10. драка!

      Слухи по Зауну расползались удивительно быстро, но этот долетел до Силко как-то совсем неспешно, и даже лениво — сама судьба словно не желала в который раз загонять занозы под ноготь, наступать на горло грязным ботинком с золотой шпорой, отблеск которой непременно ослепил бы в полной темноте. Неприятное, вязкое чувство. Не от самого содержания — от формы, которая в пару мгновений стала настолько отталкивающей, какой ни была никогда.       — Адель, — он подкрался к ней почти, как бездомный кот, прильнул нехотя к барной стойке, у которой она по-прежнему весело улыбаясь, обсуждая с коллегами-бугаями какую-то внеочередную авантюру. Дурить у нее получалось лучше всего, и за такое скользкое упущение Силко приходилось себя незримо линчевать, — Можешь отойти на минутку?       Такое нельзя обсуждать при ком-то. Это все равно, что ее опозорить, унизить, разрушить всю репутацию до корней — и так бережно взращенное в адских условиях дерево просто сгниет, будто и не было.       Она бросила что-то на прощание, и словно в бреду положила руку Силко на плечо.       Поджала губы — словно догадывалась, о чем пойдет разговор, но собиралась дурить его до последнего. Этот солоноватый запах лжи, отдавший в темном, даже несколько обветшалом коридоре бара сыростью и спиртом, заставил глаза заслезиться. В этом коридоре с ободранными желто-серыми обоями была и курилка, и переговорная. Он достаточно неприметен, чтобы там спрятаться, и достаточно просторен, чтобы в случае чего дать в нос.       Не зная, с чего начать, Силко сдвинул брови к переносице, подпер собой стену, стопой уперся как раз в один из ободранных лоскутов обоев. Там и в штукатурке дыра — словно приложили кого-то головой.       — Раз уж мы говорим по-взрослому, я не хочу, чтобы ты что-то скрывала. Я перед тобой чист.       — Ты о чем? — она заметно скосила под идиотку — такие жесты, взгляды, брошенные ее оленьими глазками, словно рисовали мишень на лбу. Жевалки сами собой подтянулись и напряглись, в голове зазвенело.       — Мне птичка напела… — лучше не называть ни имен, ни позиций, никого — вряд ли она бы оценила предательство друзей или длинные языки недругов, тем более, когда и так уязвима. На прицеле, — У тебя есть дети?       Адель дернулась, как ошпаренная. До того, как услышал своими ушами, улавливал что-то в ее теле — и белые полосы растяжек, и излишне мягкие бедра, тем более-то для ее образа жизни, и какое-то невнятное рвение постоянно придержать, погладить по голове каждого встречного малыша. Она явно с ними ладила, словно знала, как ладить. И до этих пор Силко о таком не волновался. Это же наоборот неплохо, разве нет? Лучше пусть она знает, как ладить, чем постоянно встревает в передряги из-за того, что расстроила отпрыска какой-то важной шишки.       Но головоломка о ее прошлом сложилась в голове сама собой. И каким-то неправильным образом.       Адель дежурно улыбнулась, не рискнув попытаться скрыть дрожь в голосе:       — Нет, ты чего? С чего взял? Думаешь, я утаила бы такое? — и нервно сглотнула.       Он знал имя. Видел в ее затопленном доме вещи, которые явно бы взрослой женщине не пригодились. Ярость обожгла горло, обдала по рукам. Силко не пытался себя сдержать, скорее, просто перешел на тот язык, который сам намного лучше понимал. И решил объясниться на нем.       Огрубевшие руки сжали с особым пристрастием шею, а горло пересохло, без шанса им вздохнуть. Ада рукой нащупывала среди сваленной утвари какой-то ковш, не долго думая, одарила Силко ударом по голове, он ослабил хватку, и этого достаточно, чтобы перехватить его за запястья и оттолкнуть от себя. Отвечал на ее борьбу злым рыком, но в очередную попытку схватить только путался руками в кудрявых волосах, дергал за них так, что Адель повалилась на пол, потащив с собой и пару железных посудин со столешницы. Силко присел над ней, держал за предплечья, пока Ада пыталась отбиваться ногами, что больше походило на барахтанье бабочки в паутине. Он затащил ее за руки поглубже в коридор, к кладовой, где запер дверь. Комната все равно была без одной стены — так уж «повезло».       Среди ненужного хлама, с очевидной гематомой на лице, Адель чувствовала себя в своей среде. Пережевывала головой, не челюстями, что заслужила это, и по горлу поструилась кровь, угодив в конце пути прямо в желудок. Ее не пугал его гнев, ее пугала собственная игра в классики, где она так и не удержала равновесие на одной ноге.       — Прошу, прекрати, давай спокойно поговорим, — и «спокойно» не просто оборот речи — невзирая на ужас в глазах, она звучала холодно, как лязг цепей у якоря, знала, поддаваться — значит соглашаться со своей неправотой. Скрывать то, что когда-то кого-то носила под сердцем — никогда такое не приключалось просто так. И ей правда было, что сказать, но язык как назло вновь завалился в горло, пытаясь протолкнуться через кровавые тропинки и табачный налет.       — Что еще ты собираешься скрывать?! — цедил сквозь зубы, плевался, сам на себя не похожий. Хорошо, хоть кулаками не замахивался — всякий бывший на его месте бы уже разбил бровь, нос, впечатав алые капли в пирсинг, вырвав его с остатками, чтобы поиздеваться. Хотя Силко и так издевался — хотел оторваться за то, как больно по сердцу резанула маленькая ложь.       Правда, если взрослого ребенка от другого мужчины можно назвать маленькой ложью. Нет, серьезно, это большой удар по самооценке. И сокрушительный хук по эго. Ничего удивительного. От таких же Ада уворачивалась, пока мирилась с синяками по плечам от толчков и ударов об мебель, с тем, как пекли глаза и коленки, первые от кислотных слез, вторые от застывающей крови, с тем, насколько это страшно нормально — вот так драться, не от страсти, а от ненависти, с тем, к кому удалось прибиться, как к надежному причалу, и от кого хочешь явно большего, чем можно себе представить.       — Адель, я жду ответ. Хоть какой-то, — скалился, тяжело дышал, хрипел, держал ее все крепче, так, что руки белели, тряслись. Подобно стали, что закаляли, только вот Силко от такого проваливался в безнадежность и мягкость, в самобичевание — все, как любил. Насилие, драки — совсем не его поле боя, на которое он так отчаянно лез, желая попытать счастья, а пытал только себя. И теперь — ее.       — Он учится в Пилтовере. С его болезнью в Зауне он бы долго… — Ада видела краем глаза, как Силко собирался замахнуться, успела отвернуться от летящей в голову бутылки, которая с шумом разбилась о ее плечо. Явно полная, ее забрызгало чем-то газированным — но в той ядреной смеси была и кровь. Адель взвыла от страха, больше не в силах контролировать себя, — Не протянул, — собралась быстро, чувствуя, как что-то теплое стекало по спине вниз, намочив майку, куртку, стиснула зубы, скрипя ими.       — Сколько у тебя таких еще?       — Только Виктор…       — Ты долго собиралась молчать? — гнев сменился строгостью, каким-то диктаторским штробасом. Вымотал что себя, что ее, и кажется, доволен так, что даже стыдно — прячет глаза, уводит голову от следов своего зверства, пусть оно уже коснулось его рук, колен и обуви. Даже немного брызнуло на лицо ярко-красными каплями.       Адель сглотнула, хорошо чувствует края раны, даже понимала, куда именно впился осколок почему от этой раны так трудно дышалось и говорилось. Слезы взять под контроль тяжело, они отдельно от глаз, от тела, жили своей жизнью, как и любая вода. Даже если она красная.       — Я боялась, что ему жизни не дадут. И мне тоже. Я боялась, что ты уйдешь. Плюнешь на меня. Кто угодно уйдет и плюнет…       — А сейчас горю желанием остаться, — не вопрошал — унизительно констатировал. Забивал разбросанные гвозди в ее тело, закручивал гайки на пальцах, оставляя кольца кровавой росы. Да все пытки смаковал одновременно, с особым садизмом. Удерживал уже нехотя, зная, что не убежит, не будет драться и вырываться. Приняла поражение, как кажется, хотя и с каждой ее попыткой приподняться от себя самого становится все противнее и противнее, как от разводов моторного масла по полу. Только себя не протереть тряпкой, не собрать на руки, даже не прикрыть каким-то мусором, чтоб он влип. Все-таки из Ады плохой спарринг-партнер. Но и партнером по жизни она хорошим уже не кажется.       Холодная. Чужая. Неузнаваемая. Никакой бури в безумных зеленых глазах, никакой кошачьей грации в болезненных судорогах. Ни капли честности в словах — и от этого по всякой ране расползалась инфекция, просто, как на раз-два-три.       — Ты знаешь, что я никому не могу доверять. А это слишком, чтобы рассказывать всем…       — Собиралась тянуть. Я понял. Греешь душу, Адель.       — Перестань. Я собиралась рассказать, честно, но ты мог не понять. Вдруг я пилтошенский шпион или что-то еще замышляю, — никакой твердости тона не осталось. Подстреленная кошка, без шансов подобрать лапы и встать с места расправы, чтобы не добили еще и камнем по голове. Ада как будто этого ждала, что на нее крайне не похоже. Засада? После ее предположений о себе — возможно. Силко с радостью дорисовал бы к невероятной красоты портрету еще и уродливых черт — предательство, ложь, жажду наживы. Отыграется с лихвой, раз на живом человеке совесть не дает.       С легкостью вытаскивает из спины осколок, отбрасывает в сторону к остальным обломкам своего срыва. Фыркнул, прядь, выбившаяся из хвоста, болталась вдоль яркого профиля, часть которого, та, что выше носа, укутана белым-преблеым светом, а та, что ниже, погружена во тьму, разбавленную шумом. У Ады в глазах от боли темнело, но кажется, последнее, что она разглядела — это едва заметные, мутные следы от слез на его веках. А после — точный удар коленом под ребра. Чтобы выпустить последний пар.