7. алекситимия

      – Ты невыносимый, – ворчала Адель, пока Силко каким-то чудом оставаясь целям прижимал ее к себе, целовал плечи, спину, шею.       – Вы оба, раз на то пошло, – добавился к ворчанию Вандер откуда-то сверху. Увы, уговорить его перелечь с просторной кровати на сырой пол не удалось. Силко с Адой хорошо бы поместились на ней, даже не потеснившись – но вожак решил иначе. Фелиция не могла угомонить смех, наблюдая, как они ругаются по мелочам, как из-за вопросов государственной важности, да и там, наверное, перьев меньше летит.       Одержимость, страсть, поутихли, полный беспокойных вод океан угомонился, стух до тихого, соленого моря, в котором только мириться со всеми иголками, терпеть, как душат ее кудряшки и уж больно резкий парфюм. Силко перестал ждать многого, стал довольствоваться тем, за что она точно не укусит и не оставит пары царапин или ножевых на самых больных местах, где уже невесть сколько швов. Он позволял себе кашлять, распускать волосы и иногда, совсем редко, в честь хорошего настроения, класть голову ей на плечо, да и то она сразу его сбрасывала, останавливала. Она боится прикосновений не от травм, от боли, от воспоминаний, а от того, что с каждым разом с нее как кожу снимает, беззащитность всем напоказ – это постоянный риск, о котором Адель вечно переживала, просчитывала в голове, по-своему, по-инженерному и по-дипломатическому.       Слишком о многом думает сразу, не дает поэтому себя целовать и держать за руку – ее такое околдовывает, сбивает с толку, а выдыхать никогда нельзя – сколько ни убеждай, даже от самых любимых она ждет непременно ножа под ребра, как будто сама не держит его постоянно наготове. И ничего, наверное, не хотелось так сильно, как снять с нее всякое бремя, дать голове отдохнуть, расслабиться в кой-то веке этой морщинке между бровями, да и ей самой, постоянно взвинченной. На второй план уходили все собственные идеи и цели, которые наряду с ее собственными, и их общими, казались невыполнимыми прихотями.       – Вандер, какой ты нервный. Просто завидуешь, – Фелиция влезла, как всегда, со своей искрометной честностью, с которой Вандеру только смириться и проглотить. Она-то права – знает, как давно друг поставил крест на личной жизни и почему. Где-то в глубине комнаты замурлыкала от такого заявления Вайолет, не упуская возможности, как всегда, поддержать крестного отца и возразить маменьке.       – Просто хватит меня тискать, – уже тише, вполголоса, возразила Адель, обращаясь, слышно, только к своему ненаглядному и ненасытному, что сжал ее по рукам и держал так крепко, что даже дышать тяжело. Ей безусловно нравится – она скорее заигрывает, чем правда сопротивляется и отбивается, – Если бы квартиру не смыло паводками, ты бы и дальше спал на диване.       Не слушал ее – она всегда несла какую-то чепуху, которая расходилась разными дорогами с тем, что делала. Провоцировала, ждала ответных действий, злости или наоборот большей нежности, что того, что того, боится, как олени – резкого света. Из вариантов только продолжать, продолжать, продолжать, наслаждаться тем, как близко смог подобраться, как тает лед, такой обжигающий и противный, оставляя влажные пятна на коже, как от поцелуев.       Слова не складывались из букв, в голове ворошил старые листья какой-то маленький вихрь, что незаметно от хозяина своих дел и мыслей. Силко не в силах объяснить, что в ней так очаровало, и в глубине своих потемков удерживал рвавшееся на волю осуждение. Не место, не время, и совсем не обстоятельства - так прикипеть, как к старому чайнику, к какой-то ненадежной девице, сам не понимая, что и зачем творил. Признаться в любви - это запросто, даже весело, даже выбор и азарт. Развлечение очередное, от которого сейчас почему-то не мог оторваться - чувствовал себя паразитом. Но до чего от нездорового симбиоза сладко, и лучше дальше в биологию с причинно-следственными не зарываться. Вряд ли Ада бы послушала хоть одно его объяснение.