18. перелом руки

      Рука безостановочно ноет, перелом гудит, наложенная на него шина только подсыпает боли. Адель как будто ждет чуда – смотрит на то, как Силко с Вандером между собой грызутся, поочередно бьют кулаками по столу. Знает прекрасно, Силко из-за перемотанного запястья рукой больно даже шевелить, но как не показать свое “я”, не оскалить зубы, не рычать. Человеческого настолько крошечно, что даже глазами не увидеть, во рту песком не затрещать. Давно все проглочено, выпотрошено, развеяно по ветру. Дышать все тяжелее, а фильтры, которые удалось отнять у пилтоверцев, расходятся на “ура” среди горожан, оставлять себе хоть один – терять и без того мнимые шансы на нормальную жизнь после того, как все кончится.       А оно обязательно-обязательно кончится. Обязательно наладится, все-все, до последнего сына все вернутся домой, каждая дочка согреется в объятиях мамы, любой муж найдет дорогу под завалами и встретится с женой. И в небе получится рассмотреть звезды, и толща смога рассосется и от домов отойдет грязь, сама, смоется дождями и разливами рек.       Все настолько плохо, что не надеяться на хорошее – крамола.       Силко вторит, что нужно что-то менять. Отвечать на диверсию диверсией, жестокостью на жестокость. Общаться на понятном языке, скатываться до их уровня и там же разбираться, не поджимая хвост, а открыто, без прикрас и дипломатии, без красивого чесания языком. От него мало толку, и оно заканчивается выбитыми зубами и открытыми травмами черепа, за которыми потом приходится подбирать осколки, отмывать их от крови, возвращать родным – чтобы хоть что-то осталось как память. Трудно доказать, что человек был, если у вас никаких учетностей, документов, имущества, а самое ценное, что можно отобрать – жизнь. Какая бы это ни была плохая фигура речи.       От криков, особенно мужских, голова по классике пухнет, даже быстрее, чем от пенного. Алкоголь в горло много лет уже не лезет, где-то с тех пор, как заговорила Паудер. От Адель в тот день пасло перегаром и она не решилась зайти в дом, чтобы потом не выводить остатки запоя из стен комнаты, что собственной, что чей-то чужой. Малышка пристроилась у нее на коленях, нетерпимая к любым скандалам, прикрыла уши – Ада держала руку у ее ладошки плотно, чтобы точно не удалось расслышать никаких притязаний.       Любая буря рано или поздно стихает, и как только выдается удачная пауза Ада целует девочку в висок, отпускает ее от себя и сама осторожно, незаметно юркает прочь из бара. Когда-то он был неплохим местом, чтобы скрасить будни, потом – постоянным опорным пунктом для встреч с дорогим и, она не побоится признать, любимым, сейчас – только фантом старого, давно ушедшего, растворенного в темноте и пустоте, слившееся воедино с медленно ржавеющим пространством.       – Ты далеко? – голос Силко за спиной звучит, как колокольный звон. Пронзительно, невозможно оставить без внимания. Замирает, как косуля от яркого света. И все-таки решается ответить, не поворачиваясь лицом.       – Я дико заебалась. От всего, – Ада многозначительно вынимает из-за пазухи сломанную руку, чтобы тут же спрятать ее обратно, – Еще и вы подливаете.       Он нервно сглатывает, стискивает челюсть так, что она щелкает в уши и возвращает из карточных домиков, которые с Вандером строятся на раз-два в настоящее, где даже игральных карт днем с огнем не найти. Работает, как заземление, и вот ток уже не бежит так стремительно и не искрит даже без изоляции. Склоняет голову, Силко распахивает едва заметно объятия, но вместо этого стряхивает руками, как пьяный, уходит куда-то вбок, описывает полукруг рядом с Адой. Глаза красные: от недосыпа, слезятся из-за токсинов в воздухе, да и глупо делать вид, что она не ревет из-за болей. Тогда особенно режет глаз разница между потенциалами. Что возможно сделать и что хочется. И второе точно находится под напряжением, и бьет, бьет, бьет.       – Ты можешь уйти. Я не раз говорил, что тебя тут ничего не держит… – он знает, что прав, знает и что она не согласится. Побывала в любой точке мира, происходила от какой-то пилтоверской богачки, заточенной в Тихий омут, найдет родню – ее примут с распростертыми объятиями, разорвут на части от радости. Но Адель только нурит голову, здоровой рукой кутаясь сильнее в курточку.       – Не могу. Это тебя бросать. А ты и при мне… – смеется, улыбается – не наигранно и так отчаянно, как будто хочет надышаться перед смертью. А воздуха не осталось, – Умудряешься, – припоминает все и сразу: от внеочередного неудачного падения с крыш, гематомы на груди от плохого крепления в шахтах, до разбитой пару недель назад брови. Преподнес так героически, как отобрал у пилтошки винтовку, да только получил прикладом от другого. Ада пыталась смеяться, разряжать и без того наэлектризованный воздух, но получалось только пуще его накалять. И так до утра, чтобы потом собирать ошметки друг друга по углам.       Скорбеть по тому, чего не было, по тому, что упустили – насколько это вообще разумно? Жалко, не все объяснить законами физики, математики, биологии, логики. Не все подходит под трафареты, не все красиво смотрится под простыней в театре теней. Даже если ярко горит.       – Если ты пострадаешь…       – Я уже.       Перебивает его. Постоянно. Будь на ее месте угодно другой, Силко, заведенный, не придерживал бы рук. Да только ей и так досталось от его собственного неверия: в себя, в людей, в человеческое и простое – в семью, любовь, бескорыстие и честность. Этому всему приходится учиться как на слепую передвигаться, больно и с трудом, но что страшнее – без особого рвения. Здравый смысл все-таки шепчет, что даже если все это свалится подарками на голову прямо сейчас, надолго не задержится. Утонет в море брошенных в пепельницу окурков, в пыльном свете редких ламп накаливания у них под потолком, в вонючих от времени одеялах и пледах. Адель точно для него, он – для нее, и потому так долго пришлось воевать до обоюдной капитуляции под белыми флагами. Такого не бывает.       Такие бывают обмякшие в петлях, но не в руках друг у друга, не рядом в постели и даже не под чистым небом.       Оксюморон.       – Просто не высовывайся, если все… зайдет слишком далеко. Ты мне нужна.       – То есть ты высунешься, а я нет? Интересно.       – Предложения?       – Не высовываться вдвоем. Давно пора признать, что мы как мыши трусливые. Мы оба, Силко.       – Я не могу.       – Можешь, – правдорубка до самых костей. Переломанных, правда, за это же, но всякий раз Силко поражается – откуда в трусихе столько бесстрашия говорить то, что она думает. Откуда смелость прильнуть к нему, граничащая с риском. Все равно что ходит по канату, иногда специально падает для красивого трюка, и вновь лезет в объятия.       Проверяет себя на прочность. А фарфоровую не хочется раскалывать еще хлеще того, чем она склеена. Каяться и искупать вину то еще испытание, минутами кажется, непреодолимое.       Но она все еще стоит перед ним. Без приглашений лбом упирается в его лоб, смотрит куда-то вниз. Силко гладит ее по щеке. Снова мокрая. Он правда может на все плюнуть. Ада не побежит сверкая пяткам в Пилтовер, также как и не покинет с легкостью Заун. Два слишком крепких якоря из нержавеющей стали. И обе точки опоры не дают ей упасть, до самой конечной и самой низкой точки невозврата, которую только вообразить. Как будто списать все на то, что дома кто-то ждет, поэтому бросаться под пули со штыками негоже – хороший вариант, но не для Вандера. Он не поймет. Да никто не поймет. А самое главное он себя.       Как будто с крошками в карманах и шишом за душой, самое лучшее, что можно сделать для ее будущего – это отдать жизнь. В лучшем случае просто здоровье. Только упускает, смотря на мир через пальцы. Ей его поднимать.       – Слушай, я обещаю, что буду осторожен, если дойдет до крайностей.       – Как много “если”. Совсем ничего не можешь обещать, да? – голос дрожит, на языке отдает каждое слово медной горечью. В пазухах колет от подходящей истерики. Так стыдно, до коликов, до судорог в пальцах, таких, что только анестетики колоть, за плаксивость, за слабость и исступление. От фирменного почерка, непринужденности и собранности в одном коктейле, прикатиться сюда. Как Силко в ней только не разочарован? Как до сих пор не выбросил на обочину, не забыл? Даже что-то меняет. Долго – годами, – но все-таки.       Он холодно качает головой, пряча Адель в свое плечо. Ее воспаленная болью рука пульсирует, он чувствует холодок костяшек пальцев, дрожащую от резких вдохов и выдохов грудь. Да и ее всю целиком. Все еще куда бы она ни зашла, заполняет собой все пространство, перетягивает внимание. Даже если сама в это не верит. Даже если больше в самом деле такого не происходит. Подарила Силко всю себя, он слишком поздно понял, что это было, Адель слишком поздно поняла, что за притворством упустила. Оказывается, если строить из себя дуру, можно привыкнуть. И так и остаться на полу разобранной игрушкой, внутри которой слишком живой человек.       – Могу.       – И что же?       – Что все будет не зря.       Едва находит в себе силы отстраниться. Адель рушится на ходу, как старое ведро с гайками, которые в Пилтовере зовут винтажной каретой. Сколько ни пришивай, но не станет от этого жестяное – плюшевым, а ледяное – согревающим. Готова себя целиком вверить ему, но ценой блестящего клинка у своей шеи. Сделка из разу в раз не удается, все время нарывается на ножи. Гордость, мнительность, циничность, все по очереди. Хотя за пределами фальшивых фасадов больше всего ему бы хотелось отдать всю тяжесть в чужие руки. Сам себе решил, либо он, либо никто. И сам себя тянет под воду, как с привязанной к ноге гире.       Мотает головой в сторону заднего дворика “Последней капли”. Не зовет с собой, а предупреждает, где будет, чтобы в случае чего напали на горячие следы. Надоело подставляться. Сначала полголовы нет, затем срезанная кожа в ноги, потом сломана рука. Так можно правда попасться в лапы тем, кто церемониться не будет. А добить ее очень, очень просто. Тем более без повода.       – Ада, – Силко не окликает ее – скорее просто шепчет имя, себе под нос. Ада же это улавливает, поджимает губы. Вот бы барабанные перепонки громкими звуками вышибло. И в глаза по случайности попали иглы, выкололи. И руки-ноги поотрывало взрывной волной. Чтобы никогда так не саднило по всем ощущениями собственное имя, – Я люблю тебя.       Снова расплывается в улыбке. Хочет поцеловать. Но настолько не время, не место, не те обстоятельства. Только он и она, каким-то неизведанным образом, в нынешней точке координат. Хотя должны быть на несколько пунктов ниже.       – Я тоже тебя люблю. Это не обвинение?       – Нет. Будь осторожна. Даже здесь.       – А что, если что-то со мной случится, будешь скучать?       – Буду.       – Исполнишь? – обезоруживает его – перед глазами сразу сцены страстей, воспоминания о всех, кто написан именем в газете с безобразным изображением смерти. Некрасиво это, не героически. Неизбежно, но оттянуть можно. И для этого хоть кто-то должен принести себя в жертвы. Но не она. Ни за что. Даже думать – все сжимается, до самых нервных окончаний. Почти скручивает.       – Исполню.       Сдается. Прихрамывает к нему, подбитая, притягивает, как может. Целует – не двигается, ни губами, ни щеками, никаким мышцами лица. Услышала то, что хотела. Дал слово. Отдал ей что-то в ответ на плохие предчувствия, на летающий в черепной коробке пепел и искры от еще не догоревшего пожара. Ничья. Силко решается аккуратно прервать ее, но только для того, чтобы поцеловать так, как Ада того заслужила – нежно, трепетно, едва касаясь, так, чтобы не изголодаться самому, но и дать ей впиваться по-своему, по-змеиному. Самой себе вернуть надежду, что они не враги, даже если по одну сторону с разными методами. Поругаться бы на себя – Силко как завороженный. Терять бдительность все равно, что продавать Пилтоверу себя на органы с собственным же согласием. Будет совсем неплохо, если их обоих смоет, как цвета, одна и та же пуля металлом и звуковой волной.