13. ноша

      На ногах стоять невыносимо тяжело, а в кишках все крутило, подходя к горлу рвотой и слабостью к рукам и спине. Но подменить Вандера на посту, когда сам он опять угодил в перепалку в пилтоверцами и даже разговаривал едва-едва – дело не обсуждаемое. У Адель не самые вкусные коктейли, но точно самые с ног сшибающие. И спрос на такое пойло неплохой, словом – справлялась, невзирая на ауру, головокружение, давление в ушах и невнятное бурчание в животе.       В синих мельканиях чужих лиц, что от неона становились плоскими и даже жуткими, трудно разглядеть кого-то знакомого, чтобы переговорить или просто встретиться взглядами, облегчить свою неловкость и уязвимость, хоть на промилле. Кругом только пьяный угар, вот-вот разверзнется мордобой, музыка громкая до того, что одурманивает. Из рук все валилось и каждый запах, который раньше не причинял никаких ощущений, сейчас стоял в носу гнилью, будто трупы кругом раскиданы. А напитки по-прежнему нужно разливать, мешать и соображать, что, как и в каких пропорциях. Да и вообще воздуха как-то слишком мало – на танцполе дрыгались, за его пределами гоняли шарики по бильярдному столу, радуясь каждому загнанному в лунку, громко смеялись, пуская над головами клубы сигаретного дыма. А вздохнуть негде.       – Эй, Ада, – Фелиция осторожно положила руку на плечо, окликнула тоже тихо. Адель все равно едва не быркнулась, готовая глотку перегрызть за просто так. Усталость и вся сваленная на нее одномоментно тяжесть дали о себе знать, – Прекращай давай. Тебе отдыхать нужно. Я подменю. Вандер знает.       – А с кем он сам будет? – Адель шумно выдохнула, протерла ладонями пот с шеи, забралась пальцами под вьющиеся локоны. Выглядеть хорошо оказалось несколько непосильно, когда чувствуешь себя нехорошо и делаешь то, от чего еще больше нехорошо. Упахиваться вусмерть – ведь не единственный способ справляться? Как будто все остальные ресурсы себя исчерпали. Как и шахты. Работы мало. Из-за чего так и вырос спрос на алкоголь. Все закономерно, и закономерно – нехорошо.       – С детьми, – ответила, как ни в чем ни бывало, Фелиция, толкая Адель в руки куртку, бессовестно украденную у Силко. Верх его спецовки единственное, от чего не противно, с чем всегда тепло и от чего не тошнит. Она спит в этой куртке, без нее не выходит из дома, поглаживая букву “С” на бирке, себе сама признаваясь, что хорошо бы просто обмякнуть в его руках, сказать все, как есть, откопать где-то силы простить все обиды, и остаток отдать ему. Поговорить хоть о чем. Его серьезно не хватало, также, как чистого воздуха, до критически низких величин, до самых рискованных последствий.       – И что они ему сделают? Помогут? Идиотка, – куртка быстро оказалась у нее на плечах, и как бы ни хотелось до конца уже оскалиться, озвереть, находит силы держать себя в руках. Фелиция же не виновата, что ноги ватные, по голове кто-то упорно стучал киянкой, а желудок переваривал сам себя.       У черного выхода из “Последней капли” безлюдно, но по-прежнему воздух сотрясался от басов, громкие барабаны заставляли внутренние органы подпрыгивать, а воздух хоть и не забитый чужим потом, парфюмом и алкоголем, но все равно невыносимо тяжелый. Адель плюхнулась на лавку, запрокинула голову к грязному небу, разозлилась на себя опять. Хотя какое опять? Ни на минуту не переставала. Безрассудная, взбалмошная, как себя не контролировала – так и не контролирует до сих пор. Подпускает слишком близко, отпускает слишком сложно.       Где-то сбоку неспешно зашуршали чужие ботинки, завеяло бренди – совсем невыносимо. Повернув голову в сторону звуков, встретилась глазами с нежданным гостем. Закинула ногу на ногу, ссутулилась, подожгла сигарету, которая все это время была за ухом. Круглая дура. Дымом подавилась, закашлялась, как будто впервые курила. Раньше табаком обдавало горло, рот и легкие, сдирало кожу, отпускало от всякого рода загонов и отпугивало, как мух, лишние мысли. А сейчас только хуже.       – Ты за курткой пришел? – Ада закуталась в нее посильнее, всем видом показывая – отдавать не намерена.       – А я могу только за этим к тебе прийти, конечно, – Силко фыркнул, сел рядом, раскинув руки по спинке лавочки. Адель тут же отодвинулась еще дальше, – Как твоя нога? Ты тогда ушла без объяснений.       – Хромаю, но в остальном порядок. Спасибо, что подлатал.       – Выглядишь не очень.       – Ты тоже. Подсел на что-то? – плеснула ядом, стряхнула пепел с сигареты, ожидая любого ответа. Нет, все-таки не любого. Отталкивающего. Чтобы как от ведра со льдом на голове – мгновенно прийти в себя. Из-за своего положения к нему хотелось ластиться, улечься калачиком на коленях, позволить носить себя на руках, как принцессу, но нет. Недопустимо. Однажды уже была перейдена черта, самая опасная, самая нежелательная. После которой вокруг себя только возводить леса из колючей проволоки.       – Нет, – не повелся на ее уловки, пусть и очень хотелось. Для того не время и не место,       – Ты поправилась. Ешь хорошо?       – Ты и дальше только плохое замечать будешь? – она посмеялась, выдавила из себя улыбку.              Силко вновь потянулся распускать руки – погладил ее по затылку, мягко и бережно, как-то быстро оказался у плеча, чтобы прижать к себе. Нельзя вести себя так, будто ничего не было. Отодвинуть, оторвать его от себя, как сломать большой палец, чтобы выбраться из наручников. Пережить мелочь болезненную, чтобы не накликать беду совсем необъятную, – Силко, нет. Не нужно.       – Знаешь, никогда не встречал кого-то, кроме тебя, кто так шугается.       – И ты прекрасно знаешь, почему шугаюсь.       – Только догадываюсь.       – Суди по себе. Я не умею выбирать себе любимых. Подпустишь к себе близко, позволишь себя касаться… Растеряешь бдительность. Попадешься под горячую руку. Или ногу. Или еще чего…       – Ты про отца своего мальчишки?       Резанул – как бритвой по сердцу. Капилляры лопались, выходя кровавой росой, сообщая о том, что есть слабые места даже в самой непробиваемой броне. Злил, как специально. Подорвалась не на мине, а на ровном месте. Адель потушила сигарету о край лавки, а Силко как выдрессированный, понял, что что-то сделал совсем не так, как нужно было, раз пришел каяться к ней на алтарь и просить милости. Без нее-то тоже невыносимо плохо, одиноко и отчаянно. Даже к бутылке рука не тянулась, на алкоголь просто желания не дозревало. Что толку, если всякая вина, что весомая, что надуманная, дурманила сильнее и не давала расстаться с трезвостью хоть на минуту? Что уж говорить о недосыпах, нервных срывах и вездесущем беспорядке: в голове, вокруг себя, в рабочем кабинете, с самоконтролем и вообще. Все слишком перекручено, как в калейдоскопе игрушечном, но поломанном. В хаосе нет красоты, если этот хаос от разрушений.       – Его зовут Виктор, я уже говорила… – Адель вздохнула снова с трудом, захлебнулась воздухом, как вязким дымом. Сильнее обняла себя за талию, спряталась в куртку поглубже, как в норку, – И да, я про его отца, – Силко послушно отстранился, убрал руки.       Хоть и трудно не заметить, как ей чертовски холодно и до чего нужны объятия. Даже случайных, с незнакомцем, главное хоть сколько надежных. Не обманчивых. Чувство вины ядовитой змеей обвило шею, принудило сглатывать неумолимо. Повисшее молчание не хотелось тревожить, оно – месяц в небе, осиное гнездо. Из всех стратегий и выигрышных траекторий самое безболезненное – остаться хоть на немного рядом. Посмотреть на нее, убедиться в том, что не выдумал себе причиненную боль, оставленные шрамы. Что не выдумал ее саму.       – Ты, скорее всего, не захочешь меня слушать, но…       – Захочу, – сказала – как отрезала, да нет, выцарапала когтями. Удосужилась посмотреть на него в ответ. Глаза яркие, голубые. Белки чуть покраснели из-за ночной работы. Кривые плечи, от того защемило шею, и Силко, как неотесанный подросток, ее потер. Зеленые глаза Ады больше не мерцали в темноте, а черты лица и впрямь заметно округлились. Прошлая чертовщина куда-то испарилась. Ей на смену пришла непреодолимая тревога, по воле которой Адель теперь все время озиралась и пряталась. Как зная, что должен прийти кто-то, кого она совсем не ждет.       – Прости меня.       – Прощаю. Это все? – разбила ожидания в пух и прах, а по щекам почему-то потекли предательски слезы. Вытерла их сразу, размазала с тушью по лицу, оставила разводы. Силко от этой картины гадко-гадко, как будто слизня проглотил еще живого, не жуя. Вину не сгладить, это с самого начала ясно, предсказуемый ход пьесы. Оба ничего такого в драках не видят, как и в обмане – постоянно проверяет всех встречных на прочность, кулаком или словом. Простые неписанные законы, такому даже детей учат, только вот от чего внутри так хреново, словно наживую вставили ядовитый механизм, и он собой разъедал, выкручивал все то немногое, что еще стучит и сокращается в теле без причинения излишних страданий.       – Ты о чем-то не договариваешь. Снова, – все-таки иногда лучше послушать себя, а не ее.       Осторожно, невесомо, как с сахарной, повернул ее лицо к себе за подбородок, Ада сама схватилась за него. Опять. Беспомощно и растерянно. Прижалась, крепко, впилась ногтями в одежду, в спину, держала крепко, не в силах больше противиться самой себе. Силко долго в смятении выбирал, как на ее качели, метания отреагировать, похлопал успокаивающе по спине, не попытался оттолкнуть. Вопросы только росли, как на дрожжах, от тесного контакта с ней, обычно острой и несуразной, залитой духами и откровенно разодетой, сейчас – мягкой, закутанной во все, что только можно себе представить. Точно что-то прятала. И явно говорить и не думала. Только тронулся один лед – зачем опять обрекать ее, самую ласковую и теплую, на беспросветную зиму своими руками? Сам-то он заслуживал своих холодов сполна. Адель – нет.