16. незнакомцы

      Ничего сложного в том, чтобы притворяться незнакомцами, воротить носы, отрицать, что что-то вообще было, случалось, что жизнь сводила или разводила. Друг друга топить в алкоголе, слепить яркими переливами бензина по земле, мелькающими вдалеке фонариками. Запомнить грязные руки, острые ногти, горбатый нос, непослушные кудри, перебирать это как полароиды в коробке, оставлять отпечатки пальцев. Вот бы нигде не оставлять никаких следов, не отбрасывать тени, не говорить никогда вслух. Забыть о самом себе, выбросить все черты, как лишние детали, на помойку, забыть о них, о самом себе. Не искать прощения, признания, какого-то смысла. Не переоценивать, не пересобирать. Слишком много усилий — слишком ничтожный результат. Как настраивать гитару, не зная, как она должна звучать на самом деле. Все равно получится неправильно. Что-то задребезжит и отлетит в лицо, а что-то и просто не издаст и звука. Не предугадать, не описать, не дождаться итогов. Такой уж это забег, без финиша, зато со стартом и препятствиями.       На Адель смотреть тошно — больше не пышет жизнью, на человека все меньше похожа, манекен, сэконд-хэнд, на какой-то потерянный осколок, самый темный, самый невзрачный. Силко не без отвращения ловит себя на мысли, что на такую бы не обратил внимания, будь она хоть сто раз вызывающе одета, накрашена, как шлюха, или кричи во все горло. Выбора, на самом деле, нет. Либо сгрызть себя, пока боль не перестанет брать, отщипывать по кусочку за каждый грешок, вырывать по перышку, либо примириться — только одна дорожка не ведет в тупик, заманчиво? Просить ее остаться дома, помочь в баре, да просто никуда не ходить — чтобы не додумалась утопиться или удавиться. Кормить с ложки, таскать за собой, если надо — волочить.       Болезненно это все, давиться его заботой, когда она уже ни к черту, но разве хватит духу признаться, что забота нужна особенная, внимание по расписанию, и что все это можно вершить даже если во благо, то неправильно? Кролик в коробке у фокусника — для публики его разрежут, на деле — замуруют в заслонках, забудут вытащить. Силко все смелее подбирается к ней со спины, целуется куда-то, где должна находиться шея, и от этого бы замлеть, как девчонке, но остается только дальше пытаться понять, где какая часть тела и за что над тобой трясутся. Задачка не из легких, особенно если давит ломка по никотину и всему тому, что помогает забывать и забываться.       — Слушай, тормози, — Адель осипшая — голос не ее, и слова в целом тоже, чужое, инородное, как ложка, застрявшая в горле. Все накрылось, сквзать это пора давно — но смелости не хватит, право, так кажется. Что приволакивай ему свои болячки, проси вылечить, исповедаться за грехи — не отпустит. И не отпускает он ее, чтобы хоть ненадолго, но отлегло. В чем радость быть жертвой в чужих глазах, бедной-несчастной? Хотя какая она ему чужая… Отстраненная, хоть и не с концами, грубая, ядовитая — но кажется, наконец подобран антидот. Пациент уже в терминальной стадии и ему не поможет, но все лучше, чем ничего?       — Что «тормози»?       — Перебор.       Хочется встрять. Отчитать. Говорить что ли разучилась? Но слова глотаются, как стекольная крошка. Нечего. Не сейчас. Да, сука, никогда больше, если честно. Менять что-то, серьезно, пусть и непросто, но кардинально, чтобы не разлетаться на куски, как от имплозии. Адель на голову действует, как алкоголь, но наоборот — не выгоняет мысли, а возвращает их к месту. Много думать — плохим кончается.       Дает ей время, собрать мысли в кучу, перед тем, как спалить их языком. Ада тяжело встает, подходит к нему — неприлично близко. Как никогда бы не подошла в трезвом уме. Подобралась так близко, что куда угодно нанеси удар, что угодно прорежь ножом, и все будет на поражение, точно в жизненно важное. От этого даже, черт возьми, не страшно, не заколотилось сердце, не дрогнул ни мускул на лице. Даже воздуха меньше не становится. Наоборот в разы больше, к ней бы прижаться, тихой гавани, расслабить плечи, спину, забыться напрочь обо всем, что за пределами четырех стен, закрыть глаза, чтобы голова не кружилась от мигающих лампочек, которые вот-вот сдохнут от напряжения, которое под весом времени не вывозят.       Ада первая тянется к объятиям, обхватывает его за шею, чуть привстает на носочки, хоть ей это и нахрен не надо — разница в росте ничтожная, почти смешная. Смотрятся вместе они крайне плохо. Не подходят, не тот замок, не тот ключ, неправильная дверь, все не такое, как у нормальных людей. Где-то газ, где-то тормоза, и все перепутано местами. Переполох, и его правда не разобрать, легче спалить. Силко решается, обнимает ее еще крепче, ворошит пальцами белые кудри, прижимается к ним щекой, прикрывает глаза. Забыть бы правда, абсолютно все до этого момента. Глупая цепочка дурацких ошибок. Результат плохих познаний в математике: недооценили, переоценили, помножили на ноль.       — Боюсь, что это все, — наконец продолжает Ада, обмякнув в его руках с концами, — Мы ничего не починим.       — Не говори так, — взывает к рациональному, но прекрасно отдает себе отчет — у Адель эмоции всегда стояли чуть выше.       — Кажется, я уже договорилась. Нет смысла пылинки сдувать, Силко, правда. Дальше каждый сам. Своей дорогой.       — Уже не получится.       — До этого же получалось.       Просит отмотать время, сделать невозможное. Вернуться к прошлым настройкам, работать со старыми деталями. Они же не виноваты, что в миг заржавели, износились, стали непригодны и на новое не улягутся. Нет обратного действия, нет синдрома отмены. Только принятие последствий, смирение, горькое, гадкое, хуже любых лекарств и дури. А в ней на такой подвиг сил не осталось. Убежать — по проторенной дорожке, взлететь прочь, пока не упрется головой в невидимые потолки, в вязкий смог, не заблудится в его кучевых закоулках.       Заботиться — это еще и принимать, да? Не делать больно, шагая по привычке вдоль своих интересов, одержимостей, влажных фантазий. Не возлагать того, что не сбудется. Черт. Даже думать об этом — сложно. Придется выкрутить хребет, сместить и так больные органы, чтобы выпустить Адель из себя. Как она просит. Даже нет, если касается, еще и всем телом, дает слышать гул в забитом носу, чувствовать, как вздымается грудь, как бьет пульс в запястьях — она умоляет. Почти раскаивается и просит отпустить за все преступления, и даже те, которые еще не успела совершить.       — Попробовать не убегать тебе в голову не приходит? — последний стук, контрольный. Там либо глухо и никого нет, до кого достучаться, дозвониться, либо есть — и вот-вот она будет рада его видеть. Адель только сильнее сжимает его плечи, от ногтей на коже остаются маленькие полумесяцы. Потом они еще полдня будут напоминать о себе. Впивается она каждый раз на совесть.       — Приходит. Но будет еще хуже, — отстраняется, пытается заглянуть в глаза — Силко не дает, цепляется за нее сильнее. Почти вгрызается.       Но слышит пока хорошо. И повода отказать не находит. Там темная комната, хоть глаз выколи, и никакого луча, даже зеркала, чтобы в нем отражаться. Не видит и не слышит себя, не слышит тех, кого любит, зато упорно отрицает внутренним монологом. Без оптики видно, даже почти слышно вибрации. Тянется потому, что надеется на предательство, уходит от того, что уверена — и нитки не стоит, не то, что целого Силко наконец-то заслужила. Вереница из дурных мыслей настолько закручена, что пытаться ее распутать все равно, что запутаться в ней. Легче снять все петли, отпустить руки, опустить их. Разочароваться в себе с концами. И дать ей уйти.