14. виктор

      – Ау! – ножом случайно попадала по пальцу, Адель нахмурилась, прикрывая рукой рану.       – Все хорошо? – Фелиция нехотя оторвалась от Вай, которой упорно пыталась собрать что-то, похожее на косичку, на голове. Она рычала, брыкалась, гости ее ни капли не смущали. Иногда неясно, откуда у Фелиции столько терпения и на Вай, и на Аду – обе одинаково несносные, капризные и часто угождали в передряги, из которых оттащить только за уши. Правда, Адель хотя бы добровольно возвращалась домой, если ей назначить время. Сама не своя совершенно, приходилось и о ней, как о малышке, заботиться. Все валилось из рук, постоянно лились слезы, и до кучи скрывала вечно, что болит, врезаясь плечами во все углы дома.       – Порезалась… Ничего серьезного, – быстро замотала рану марлей, которую носила для непредвиденных случаев в бедренной сумке. Эта сумка, в целом, немногое, что осталось от Ады привычной. В остальном – волосы, вместо высокого пучка собранные в хвост, юбка с рванью в пол, чтобы живот не давила, и сверху обязательно что-то теплое.       – Промой нормально, тебе же хуже будет, – Фелиция звучала правда по-матерински, Адель не сопротивлялась, забывая о нарезке моркови и вообще о том, что собиралась делать после. Раздался стук в дверь, и она вздрогнула, обернулась, по взгляду попытаась понять – никого ли подруга не ждала? Она только молча притянула Вай к себе за волосы, прикрыла ей рот. Паранойя казалась излишней, пока Ада не вспомнила, насколько часто к Коннелу приходили за невесть какими документами, долгами, миротворцы, чтобы дать по почками и вставить мозги на место. Новые методы запугивания тех, кто пока не лишился работы, но вот-вот норовит. Чтобы даже не смели поднимать боевой дух и вообще голову чуть выше, чем с носков своей обуви. Не люди, а грязь.       Смелости ей не занимать. Все равно за себя уже как-то не страшно: сын пристроен, а на какие-то радости для себя рассчитывать не приходилось. Адель медленно подкралась к двери, открыла ее неспешно, через щелку, которая получилась, если не открывать щеколду, увидела уже осточертевшего гостя. Он несколько побит, судя по грязи на лице, долгой дорогой где-то по подземным ходам. Наизусть их знает, гаденыш, с радостью водит других. И Аду однажды водил. Правда, смотреть там оказалось не на что, кроме светящихся пузырей и друг друга. Так и сейчас: потемки, едва пробивающийся сквозь грязное окно свет, и в этих играх света и тени – Силко.       – Спокойно, это наши, – Ада обратилась к Фелиции, покрепче сложила руки на груди в недовольном жесте, – И они уже уходят, – полушепотом намекнула она Силко, потом сдула прядку волос с лица. Вся из себя независимая и неприступная.       Но все его выражение, от позы измученного взгляда, которыми пытался подражать своему давно ушедшему внешнему холоду, собранности, дерзости и неприкосновенности, диктовали, что убираться он не собирается совсем. Сам поправил свою шевелюру, надувая щеки шумно выдохнул, но двигаться с места даже не подумывал. Нахал. Руки чесались прибить, но в руках на то силы нет. Даже тело свое держать уже не получалось.                          Бессонница, постоянные отдышки и обезвоживание дали свое. Язык не повернулся сказать, но сама она точно знала, насколько ей не здоровилось. И на морду она ничуть не лучше того, кого прогоняла. Немой вывод сделали оба, но ничего не рискуя о нем сказать. Расстояние, натянутое, как струна, пусть и совсем крошечное, разделенное правда одной только дверной щеколдой.       – А я тебя специально искал, – Силко отвел все эмоции в сторону. Даже если они его переполняли. Глаза-то бегали.       – Нет, не сегодня, – Адель потянулась закрыть дверь, но Силко остановил ее своей рукой, и по ожидаемой случайности ему прищемило пальцы, – Мне, конечно, приятно, что ты за мной бегаешь, но не сегодня…       – Мам, – чуть сломанный мальчишеский голос заглушил собой все звуки вокруг, даже биение сердца. Будто что-то взорвалось, а уши поразило контузией. Сбросила щеколду. Распахнула дверь с такой силой, что чуть не ударила по лбу того, на чей голос так сразу и резко окликнулась. Схватила в охапку Виктора крепко, как попало, слыша, что трость ударилась о землю, а с ног он вот-вот свалится, – И давно ты при встрече обнимаешься? – Виктор не спешил ее отталкивать, но точно не узнавал - мама обычно не разменивалась на нежности, та что за чудо приключилось? – Что тебя укусило?       – Ничего, – Ада не подавала виду, гладила его по спине судорожно, дрожа сама от своих эмоций, пока мальчишка робко пытался не свалиться с ног. Не подумала, что сможет удержать пятнадцатилетнего увальня в руках, такого несуразного, костлявого, но даже по запаху, какими бы животными ни казались эти привычки, родного. Впала в какое-то безумие мимолетное, когда его отпустила, положила руки на плечи, чтобы поправить кривизну, – Спину ровно, Виктор, – нельзя слишком долго яшкаться, нельзя слишком громко ругать. В делах материнства у Ады собаки три съедено, и каждый раз эти преграды – нельзя то, это слишком, там чересчур, тут недостаточно.       И впрямь ее мало. Главное не жалеть. Чем дольше его не видит, тем меньше задыхается. Убеждала себя, что не приняла неправильных решений, что хотела, как лучше. И по здоровому блеску в глазах, по чуть смуглой коже проверила себя — все было не зря. И без трости на ногах он стоял уверенно. Увереннее, чем обычно.       – Ну начало-о-ось, – он потянулся, хрустнул позвонками, выпрямил спину по команде. Любил хрустом костей пугать ее. Ада неволей расплылась в улыбке, пряча в морщинках у глаз слезы.       – Ты что здесь забыл? – беспокойство только-только преодолело плотины, которыми было огорожено, закрыло в голове, как тюрьме, мысли о неладном, – В Пилтовере что-то случилось? В колледже? Ты чего вернулся?       Вик покачал головой, молча указал носом на Силко, который уже подпирал собой стену. Яснее не стало, но картинка сложилась сама собой, сумбурная, неразборчивая, какая могла. Ему хватило ума по одному только имени Виктора найти, уговорить пойти за ним какими-то окольными путями, с ортезом и тростью. Милость сменилась гневом, Адель нахмурилась, обернулась, чтобы прожигать глазами в нем дырки – никакого внимания. Даже какое-то сожаление в этой драматично выкуренной сигарете, пустых глазах и скованной позе. Как будто отчитали за кривую осанку не Виктора, а его. И это явно жест, на который Силко повелся. Сразу сделал вид, что тут не при чем. Достаточно перебранок по пути претерпел. Виктор для своих лет как знойный день душный. И все-то он знал, во всем разбирался. Не все способны вынести компанию умнее себя, и Силко себе в таком смог признаться только вот-вот, с сыном этой смутьянки рука об руку.       – Мам, ты что, беременна? – Виктор бережно обнял Аду в ответ – наконец-то привык к новым законам, которые она задала в первые мгновения встречи. И, быть может, немного провоцировала. Когда еще удастся поиграть на нервах?       – Да, – шикнула Адель ему на ухо, после поцеловала в макушку, – Ты как его нашел? – совсем другим тоном обратилась уже к Силко, зашипела, разъяренная кошка – защищала своих чертовых котят.       – Было, у кого спросить.       – В академии?       – В академии, – для себя Силко вышел победителем – зашел с той же стороны, с которой заходила по привычке Адель – недоговорки, обманки, секреты неприятные, да и вообще то, о чем говорить не хотелось бы. Только вот ей от его театральности ни горячо, ни холодно, и выбивать ответы в силу своей работы у нее выходит куда легче, одними глазами, если честно, – Были знакомые. В любом случае, что с ним делать, решай сама. Мы с твоим мальчишкой совсем не сошлись. Строптивый больно, – бросил сигарету на землю, потушил ее между делом краем ботинка.       – Не выдумывайте. Мы отлично поладили. Это вы слишком суровый. Как мешки тащили… — Виктора тут же перебили:       — Старшим в жопу не заглядывай. Мешки, вот придумал… — Силко грубил, как привык отделываться от пиявок, у которых имена смятение и отрицание. Ничего не суровый. И растрепает, что его на себе тащил — так оторвут голову. Как слово давали.       Сам неволей подметил – насколько Виктор на нее похож. Даже говором, повадками, противным до дрожи характером, надменностью. Адель к Виктору ластилась, тот с непривычки отворачивался, отталкивал ее легонько, но все-таки иголки прятал – оттаивал под таким пестрым и ярким, теплым огоньком. У Силко по спине как хлыстами били, режущий холод превратился в обжигающий точечный зной, как от осколочного взрыва.       Ада поморщила лицо, схватившись рукой за спину, за ту самую плохо заживающую, оставленную им рану, которая таилась за грязными бинтами, награждала собой, величала, как главный рубин в короне, россыпь из ее веснушек и родинок. Словом — не в своей тарелке. Хоть и сделал что-то доброе, как кажется, только отчего-то никто не спешил его благодарить и осыпать радостями.       Правда сложно не заметить ее живот, по которому рассекал еще один оставленный им шрам. Как будто они все время только и делали, что били друг другу морды, доказывали, кто сильнее, и никто эту войнушку ребяческую не спешил завершать. Даже Виктор разумнее — не ревновал, не ругался, не задавал лишних вопросов. Светился искренне, как самая яркая звездочка, балаболил о чем-то своем, только ей, понятном. Осталось только признать свое излишество на празднике жизни, откланяться, уйти подальше. Но не успел он оставить дом позади, как дверь захлопнулась, голос Виктора замолк, из-за тонких стекол слышался трепетный визг Фелиции о том, что она ясно помнит Виктора еще маленьким, с буханку хлеба.       — Зачем ты его привел? Это могло быть опасно, — Адель воззвала к честности, но ей как будто места не осталось. Изодрать друг друга ложью, исхлестать по лицу розовыми букетами, а после поражаться слепоте, глухоте и немоте.       — Мы пошли коротким путем. Не ты одна все знаешь, — не говорил, каркаел, как коршун, что вот-вот жертву схватит налету и уже мертвую утащит в свое логово. Недооценивает. Адель всегда знает, как его успокоить.       — Мы… Я жду ребенка, — нет никаких “нас”. По-прежнему.       — Моего. Я понял.       — И все? — сбита с толку — такого хлесткой пощечины не ждала никогда, от него тем более. Силко всегда был про щит, укрывающий от всех бед и всякого горя, лодкой в штиль в открытом море. Ошибся однажды, и такое, право, нельзя прощать, и второй шанс — договор с дьяволом, но нет еще ни одной преграды, которую Ада бы впрямь перед собой выстроила. Расхлябанной хочется больше всего узнать, что нужна. Назло своим условиям не прикасаться, правилу не заводить никого и не заводиться, которые высекла на подкорке в тот же день, когда свернулась в переулках в боли от схваток.       — Дверь я все также не закрываю. По мальчишке ты соскучилась. Я не знаю, что еще могу для тебя сделать. Но явно ничего из того, что ты хочешь. Нет толку корить его за честность. Всегда бесспорно прав, как учебник, неоспорим, как прописная истина в вине, да только речь не о сладком и не о белом. Не выйдет никогда выполнить обещаний, которых не давал, согласиться с тем, чего не слышал. Но с Адель он полностью согласен. Делает слишком мало, чтобы заслужить это пресловутое “хорошо”, и даже не рядом с ней — с собой наедине.       Рука по-прежнему в крови, ее отпечатки у Виктора на рубашке и шарфе, а от одного вида сочащейся по-прежнему раны темнело в глазах. Адель покачала головой, встряхнула ею, как будто из шара со сладостями, должны к языку провалиться правильные слова, но его точно кто-то отрезал. Смотрят друг на друга и не знают, на каком языке и что еще сказать. Разойтись бы, повернуться друг к другу спинами и никогда друга на друга не рассчитывать, но уже настолько поздно разворачивать карету, что остается только угодить на ней в пропасть.