6. аккорды

      — Мешаешь, — Ада шикнула, быстро дернула коленями, ударив Силко по затылку. Он не отдернулся, не сопротивлялся — никак не отреагировал, только положил руку под голову, чтобы защититься от ее нападок. Затянулся сигаретой, сразу закашлялся — следы недавней пневмонии еще не замелись естественным процессом.       — Ну пожалей меня.       — Только потому, что тебе плохо, я тебя не спихиваю, — в ее руках под пальцами зажужжала струна, Ада притянула к себе гитару по столу, принялась натягивать струны. Больной он характером еще более невыносим, чем в здравии. Ворчливый, капризный, как ребенок. Чем-то напоминал ей собственного сына — колючий, но отчаянно нуждающийся в ласке, недовольный и конфликтный, но с глазами, что непременно загорятся при виде горячего чая или от толики внимания. Ада машинально, не задумываясь, тыльной стороной ладони проверяет температуру, перед сном наклоняется ухом над грудью, слушает хрипы и свисты. Даже как-то бездушно, на первый взгляд, потому что все еще обжигалась от всяких касаний, но по тревожным глазам легко все понять.       — Я много думаю в последнее время.       — Это температурные сны, не ведись, — отнекивалась от серьезных разговоров — не хотела перегружать себя лишней ответственностью, мучить себя еще сильнее. И честно, всегда, без оговорок, это доносила. В сероватой полутьме, в которой виновата не ночь, а вечно затянутое смогом небо, Ада была совсем похожей на хищницу, внеземной. Ее невообразимо украшали кудрявыше волосы, распущенные, не собранные в строгую прическу, за которую тяжелее ухватиться в драке. Она будто разрешала наблюдать свою уязвимость. Дразнила или угоржала взаправду. Но ни в коем случае не стремилась оттолкнуть.       — Адель, не перебивай. Я вполне серьезно.       Она внимательно слушала его, и он давно выучил, что ее безучастность — всегда равна вовлеченности. Пока жарит бурду в сковороде, настраивает гитару, завязывает ботинки и штопает очередную дырку в одежде. Исподтишка замечала всегда самые мелкие детали — от лишнего вздоха до резкого движения. Не нужно стучать кулаком по столу или падать в обморок, чтобы попасться на глаза болью и недовольством. Ада осторожно вытащила сигарету у него из пальцев, затянулась и потушила ее. На секунду задумалась, стряхнула пепел со стола, опустила голову вниз — Силко встретился взглядами с ее внимательными, зелеными глазами.       — Рассказывай бредни свои.       — Я думаю, нам было бы неплохо, если бы ты перебралась ко мне. Ада опешила. Натянутая струна полоснула ей по лицу, оставив заметную красную ссадину по щеке. Опустила голову, посмотрела ему в лицо, твердо ответила:       — Нет. Бред. Тебе придется меня из драк разнимать и искать, если дольше трех дней дома не появлюсь.       — Ну и что? — он повернулся на бок, лицом уткнулся ей в живот. Адель резонно оторвалась от гитары, отодвинула его лицо от себя на допустимое расстояние. Больному можно простить чуточку больше, но не сносить все границы под чистую, — Было бы полезно. Вдруг убьешься где…       — И ты будешь оплакивать, потому что найдешь, что осталось, самым первым, — первая струна наконец поддалась, заблестела поверх грифа, отдала звук в деку, правильный, чистый, без дребезжания, — Не хотелось бы тебе такого.       — Думаешь, не вывезу? — Силко шмыгнул носом, потер лоб между бровей, опять неволей коснулся ее кожи, выглянувшей из-за стыков домашних шорт и топа, — Я тоже так думаю.       — То есть ты меня уже похоронил.       Силко цокнул языком:       — Я этого не говорил, — в ответ на отрицание струна закономерно дернулась, низко, протяжно, уже не так чисто, как первая, но со второго удара — уже значительно лучше, — Ну разве тебе не хочется… Возвращаться к кому-то?       — А тебе? — мастерски парирует, как рыба-меч — отсекает ненужное, стучится в правильные двери, всегда с первого раза. Чуйка не подводит, и Силко, не раздумывая, отвечает:       — Хотелось. И семью, и… детей, всю эту чертовщину, короче.       — Но? — по Аде эти мысли прокатились плавным лезвием, оставили зудящую, внушительную рану. Даже если хотелось, но не хочется сейчас… с кем угодно, но не с ней. Слишком дикая для того, чтобы поддаться чужим рукам. Опять.       — Без «но». Мы же просто думаем, правда?       — Нет никаких «нас». Не умничай, — Ада запустила руку ему в волосы, царапнула кожу ногтями, скользнула к щеке — погладила по скуле, заправила жирные волосы за ухо, провела подушечками пальцев по его краю, от хряща к мочке, очертила ногтем челюсть, чтобы повторить этот круг еще раз, — Ты слишком далеко смотришь. Сначала было бы неплохо вытащить тебя из шахт, вылечить спину с легкими. Возможно, как-то переехать в Пилтовер…       — Не мудри.       — Не мудрю. Надеюсь, что ты болтать перестанешь и вернешься в постель.       — Прогоняешь?       — Догадливый, — она могла повторять это сотни раз, ерничать до победного, но все равно каждое ее изречение с легкостью выворачивалось наизнанку, вместе с ярыми попытками оттолкнуть наряду с невиданной лаской. Уже было не до гитары, да и даже не до собственных мыслей. Ада отодвинула инструмент в сторону, куда-то в темно-зеленую полутьму, под очередной кашель Силко, приподняла его и усадила — лежать вниз головой с лишней водой в дыхательных путях не лучший вариант для признаний в любви. Глупо было бы отрицать, что ей правда хотелось глупой романтики — ромашек с незабудками на подоконнике в стеклянной банке из-под джема, которой много лет, возможно, каких-то диковиных украшений во все ее проколы на теле, часть из которых он даже не видел, хорошего портвейна на грядущий юбилей, новое постельное белье, чтобы было, с кем завтракать и по кому сильно-сильно скучать. Признаваться в этом — выдавать все карты, играя на жизни, безрассудно и очевидно беспомощно.       Даже касаться его — все равно что протягивать гвозди, которые потом вобьют в черепушку. Признаваться, без слов, самими жестами, показывать на свои слабые места по его телу, ориентируя врага прямо по карте, самовольно сдаваясь, предавая себя, ломая себе кости, не сейчас, в каком-то обозримом будущем, даже толком не подозревая, что ему в голову не пришло бы на нее даже прикрикнуть, а поднять руку — попросту невообразимо. Даже если драку учинит она сама.