11. сожаление

      Рассекала ножом сумку с краденым, нагибаться, тянуться к ней, да вообще шевелиться — было безумно больно. Коллеги косились нервно. Откуда столько синяков и ран? От кого не смогла убежать, чей гнев такой неконтролируемый и ярый схлопотала? Вандер тоже сыпал кучей вопросов, без разбору, без такта — кто, когда, за что и можно ли еще что-то с этим сделать. Молчала. Курила его трубку, давилась собственным языком и густым дымом. Пойло в горло не лезло. Хотелось не забыться, а забыть. Как и первого любовничка, от которого все хорошее, что осталось — это Виктор.       Но тело, кожа, мышцы и кости помнили, если честно, лучше головы. И колено как-то не переставало хрустеть вопреки всем заверениям врачей, и дышать после удара под дых адски больно, словно легкие обжигал керосин. Вот бы свернуться клубочком на коленях кого-то родного, надежного, скинуть броню — она все одно со своей задачей не справилась. Расплакаться, тихо-тихо, задавить внутренний голос, отдающий команды. Ни одной не послушается. Только себе навредит, больно сделает, нет, не больно, мучительно, нет, не мучительно… смертельно. Смыть бы это водой ледяной, жесткой, как в тихом омуте, вывести тату, выпрямить кудри, начать все с чистого листа. Или хотя бы там, где на ее листе видят хоть одно чистое место.       К Виктору она заглядывала редко. Он совсем вырос, разобрался со всем, встал на ноги, если опору на трость можно упустить из виду. Повод для гордости, косвенная причина ее синяков. Но уже совсем-совсем далекая, не такая покладистая, как по детству. Не даст больше взъерошить волосы или в шутку развязать шнурки. Родной, но выпорхнувший рано из гнезда. Чтоб не быть маме обузой. Большего он, наверное, и не сделал, как ему кажется. Аде лишь бы его видеть почаще, но самой не стать причиной стыда перед новыми друзьями. Тем самым грязным пятном на белой рубашке, которое мгновенно малевало в глазах буржуев неряху.       Сам не зная, зачем, Силко ее ждал. Должна если не приползти, то зализав все раны вернуться восвояси, а он тут как тут. Вызывал на реванш уже своим коронным — не ложью, не изменой, еще не придумал, чем — но проиграть с ней в кошки-мышки тоже невозможно. Но чем больше варился в собственном соку, тем сильнее хотелось самому себе заехать по роже. Взъелся как маленький мальчик, и теперь некому протянуть руку, поджечь сигареты, которые, право, на вкус невыносимы — слишком похожи на ее губы, которые, убеждал себя, совсем чужие. Это не то, что она себе придумала, нет. Силко не вписался ни в какой поворот, ни в один ее коллаж не встанет, как влитой.       Не для семьи, не для очага этого чертового, не для защиты. И не любовь у него с ней, так, страсть слепая, которая по закону жанра вела в могилу. По крайне мере, в такой парадигме легко снять с себя груз, ответственность и любое право вспоминать, что случилось. А от картинок собственной ярости на душе совсем противно, как промозглое, туманное утро, когда солнце точно на старте к зениту, но его не видно нихрена. Оно там где-то есть, но за полем всякого зрения, за границей воображения и крепкой фантазии.       Там же где-то и Адель.       А сколько себя за нос не водил, все равно находил в отчаянии и безысходности самого себя в поисках другого. Напротив чужой двери, за которой чужой домишко, без хозяина совсем холодный и безжизненный, и всегда в чертовой надежде наткнуться друг на друга. Чтобы ничего не сказать. Блеснуть оскалами хищнечески, развернуться и уйти. На новом кругу понять, что последний компонент всегда притяжение, плевавшее на правила магнитов — подобное к подобному. Жестокое к жестокому.