15. тряпка

      Тряпку сколько не выжимай – с каждого раза она все алее и алее. Вбирает в себя все, пыль с пола, кровавые сгустки, все, блять, грехи человечества. Только лужа на полу от этого меньше не становится. Ада трясется в теплой воде в ванной, и без того ржавый оттенок едва теплой украшает красная бахрома. Головой бы биться о край ванной, раскрошить до черепушки, чтобы облупилась эмаль, выпали зубы. Ни с чем не справилась. Вот нихрена ни с чем. Не удалось натянуть костюм примерной мамочки, когда на первенца то прикрикивала, то колотила до побегов из дома, чтобы потом на голове рвать волосы и не понимать, в чем вина, в чем причина, за что наказывается. Дурацкая привычка, как грызть ногти, искать ответы на вопросы, задавать их вообще. Прикрыть бы варежку, с собой диалоги не вести. Перетерпеть, пережить, задавить букашку, которая посмела строить домик в давно высохшей пустыне внутри ее головы. Да только кажется, что навреди ей и с концами все людское растеряет.       А держаться за него хочется, отрадно, даже несколько надменно, как будто оно может пригодиться. Безделушка, не более, и слушая, как трется уже давно затвердевшая тряпка по полу, волочится, как плотное одеяло, Ада хочет наконец спустить это все в канализацию, вырвать из себя, как хреновую еду и алкоголь, как гнилой зуб, как сломанный палец отрезают под корень из-за гангрены. Она гоняет язык по рту, пытается понять, мерещится ей металлический привкус или нет. Силко говорит что-то про крики, истошные, такие громкие, что почти немые, про то, что волочил ее до ванной комнаты, едва умыл и как-то успокоил. Судороги напоминают о себе легкой рябью по воде. Адель не шевелится, только глазами наблюдает за тщетными попытками убрать устроенный ей беспорядок, пока спазмы внизу живота рвут изнутри, грызутся, как пиявки, и кажется, только они в ней и заведутся. Какие-нибудь паразиты мерзкие. Явно не жизнь.       Озноб и головокружение, как от пьянства, от плохой еды. Быть может, ей причудилось все, и никаких детей она никогда не ждала? Просто перебрала с алкоголем, как это всегда бывает. После изнурительного таскания на себе ящиков, мешков и сумок вряд ли получится расслабить мышцы как-то иначе, чем водкой с пивом – старый-добрый ерш быстро доведет до нужного невменоза, чтобы вообще не думать ни о чем. Ни о том, как хочется нормально перекусить, зарыться в чьи-то объятия, да так, чтоб с головой, прогуляться под солнцем, чтобы волоски чуть заблестели над кожей, выпрямить чертовы кудри, спрятать под высокими воротниками и длинными рукавами тюремные татуировки. Как хочется, чтобы не становилась проблемой простая потребность помыться и подышать чистым воздухом, если он вообще бывает чистым.       Тошнота уже такая привычная, что даже не удивляется, как не заметила ее по утрам. Зато сейчас ее, наверное, станет поменьше. Или останется нежеланным фантомом где-то наравне с уже выбранным именем и договоренностями с врачом. Из Пилтовера, чтобы не разорваться во второй раз. Силко бы наверное убил, если бы узнал. Но не обязательно ведь ему говорить уже, да? И так злее волка – попал под сокращения, перебивается помощью Вандеру в баре и починкой всего, в чем хоть немного да разбирается. Денег и так было не густо, сейчас вовсе копейки. Понятно, что по эго это бьет, как ножик по скорлупе, только выливается наружу не желток, а ярость от гребаного унижения. Не как мужчины, а как человека, у которого должна же оставаться хоть какая-то надежда на завтра и свет в конце образа будущего. Только вот последний люк закрылся. Это видно по осунувшемуся лицу и очень-очень плавным, невесомым движениям. Сам не себя не похож. Явно не до всего вот этого вот. Не до нее.       Никогда он Адель, конечно, обо всем, что так мельтешит внутри, не скажет, но если лет через десять, вдруг доживут, злосчастное “сегодня” вспомнится, он непременно скажет, что это стало последним гвоздем в крышку его личного гроба. Силко же не хватает поводов загонять иголки глубже под ногти, чтобы царапать кожу, протыкать тоненько себя до внутренних органов, и так осторожно, потихоньку, выпускать пар. Вот нашелся еще один, кажется, хуже уже не будет. Не приложить ума, насколько сильно это колом в грудь входит, оставляя заносы во всем живом. Представить себя отцом? Может, еще за ручку водить и пеленки стирать? Глупо до безобразия, надуманно, как и то, что все наладится – утешение для наивных идиотов, которым удобно сидеть сложа руки и ничего не делать. Но что происходит, когда и впрямь ничего не сделаешь? Не обернешь время вспять, не примешь других решений даже с самой навороченной машиной времени, не разрешишь своих диссонансов, не заиграешь гармонией ни с чем – ни с ядом в небе, ни с металлом в воде, ни с пылью в собственных легких. И точно не станешь с ней семьей. Не судьба, да и кто бы на такое понадеялся? Силко плевать на свое здоровье, от бронхитов до вспышек гнева, Ада, кажется, просыхает только по понедельникам – если верить тем, кто хоть как-то о ней отзывается, кто вообще ее знает. Наворотить бы всего самого худшего, завернуть в клубок, дать играться какому-то коту плешивому, пусть решает сам, что с ними делать, какие шрамы наносить, где разрывать, а где жевать.       С ней впервые не удается заговорить. Обычно язык подвешен, к каждой даже самой дурацкой или жуткой ситуации найдется каламбур, анекдот или молитва на худой конец, ну хоть что-то скудное. Сейчас на нее смотрит издалека, как на взрывоопасную, страшится подойти, искренне. Потому что толку от такой опоры, которая сама вот-вот треснет под натиском? Совсем легким, весом с плод.       Ее бы приголубить, неприкаянную, самой собой оставленную, как бездонную оболочку. Оставлять один на один с ванной, полной воды настолько, что она начинает вытекать – уже глубоко плевать на счета, – не лучшее решения, особенно зная, что дыхание она задерживать умеет надолго, а значит и задохнется при желании незаметно и настолько тихо, что никто не возникнет даже. Просто констатирует причину. Она не дастся в руки, хотя ей, кажется, впервые в жизни настолько надо уснуть у кого-то на руках, расслабить хотя бы то, что расслабить выйдет, притвориться, будто ничего и не было. А их обоих корежит, наружу выворачивает, как детей от вселенской несправедливости, словно максималисты, а не реалисты. И нужно непременно стучать по голове себе, выбивать силой любое рациональное, научное, что там есть, закрыть себе все тревоги, залатать, как пробоины на корабле заплатками, и дальше не тонуть, а плыть, по течению, против, в шторм и штиль, как глаза покажут – они никогда не соврут. В глазах Адель налились слезы, но прочно держатся тоненькой пленкой меж век. Хорошо держится, не выдает себя.       Только зачем? Можно же солгать, что от боли, а не от горя – да и не солжет почти.       Признавать побоится, это да. Ведь покатится в глазах кубарем, вниз по наклонной, превратится из мечты в посмешище, в опущенную ниже плинтуса пыль.       Перестает тереть уже давно чистый пол, Силко все-таки заходит в ванную, старается над полом парить – не возникать, не нарываться. В этот раз с заживлением раны, нанесенной Адой, не повезет, наверняка прихватить с собой инфекцию или грибок, и придется дышать этой дрянью, как будто уже не заражен всем, что только можно представить. Кажется чудом вообще, что жив, особенно после такого визита к себе домой, в который пришлось поднимать ее с пола, тащить на себе, уговаривать хоть на минуту его послушать. Она слушала, точно слушала, но не слышала, не разбирала слов, не разбирает и сейчас и вряд ли скоро начнет разбирать, реагировать на членораздельную речь, как до этого. Сама мычит, ревет, как целый зверинец, по частям себя собрать не может, разобранный на части механизм. Тело ее не слушается, голова с голосовыми связками, конечности, все мимо. Вода все краснее. Смотреть в ее сторону все стыднее. Вот что делать? Признаться, что жаль? Будто не видит его насквозь. Попросить прощения? Станет отнекиваться, что ни в чем не виноват, хотя, быть может, не случись раны на спине, не случись того раздрая, чтобы черте что и ей, и себе доказать, не случись ничего из того, что невозможно предугадать, не пришлось бы снимать с друг друга кожу, рассматривать, как под лупой под палящим солнцем, оставлять ожоги. Просто быть рядом? Слишком мало. А сделать что-то большее – уже поздно, еще невыполнимо и пока что где-то за гранью.       Вода плещется, он оборачивается на звук, смотрит на Адель – она протягивает руку, жестом просит ее подержать. С непривычки Силко едва не подергивается, но вовремя соображает, сейчас лучше делать по ее указке. Не спорить, не возникать, свое желание побить пару зеркал засунуть куда подальше, да подавиться просто своей гордостью и надменностью, перестать наконец смотреть свысока. Ей всегда больнее, да от того, что ее панцирь разбить легко, как тарелку, даже через стекло каждый случайный контакт – пальцами под ребра, обвить ключицы, ухватиться за каждый позвонок, по одной вырвать каждую косточку. Слишком рискованно, чтобы быть правдой, слишком повсеместное, чтобы оказаться привычкой. Ее и уважить бы, но касаться руки чешутся постоянно. И нежно, и грубо, и так, и сяк, но желание держать ее за руку пересилило бы, спроси у             Силко, какое бы из сотен возможных прикосновений он выбрал.       Не раздумывая вытирает руки о штанины, пока не передумала, сплетает пальцы, как-то по глупому присаживается на корточки, целует ее костяшки. Не пытается рассмотреть черты лица – его там нет, белый бесформенный камень, шум среди волн радиопередач, не человек, сгусток из горя, скорби, всего ненавистного и слабого в себе. Адель сжимается, кажется, до точки в пространстве, невесомой, незримой. Только вот он ее, кажется, не смоет из памяти. Ее дрожь, раскусанные губы, мокрые волосы и грязь по лицу застынут бездарным ансамблем перед глазами самым страшным сном – если после такого любой кошмар будет хоть сколько-то пугать.