12. уязвимость

      — Вай, твою мать… — Силко цедил сквозь зубы, злость в нем пускалась резвиться. Гневаться в полную силу не выходило, а когда увидел, кого с собой притащила малявка — дар речи растерял.       — Дядя Силко, но это же тетя Адель! Мама учила, что «своим» нужно помогать! — Вайлет захотелось отвесить сильнейшую затрещину, чтобы мозги на место встали, но вид изнеможденной Ады быстро отрезвил, также, как контрастный душ. Она держалась за живот, шлепала по полу чуть хромая, прикусила губу, чтобы никого не напугать и не привлечь лишнее внимание, держала Вай за руку — не столько из соображений, чтобы не убежала, сколько из-за желания чувствовать хоть какую-то опору.       Не позволив себе и глаз поднять, отпустила девочку, грохнулась на стул в импровизированной прихожей, продолжая зажимать себе рану на бедре, кулаком вытирала грязь с лица, только сильнее ее размазывала и вскрывала какую-то только затянувшуюся рану. Кровь потекла полупрозрачной струйкой, даже не алой, оранжевой, смешалась с потом на коже, капнула в кудрявые волосы.       Вай коротко обняла ее, Адель выжала на ответный жест последние силы. Обняла так крепко, как может. Гладя по спине, сказала ласково:       — Беги, поиграй пока. Силко мне поможет. Обязательно.       Вай также коротко поцеловала ее в щеку — и потерялась в соседней комнате, влетев в нее «самолетиком».       Плевать, как ее угораздило. Это рефлексы простые, выученные: открыть аптечку, из нее достать спирт, вату, бинты, поискать что-то обезболивающее, если не найдется — все еще есть спирт. Не копается, все достает быстро, правда, гремит, плывет у Адель в глазах. Силко со спины очень красивый, правильно сложенный, пусть и одно плечо ниже другого, а ноги несуразно длинные. Пока далеко — не страшно ни капли, но как только начнет приближаться, даже нет, настигать, как зверь, дыхание перебьет напрочь, будто кто-то перерезал в миг трахеи и теперь тело никогда не заработает, как прежде. Адреналин дал сил согнуться, стиснуть челюсти до скрипа, не заорать от режущей боли в ноге и давящей в животе.       — Не трогай меня.       Она не звучала ни предупреждающе, ни отчаянно, ни внушающе. Она разом и просила, и говорила честно о последствиях. Думать о них, правда, не сильная сторона Силко. Несмотря на все звоночки, хватает ее на руки, усадил на какую-то слишком высокую койку, будто украденную из операционной, пока Адель пыталась снять с себя его руки, барабаня ногами по всему, до чего может дотянуться, брыкалась.       — У тебя совсем ничего не болит? — съязвил он.       — Убери свои руки! — гаркнула, как гиена, готовая укусить, оторвать все, что плохо держится на теле, пока Силко правда не убирает руки.       Как-то слишком поздно дошло, почему она всегда просила их убрать. И почему начинала ему это позволять. А сейчас вновь стремилась закрыть все двери, сжечь мосты, обрубить канатные пути, чтобы никто и ни с какой высоты не смел и помыслить к ней прикоснуться. Ни как к соратнику, ни как к противнику. Воздух тут же накалился до запредельных температур, от всего вокруг словно вот-вот полетят искры. Руки он убрал, поднял их обезоружено, смотря в глаза, которые слишком плохо его видели. Чтобы рассмотреть, нужна особая оптика, хотя бы капля сожаления или попыток сгладить углы. Но вместо того, по привычке, вновь грубая сила, которая ему не к лицу точно также, как фрак с бабочкой, да и вообще любой деловой костюм.       — Как тебя угораздило? — спросил Силко холодно, безжизненно. Адель едва сглотнула ком из мокроты, крови и слюней:       — Севика, — одно исчерпывающее имя — все на своих местах. Закадычные, перешли друг другу дороги и никак не определятся, кто же может позволить себе больше.       — Все еще бодаешься? — хотел пошутить — понял, что вышло плохо. Приподнимает ее ногу, чтобы к ране приложить антисептик, Ада почти не вырывалась — пыталась отодвинуться, но некуда. Смирилась, пусть и по телу пробежала легкая дрожь. Сколько бы ни пряталась, а боялась. Как и любой, кто свою слабость осознает, но признать не способен по трусости или глупости.       — Ай! — взвизгнула, сложившись пополам, схватилась за живот, переползла пальцами, обняв себя за плечи. Сама не заметила, как спряталась в плечо Силко, а потом скатилась лбом до груди, пока он пытался гладить ее по затылку. Шептал что-то успокаивающее, держал в руках. И себя, и ее.       — Потерпи, потерпи немного, — привычки такой никогда не было — обнимать, прятать, как-то бережливо относиться. Сейчас губы сами собой тянулись к макушке, которую невыносимо не целовать, пока руками пытался через объятия замотать покрепче рану, — С животом что?       — Не знаю, — Адель привстала, отстранилась на неопределенную дистанцию - каждый сантиметр казался сумасшедшим расстоянием. К глазам возвратилась ясность. Он напуган не меньше, чем она. Не самое подходящее время в чем-то признаваться, тем более после того, как эти же заботливые руки чуть было не сломали хребет. За них бы подержаться, спрятаться за его спиной, в бессилии может даже упасть ему на колени, позволить прикоснуться к коже, но шрамы — не грязь, их трудно смыть. Силко не задавал больше вопросов, ватным шариком собирал кровь с губы, под глазом, у виска, окунул руку в бочку с ледяной водой — умывал Аду, пока она, что удивительно, от холода перестала дрожать, а капли тяжелые, как змеи, ползли вниз по ее шее, другие, как маленькие куколки, зависли росой на ресницах.       Когда пришла в себя — на плечи упал тяжелый, колючий, но самый теплый в мире плед. Силко ее укутал, как ребенка, пусть и неловко, и стыдливо, и под непрекращающиеся ворчания с просьбами убрать руки — больше всего хотелось, чтобы рук не убирал. И никогда впредь не касался так резко, злобно, безжалостно, как в ту драку, но раз решился — из каких речей строить все то, что так быстро и легко удалось потерять? Чертова недосказанность, которую ни решить, ни слов не подобрать, ни плюнуть. Только чего-то ждать.