5. кожа к коже

      Ее руки на коже были точно чем-то инородным, неправильным, и с каждой секундой, что Ада растирала мазь по спине, которая, казалось, с минуты на минуту откажет, эта неправильность нарастала, как свищ на неправильно зажившем переломе, будто нарочно причиняя больше, больше, больше боли.       – Ты все еще можешь уйти, я тебя ни о чем не просил, – по ранам до кучи расходился противный, до белых вспышек перед глазами болезненный, жар.       – Я знаю. Можешь не повторять это в десятый раз. Каждое ее прикосновение веяло неприязнью, отторжением. Знать не хотелось, что там случилось с ней в прошлом, почему малейший тактильный контакт шел через усилие. Даже сейчас – через чертовы перчатки, от которых ни тепла, ни привычной шероховатости.       Силко доводилось держать ее за руку, по случайности, и то, стоило Адель вернуться в реальность после драки, в которой рассекается половина лица, или вернуть хватку после момента слабости, как она тут же ее выдергивала. За эти секунды удавалось приметить гибкость пальцев, которые всегда с легкостью выворачивались из любого хвата, шероховатость и сухость ладоней, острые концы ногтей – хотя у девушек из нижнего города маникюр был не в почете.       – Сам встрял, а ты расхлебываешь, – он тяжело вздохнул, сильнее округлил спину, уже не в силах держать себя вертикально. Бинты сильнее впились в живот, кулаки сжались сами собой – под белой марлей проступили красные пятна, кровь просочилась из-под только что наросшей корки.       – Не впервые. Может, ляжешь?       Долго церемониться не стала – надавила назло туда, где сильнее всего жгло и саднило, под давлением только и оставалось, что свернуться калачиком, зажмурить глаза, спасаясь от яркого света керосиновой лампы, прикрыть лицо – болезненный оскал, ссадины, разводы от крови, что пока не удалось смыть. В душ хотелось безумно, как будто бы ледяные струи без труда смыли все, что накопилось, в куче со стыдом и сожалениями. Сожалел Силко не из-за того, что заступился и влез в заведомо проигрышную схватку. Это обыденность, за такое себя разрывать на куски – моветон. Хреново было из-за нее. Из-за ее присутствия, и не от самого факта, а от обстоятельств. Нет ничего унизительнее, чем забота такого толка после того, как ударил в грязь лицом в попытке ее защитить. Показаться чуточку лучше, чем есть на самом деле, чтобы в итоге остаться ни с чем. Холода большего на ее лице он не видел, да ни на чьем. Словно прикрыть глаза – сдаться ей и потрохами и дать команду придушить себя подушкой. Сиюсекундно.       – Ты недовольна, да?       – Да. Это того не стоило.       – Не говори так. Я уже не могу ничего исправить.       – Поэтому я здесь, – Ада очертила границу – между ними сбилось в валик плотное пуховое одеяло, через которое трудно было хоть что-то почувствовать. Сама она, неукрытая, с голыми плечами, по которым бегали мурашки, легла рядом. В полутьме вглядывалась в лицо Силко, надеясь рассмотреть там ответы на вопросы о причинах такого безрассудства. Как бы оно ее ни тешило, но последнее, чего сейчас хотелось – смотреть, как он разочаровывается сам в себе, но йоту с каждым закрытием глаз, но так ярко, даже театрально, – Не оставлять же тебя одного так. Сильно болит?       – Да, – врать смысла не было – все читалось на лице.       – Целовать, чтобы прошло, я не буду.       Силко даже отрезвел от такого заявления.       – Я и не просил…       – Я не умею читать мысли. Извини, что сужу по другим.       – Ты серьезно? – он свел брови друг к другу, повернул голову в ее сторону. Малейшее преступление, которое она могла совершить – это заблуждаться. За такое ни в какой системе ценностей не предусмотрено наказаний.       Адель поежилась, не вынесла – от холода накинула на себя тот же плед, которым укрывался Силко, придвинула к себе сильнее баррикаду между ними. Оградилась. А руки все растирала между собой, поджимала губы, пряча брезгливость, тем более, что дело было не в отвращении к нему. От Силко наоборот хотелось объятий, и несмотря на его попытки прикасаться – омерзителен он не стал. Ему бы, наверное, довелось когда-нибудь разбить эту глыбу изо льда и снега, которой Ада себя окружила, да только вот она сама вряд ли была к этому готова. Он перекатился с трудом на бок, чтобы смотреть ей в глаза своими, уставшими и измученными от болей и стенаний, и рассмотрев в ее взгляде неподдельную тревогу без капли осуждения, едва заметную кромку из подходящих слез по веку, понял, что, кажется, влюбился.       – Я могу уйти на диван или на матрас, если тебе плохо.       – Не надо, совсем себе места не найду тогда. Так хоть просто не высплюсь.       – Не выспаться для тебя меньшее из зол, Адель? – он усмехнулся, поправил плед так, чтобы большая его часть была у нее. Руки, пальцы, плечо все еще ныли, как будто плохо смазанная дверь, с трудом шевелились, но то сплошные, неинтересные мелочи, – Давай все же… – он приподнялся, о чем сразу же пожалел – поджал губы, послушно вернулся обратно на подушку.       – Успокойся. Бывало хуже.       – Не думаю, что ты даже это видеть заслуживаешь. Жалко и неприятно.       – Я? Что-то заслуживаю? – Адель не наигранно улыбнулась – ее рассмешило услышанное,       – Ты меня переоцениваешь.       – Я люблю тебя, – Силко выпалил это не думая, не разбирая, что несет и не фильтруя, что вертится на языке – словом, позабыв о всяком инстинкте самосохранения. Оставалось только прикрыть рот и надеяться, что Ада ничего не услышала.       – Скажи, что ошибся, – она заметно растерялась – опять этот едва слышимый, слабый голос, не выдавленный и нахальный, а мягкий, искренний – совершенно девчачий, какой редко услышать. Когда Ада разговаривала так, слышался и ее будто намеренно выученный, но на деле, совсем естественный акцент, теплое и человеческое, что по обычаю принято прятать, либо оставлять в стенах дома, чтобы ни перед кем не ломать личину крепкого и матерого, не терять уважения.       – Боюсь, что нет.       – Притворись, что да. Прошу, – в лицо ей посмотреть уже не удавалось – лампа догорела, померкла, оставив только тоненькую окантовку по линии тела. От того голову охватывало безумие, дорисовывая ужас, отвращение, да все, что могло сопутствовать. Но правда оказалась менее лиричной – Ада перевернулась на спину, шурша о простынь, вытерла ладонями мокрые щеки, уставилась в потолок. Как будто от нее оторвали что-то важное, – И что ты будешь с этим делать? Что мне с этим делать?       – Выдохнуть. Я не буду тебя этим доканывать.       – Просто так ляпнул? – Адель задрожала. Обнимать и прижимать ее – категорически нельзя. Как красная кнопка, только для крайних случаев. Смертельно опасных. И даже в них она не будет счастлива контакту кожей к коже.       – Нет. От чистого сердца.       – Я тебе не верю, – она замотала головой, кажется, пытаясь саму себя убедить в том, что происходящее – сон и неправда. На деле же, просто старалась не ответить тем же самым. Не удариться головой о торчащий штырь, не пробить себе череп. Не напороться на одну и ту же отраву во второй раз. Не ошибиться. Не разбиться насмерть в свободном падении, еще толком не долетев до земли. Прекрасно знала – он помнил каждый раз, когда она ненароком набрасывает ему на плечи куртку, когда проводит лишний час рядом, чтобы разобраться в сложносочиненном механизме, она без труда разбирает его почерк и умеет отговорить от того стакана, о котором он непременно утром пожалел бы. Но не могла признаться себе в этом с той же смелостью и безрассудством, с каким признался он. Сил не хватало. Герой вечера сегодня, определенно, он. А победу одержал точно над ней.