9. абьюз

      Покруче всяких наркотиков, Адель умела сводить с ума и толкать на немыслимое. Себе тоже давала спуск, становилась совсем другой, распущенной и неконтролируемой. Не целовала — мокрым языком оставляла широкие следы на шее, носом сталкивалась со щетиной, пока ногтями ворошила волосы на затылке. Никогда не подпускала себя ни к кому так близко. С закрытыми глазами казалось, что это вовсе не она, а очертания кого-то очень на нее похожего, призрачного, в зеленом неоне и заполоненной дымом комнате, где трудно дышать, а значит, и отличить ее от всех остальных — тоже. Но это точно, точно она, легко распознать по перечному парфюму, по непослушной прическе, по куче ремней, которые руки уже устали расстегивать по ее ногам, бедрам и торсу. Как будто вскрывал особо ценный товар, который нельзя грубо бросать.       Пальцами другой руки, пока губами все ближе подбиралась к губам Силко, Ада осторожно сжимала его шею. Достаточно, чтобы почувствовать, как учащается сердцебиение, но не настолько, чтобы он начал задыхаться. Пусть он и пару раз признавался, что не против чужой руки, сжимающей его шею, Адель явно не представляла эту руку своей. Особенно когда он сам боялся лишний раз придавить, оттолкнуть, укусить или сжать. Только неловко держал руку на груди под ее одеждой, другой подталкивал себе навстречу, тоже не слишком рьяно. Все еще держал в голове, даже после второй бутылки, что лишний раз на нее надавить все равно, что нажить врага. Жирная помада толстым слоем осела вокруг его рта. Ада любила широкие, жадные поцелуи, такие, в которых всякой робости не оставалось места. Ее душило дыхание рот в рот, запах алкоголя, тлеющие в пепельнице сигареты, резкие духи, о которых она уже сто раз пожалела. Силко понимал такой язык тела, стянул с нее жилетку, вдоль искривленной спины провел рукой, зацепился пальцами за волосы, зарылся в них глубже, настолько увлекся поцелуем, что не заметил, как напирает — Ада наклонилась назад, он потянул ее за волосы, чтобы не отстранилась. Не уходила. И пока держался в рамках допустимого. Чувствовал своей грудью ее, чуть вспотевшую под кожаной одеждой, но от того Ада и дышала чаще, не давая прикосновениями забыть об обоюдности, выгораживая всякую неуверенность и сомнения.       Вторя ее рукам, он поспешил расстегнуть рубашку, отважился наконец открыть глаза — точно она. Ее графичные, черные тату по плечам, по животу. Ада сама по себе мягкая, слишком теплая. В ее провалиться бездумно, глупо, наивно, упускать намеренно, сколько в ней яда и с какой силой она может укусить. Дикая кобра, ходячая ловушка, уверенная в каждом своем движении, в своей несокрушимости. Зависима от собственного превосходства. По бедрам скользнула темная ткань белья, которая быстро оказалась на полу, но на видном месте — каким бы страстным ни был момент, разбрасываться любимым кружевом пока опрометчиво.       Судя по звуку расстегивания ширинки, Силко прекрасно понял ее без слов. Разговаривать, слушать его, настроения не было совсем. Быть может, Ада все еще в обиде и даже смотреть на него не хотела. Но отказать себе в удовольствии, обмануть себя тем, что его голубые глаза, точеная фигура и широкие плечи совсем не манят и не бьют в голову лучше любого, даже самого выдержанного вина, просто недопустимо. Силко — воплощение всех ее слабостей. А расписываться в них нужно добровольно. Вверяя договор тому, кто точно его нарушит, зная, что смелости непременно хватит на такой финт. Силко безусловно хватило бы. Ада была бы к этому готова.       Почти по-кошачьи замурчала, села на него, посмотрела одновременно и влюбленно, и жалостливо, будто умоляя пощады. Делала вид, что все не в ее руках, еще не зная, что в самом деле не в них. Силко приоткрыл рот, собирался что-то сказать, но Ада быстро пресекла — ладонью закрыла ему рот, чувствуя по пальцам частые выдохи, наблюдая по-хищному, как он закатывал от удовольствия глаза. Нетребовательный, впечатлительный.       Пьяный. Словом, с таким Силко и правда можно отдохнуть, а не тащить на себе все за троих. Не скандалить, представить где-то в голове, что за пределами двух тел, прокуренной комнаты, у них правда все хорошо. Дом, а не лачужка с видом на море. Большая кровать, где можно вытворять и не такое. Свобода в любой момент вырваться, куда угодно. Но оно все мнимое. В отличие от удовольствия, которое как Ада ни давила — оно срывалось с губ тихими стонами, которые не удавалось заткнуть ни прикусив щеки по обе стороны, ни поджав губы. Она опустилась до конца, изогнула спину, пока Силко сначала едва ощутимо погладил ее по бедрам, затем — резко толкнул на себя, отчего             Адель приглушенно вскрикнула, положила руки ему на плечи, обхватила руками за шею. Уловила его такт, пусть и с непривычки подстроиться под него было тяжело. Приступ ярости быстро закончился, когда дурашливость на ее лице сменилась непониманием. Силко быстро убрал руки, позволил Аде самой привыкнуть к нужному темпу.       Спешить не хотелось совершенно. Следующего такого раза, наедине, друг для друга, в крепких, обжигающих объятиях, может не выдаться. Забрать бы себе побольше всего, грамм, сантиметров, капель, чтобы хватило с головой и до следующей встречи не хотелось. Длинные, темные волосы, обычно собранные в хвост, на концах влажные от недавнего дождя, лежали в ямках над ключицами, украшали едва уловимым блеском жилки на шее.       Ада цеплялась за каждую мелочь, спотыкаясь и себя роняя все откровеннее в его объятия, пряча лицо, пока целовала скулу, ухо. Он неотразимый, и пусть она влюбленная дура, которая точно за это поплатится — цены слишком низкой или слишком высокой для Силко быть не может. Пусть он и бывает кретином, но настолько отрешенный и в то же время в том — сильный, второго такого же, как она, просто не будет. Только Силко. Кому-то другому вряд ли она даже приглянулась бы.       Обманывать что себя, что ее, очень удобно. В голове можно нарисовать любую картину, изобразить что угодно, плавными и резкими движениями, грубыми прикосновениями, оставляя на мягкой коже бело-красные следы, не задумываясь, как приливает и отливает кровь, что завтра эти касания превратятся в синяки, останутся болью на пару дней. Тогда точно не забудет, никуда не денется — хотя бы мыслями будет рядом. Ада согласилась на эти правила тогда же, когда столкнула его с крыши в погоне. Без вариантов, единственная возможность касаться друг друга — это постоянно находиться в драке. Соглашаться, что любой контакт — акт необоснованного насилия. И так насытиться друг другом до пьяну, чтобы закатывались глаза, закусывалась губа, в низу живота будоражило до судорог, до невыносимого жара, как в коктейле с абсентом. Она укусила за ухо, прижалась грудью к его груди, замерла несмотря на сопротивление, дрожь, как от дробящего удара, на что в ответ Силко стиснул ее в руках, до боли, почти до крика, но отозвался только стон сквозь губы, глухой, от которого затряслись связки и тело пробрало электричеством. Никогда не будет так стереотипно-спокойно, животворяще и умиротворенно, как хотелось бы. Из песни слов не выбросишь, из Силко не достать тех лет, что он провел без нее, не отучить от повадок и привычек, воспитанных таким отвратительным и настолько же им любимым Зауном, не сковырнуть эту ржавчину с костей — под ней слишком живо, настолько, что он никогда не позволил бы никому, даже ей, такой, несомненно, любимой и желанной, трепетной и нежной, по которой колотилось неистово сердце, даже взглянуть.       Адель не нужно было даже всматриваться, каждый шрам, каждая рана, то, как он отталкивал ее, или подергивался сам, отворачивал взгляд, запрокидывал голову, обнажая изящную шею, отводя внимание от невыгодных сторон. Такими они только Силко и казалось — Ада до беспамятства влюблена в царапину за ухом, в порез на торсе, рассекавший вдоль косой мышцы бледную, грязного оттенка кожу, надрывное дыхание, свист на выдохе, оставленный одной из болезней. Она обращала внимание на совсем другие его черты, те, которые он не догадывался прятать и те, которые он не решался никому показывать.       В эйфории примкнула к нему губами, с привкусом ментола и плохих сигарет, ногтями царапнула шею, пока Силко несколько раз вздрогнул. Нерешительно, как будто они только встретились, прижал ее к себе за затылок, провел по волосам — осторожно, как будто с ненаглядной, а не «злой сукой», как иногда доводилось о себе слышать. Не от него, но… От других, с кем доводилось делить ложе, тело, свои волосы, да все, к чему нельзя прикасаться никогда, кроме секса. Когда уже плевать и после нее хоть потоп — никого, кроме тела и ее отсутствия. Даже не по себе, что к Силко вышло оказаться настолько близко, что удалось обжечься и остаться со шрамами. На память.