада звякнула цепями на ботинках по крыше, упала рядом, раскинув руки так, что одна из них точно попадала ему под шею, если он собирался лечь. А не лечь после такого приглашения, особенно когда что вид на ярды вперед, что обстановка, что боли во всем теле, благовлят — решение не из простых. Рука у Ады теплая, он даже прикрыл глаза, когда коснулся ее затылком. Но также быстро она ее выдернула, как ошпаренная, и очередной металлический лязг, на этот раз от какого-то массивного перстня, ударил прямо ему по голове и ушам, — Ну не наглей.       — Я забываюсь. Думаешь, больно надо тебя трогать?       Кому угодно другому это врезалось бы обидной колкостью в сердце, но Аду это словно заштопало. Даже проскользнула мысль, шальная, как пуля в голову, лечь ему на плечо. Но отваги хватило только придвинуться ближе.       — Тебе правда дело есть, где я пропадаю? — все ироничные нотки в голосе растворились в усталой хрипотце, покатились вниз, к воде, стеклянными шариками.       — Ну да, — она тоже зазвучала спокойнее, даже обычно низкий тембр стал больше походить на журчание реки, чистой и прозрачной, а не тягучей и грязной, полной мусора и химикатов, — Я соскучилась, если честно. В «Последней капле» без тебя делать нечего.       — Почему? Ты можешь притащить еще один бильярдный столик или подраться с Севикой.       — И потом опять прийти к тебе, чтобы помог залатать раны.       — Да у тебя все дороги ведут ко мне. Прицепилась, — он отшутился — от этого на сердце стало легко, как от крепкого алкоголя, что оказывает нужное действие с первого глотка. Ада улыбнулась, понимая, что проиграла ему с треском. Только что.       — И тебе это нравится, — только и осталось у нее из оружия. И в конце концов, выстрел оказался на поражение.       Ему и правда нравится. Нравилось каждый раз, как она, не притронувшись к дешевому пойлу, слушала его завороженно, или неловко собирала волосы из хвоста в пучок, точно заигрывая. Таял и млел, когда она курила сигарету, но как только заприметит его — тут же тушила. Будто дышать переставал, стоило только оказаться ей рядом, заметно ближе, чем ей самой хотелось, но и достаточно далеко, чтобы руки не потянулись к ней сами собой. Натянутая струна, нить, что вот-вот разорвется, оголенный нерв, над которым занесен скальпель — когда она льет слезы незаметно, кусая губы до крови и делая вид упорно, что не больно, но зная, что Силко заметит, что, где и с какой силой болит, и не оставит это без внимания. Даже излишнего.       Может быть и нравится.       — Может быть и нравится.