17. ветер

      — Ты шастаешь там, где вообще тебя быть не должно.       Холодная и мокрая от пота ладонь зажимает Адель и рот, и нос, плечи, ребра, тут же проняло дрожью — как от удара по металлу. Тянется к бедру, но легким ударом под колено ей внятно доносят, что лучше не рыпаться. У нее даже не гремят в голове кровотоки, не звенит тревожно в ушах. Даже не кусается, не брыкается. Знает — как-нибудь выкарабкается, выберется, разберется. Сама, не зовя на помощь и не надеясь ни на чью милость. Только грудь вздымалась от дыхания, но от такого, увы, не откажешься. Была бы рада. Молчит. Слишком спокойна. Никакому пыточнику такое не понравится.       Миротворцы приходят за страхом. Взбаламутить детей и их родителей, испортить вечеринку, отобрать последнюю радость. Так пару недель назад разбили надвое бильярдный стол, который она притащила в «Последнюю каплю», так вынесли все стекла в самом центре переулков, погоняли юношей, что там играли на гитаре и если не юлить — все-таки сдабривали свою посиделку пивом. Заун из залитых сиянием неоновых вывесок и приглушенных керосиновых ламп трущоб стал походить на серые железные коробки, объятые дымом и смогом. Выйти на улицу невозможно. Подтравливают. Идеальное время для разбоев, но ни один мародер не сунет носа из дома, пока за окнами разгуливают с винтовками наперевес в своих позолоченных новеньких противогазах, норовя встретить кого-то очень неудачливого и не дальновидного, чтобы показать беспородной шавке ее место. Раз и навсегда.       Вандер пару недель назад завел разговор. Неприятный, такой колюще-режущий и сверху облитый кислотой. Он до сих пор вертелся на языке, живучий слизняк, ползал по внутренним органам, оставлял за собой скользкую полосу, которая, застывая со временем, сковывала и впивалась тонкой растяжкой в кости под кожей, колючая проволока, изуверство какое-то. Вряд ли здоровяк подумывал, что друга настолько зацепят слова.       — Вы все еще друг за другом бегаете?       — Нет, — Силко отмахивался — и в этом был честен. Не ждет встречи, не надеется увидеть, услышать. Все принял на спокойных тонах, да и честности ради — не для него совсем это все. Семья? Любовь? Привязанность? Простая одержимость, минутная слабость.       Которую не выбросить из головы. И даже не забыть, как ее восхитительно целовать. Кажется, ее зовут Адель — занозу под ногтем, которую сам вогнал и позволил врасти, вместо того, чтобы тут же вытащить.       — Я одного понять не могу. Если оба так упиваетесь, но видеть друг друга не хотите — чего упиваться?       — Не лезь не в свое дело. По-хорошему. Полно забот же: вон, столик разгромили, бутылки побили… последнюю выручку с собой забрали. «Незаконное обогащение». Суки,       — тяжело вздохнул тогда — попытался неловко увильнуть от темы, свернуть, да только руль сколько не выкручивай руками, сил не хватает — не слушается, дорогая вся мокрая от дождя и разлитого бензина, разводы которого играют буйством красок. Остальное все серое — от одежды до надежд. Зато честное.       — С этим разберусь. Не парься. А вот ты ниче разобрать не можешь, — Вандер сбросил очередную груду мусора в мешок — осколки, обломки и щепки задребезжали, ударяясь друг о друга. Противно стало. Силко заерзал тогда, поправил куртку, нащупал что-то в кармане, чего точно туда не клал, достал — ее сигареты. Все в какой-то помаде и пропахшие насквозь яблочным шорли. Она их утопила, что ли? — Даже прямо сейчас.       — Умоляю, остановись сейчас. Или мне придется добавить сверху того, что натворили миротворцы.       — Страшнее будет добавить сверху того, что вы с Адель натворили друг с другом. Тебя баба убила. Ты вообще сам не свой.       — Сам виноват. Заигрался.       — Но расхлебываешь как всерьез.       — Да. И если честно, это пиздец, — тяжело вздохнул — отпил чего-то, отдаленно похожего на сок, из стакана — единственная уцелевшая бутылка лучше бы разбилась самой первой.       — А два плюс два не складывается?       Отвечать не было резона. Все давно сложилось — от намерений до ожиданий, от итогов подковерных игр до их воплощения в настоящем, не приукрашенном эйфоретиками или пьяным угаром. Хочется, конечно, когда по плечам кровоподтеки от ремней, на которых таскаешь тяжести, а в голове слишком туманное завтра, окунуться с головой куда-то в ребячество, бессвязность, беззаботность, без обязательств и обязательности. Сегодня тянешься к щеке, играешь с волосами, завтра — беспомощно смотришь, как за эти же волосы ее волочат по асфальту, оставляя кровавый след. И не от того, что правда ничего не можешь сделать, а от собственной трусости перед настоящим. Искренним. Перед своей уязвимостью.       Адель до пугающего спокойна, но точно его не узнала — иначе бы начала брыкаться, кусаться, рычать в ладонь, просто назло, чтобы позаигрывать на нервах, сочинить в момент симфонию из дисгармонии, дополнить ее кашлем от грязного воздуха, который рвется из самого живота, даже не из легких, и довольной удирать из-под горячих рук блюстителей закона.       Или, что хуже — спокойна как раз потому, что узнала. И решила также не прикидываться, будто ничего и не было, не прятать улики, не разбирать все возведенные мосты, не ломать ступеньки на нелегком пути просто от злости, из принципа, желания насолить и отомстить. Она совсем не мстительная. Только если самой себе — поддается в драках потому, что не заслужила победы, попадается на глаза всякому сильному, кто не против поживиться ее головой. Может и сейчас от исключительной ненависти к себе, неповторимой, животной, лежащей за пределами всех шкал и датчиков, она молчит.             Прижимается к нему без страха, без желания, без чувства безопасноти, но потому, что себе бы насолить посильнее. Скрутить голову, как курице перед отправкой в суп. Железные лязги проходят мимо них — облаченные в полное обмундировние солдаты ничего не замечают, и оно к лучшему. Глаза слезятся от того, как газы разъедают. Невыносимо. Адель тянется, чтобы отбросить руку от лица, цепляется, ударяясь кольцами о браслеты. Руки держащего не просто забинтованы, по-настоящему связаны марлей и застывшей под ней мазью. Силко пользовался какой-то с ядом, чтобы не так мучил артрит, она уговаривала его бесчисленное количество раз навестить врача, чтобы хоть какое-то лекарство достать, но он только ворчал и продолжал лечиться этой вонью. Из тысячи узнает. Без труда.       — Далеко шла?       Адель кивает, все еще цепляясь побелевшими пальцами за руку. Голос точно его. Выдыхает шумно, прикрывает глаза. Все напряжение растворяется в воздухе, как не бывало, распадается узорами салютов в черном небе, оседает тихо на землю, перебив собой парочку птиц. Так нужно, так должно быть. Так честно — не только ее распирает от одиночества, от веревок, которыми привязалась к патологической лжи, но и его тоже. Значит, не только для нее интрижка ради шутки претворилась во что-то важное. Если вообще разумно разбрасываться такими утверждениями. Он-то точно залился слезами, в сожалениях, чего натворил. У нее ни мускул не дернул. Разве что миокард.       — К Фелиции?       Кивает опять. Больше не пытается убрать руки, не противится. Да и он как-то легко сам поддается — сплетает, не думая, с ее рукой, обнимает со спины, даже если машинально, по привычке. Хотя откуда у него такие привычки? Ада бы скорее отскочила, закричала «насилуют» или что-то в таком духе, схвати ее так еще пару недель назад. Сейчас бояться нет смысла. Это всегда будет либо миротворец, либо Силко.       — А ты? — собственный голос звучит предательски слабо, как сорванный, больной. Не подавать же виду, что волочили по земле и других способов не сдохнуть на месте, кроме как кричать, не оставалось? Какая к черту разница.       — Тоже.       — Следишь за мной? — чуть не закашливается, закрывает рот, Силко немедленно разворачивает ее к себе, прячет голову за пазуху. Лучше так, чем той дрянью, что выпустили в переулки, чтобы загнать всех по домам. Крыс приятнее травить из мышеловок, чем гоняться за ними по тонким улочкам и ловить по люкам. Адель пытается отдышаться, держится за него руками.       Силко, пока она не видит, забрасывает ей в карман ее сигареты. Они предательски падают куда-то в лужу, впрочем, черт с ними. Просто как предлог увидеться. Выволочить себя из дома, вернуть Аде то, что ей принадлежит, даже если оно не нужно. Даже если он сам уже ей не нужен.       — Нет. Хочу навестить. С двумя детьми в такой обстановке не то, чтобы безопасно.       — Ты идешь прятаться, — глухой голос из-под одежды звучит слишком честно, чтобы выделываться. Все здоровым на голову было бы страшно.       — Да.       — И я тоже.