ГЛАВА 7

Мне бы хотелось иметь немногим больше времени, чтобы успеть насладиться устрашающим величием некогда извергающей огонь горы. Чтобы представить, что и я такая же – мрачная, с неконтролируемой бурей внутри, полная пепла и огня. Но на нас из-за огромных глыб камней, словно скатившихся с вершин гор, глядит по меньшей мере дюжина светящихся как далёкие звёзды немигающих глаз, покоящихся на гладких чёрных головах без глазниц и очертаний. Страх плещется в груди, как наполненный доверха сосуд, побуждая инстинкты накалиться до предела. Ночесы сами по себе достаточно безопасны, если существуют поодиночке. Но если эти существа, вскормленные болью и печалью недавно умерших на месте их появления людей, собираются в группы, то лучше брать ноги в руки и бежать так далеко, как сможешь. Неупокоенная скорбь склонна множиться и плодиться, превращаться в беспощадный смертельный сгусток тёмной энергии. Будь я в своей лучшей форме – могла бы попытаться отправить на покой хотя бы пару из них. Мне бы даже было за радость упокоить пусть даже одну из душ, потому что за собой я тащу вереницу других. Но сейчас – сейчас максимум, на что я способна – сделать вид, что бегать я люблю больше, чем бессмысленно сражаться. Бегло оглядываюсь, ища глазами Анжея. Он уже успел вытащить меч и встать в боевую стойку. Илириум в его ладони лежит так, будто рад там быть, будто там всегда было его законное место. Где-то в глубине я противлюсь этой мысли – не может чужак использовать реликвию, что наша с Ивласом семья веками прятала и сохраняла. Упоминание брата щелчком раздаётся в голове, снимая возникшее оцепенение. Ив бы не позволил себе помедлить и секунды, ему бы было совершенно всё равно, кто и как владеет мечом, лишь бы тот нёс пользу, а не смерть. Ив бы справился даже с самым банальным перемещением лучше. Нашёл бы другой способ, более рабочий, более быстрый, самый лучший. Нервно сглатываю, понимая, что поступь ночесов – нечёткая, обрамлённая в мрак и тень, – стала приближаться. Анжей, тоже заметив движение, берёт оружие в обе руки. Ни один мускул в его теле не дрожит, лишь ходят желваки, скрипят челюсти так, что слышу даже я. Беру его за предплечье, слегка подталкивая назад. – Если убежим, убивать никого не придётся. Они скоро сожрут сами себя. Но если помедлим, то останемся на десерт. – Терпеть не могу бежать, – заявляет мой спутник, но к совету прислушивается, однако клинок в ножны не возвращает. Вместо этого Анжей крепко хватает мою ладонь и пускается в такой скорый бег, что я едва успеваю перебирать ноги вслед за ним. Дыхание выравнивается только тогда, когда камни становятся размером не больше детского ноготка. Не в силах больше бежать, я опускаюсь на колени, до боли в лёгких пытаясь надышаться. Маг огня, кажется, даже не запыхался – только редкие бусинки пота выступили на лбу и скрылись в тёмных прядях. – Ты куда нас забросила, ради всего святого? – Разводит он руками. Голос его звучит высоко и резко. – А мне почём знать? Сказала же, эксперимент! – Я кричу в ответ, всё ещё не в состоянии дышать ровно. Это вот так отец тренировал Ива, чтобы тот выдерживал колоссальные физические нагрузки? Если да, то на мгновение я даже рада, что мать не пускала меня на занятия! Местность мне чужда и не знакома, но по мрачным краскам, лишь кое-где разбавленным необычно зелёной для этого времени года травой, предполагаю, что мы крайне близко к границе двух государств. Здесь вооружённых отрядов оказаться может больше, чем мы оба осмелимся представить, но и опасных уголков – не меньше. Тогда и выбирать не приходится. Чудовища, скрывающиеся в тёмных краях предела Аргадора, обычно менее жуткие, чем живущие люди. Мне всегда казалось, что вызвать во мне ужас сложнее, чем в ком-либо другом – ведь ужас в магах, подобных моей семье, живёт с момента рождения, пригретый чёрной змеей на груди. Таково наше проклятие – носить метку Бога Смерти, владеть лазейками в судьбах и жизнях других, но взамен наша собственная оттого становится короче. Моя, при самых благоприятных прогнозах, закончится несколько лет спустя. А если успею вернуть Ива окончательно – то и того меньше. Однако за последние дни страх не покидал меня, как верный сторожевой пёс. Пелена в глазах, словно болезненное бельмо, рассеивается, как утренний туман, когда пальцы Анжея приподнимают мой подбородок, заставляя встретиться взглядами. Впервые я замечаю, как сильно янтарь испещрён тёмными прожилками. Наверно, за такие глаза люди готовы убивать? Маг, словно прочитав мои мысли, заходится дрожью. Золото сверкает испугом и удивлением. – Вставай, – бросает он, и странная поволока мгновенно испаряется с его лица. – Тебя как током ударило, – замечаю я, но ни подтверждения, ни опровержения не получаю. – Не важно. Не успел прийти в себя после позорного бегства. Что ж, на этот раз подобную версию я приму. Поднимаюсь с колен, отмахнувшись от навязчивого звука треснувшего льда, и отряхиваю одежду. Молча проглотив колкую фразу, я делаю несколько резких шагов вперёд, едва успевая остановиться на краю обрыва. Не дальше километра от вулкана, чей пик, подёрнутый чёрными вспухшими от извержения трещинами, всё ещё отчётливо виднеется, с обрыва открывается вид на необъятных размеров озеро, из водной глади которого ввысь тянутся странной формы деревья с кроной цвета ржавчины. Их стволы, снизу круглые, как бочка, к верху уже вытягиваются в тонкие ветви, усыпанные рыжей листвой. И, несмотря на то, что на дворе день, деревья источают мягкий белый свет, различимый даже сверху. Анжей неслышно подходит сзади, и я с удовлетворением замечаю, как его дыхание спотыкается и замирает так же, как и моё, при виде растекающегося внизу пейзажа. Колени сводит от неприятного ощущения беззащитности перед завораживающей силой природы. Сталь Илириума призывно блестит в лучах пробивающегося из-за серых облаков солнца и мы оба почти одновременно замечаем, как меч начинает неистово вибрировать, ища свободы. Прежде, чем я понимаю, что произойдёт в следующую секунду, клинок с силой вырывается из хватки Анжея и устремляется вниз, будто выпущенная из огромного лука стрела. Мой нечленораздельный крик рвёт повисшую тишину и шелест ветра. – Не сочти моё предположение абсурдным, но мне кажется, что нам стоит отправиться за ним, – медленно произносит маг огня, мысами ботинок заступая на самый край. Комки земли летят вниз, рассыпаясь на полпути, так и не встретившись с водой. До соприкосновения с озером отсюда локтей шестьдесят, и эта цифра бьётся в моей голове пойманной птицей. Накатывающий испуг появляется вместе с мыслью о том, что я согласна с Анжеем. Меч или отказался от нас сам, или весьма красноречиво показал, где должно начаться первое испытание. – Раньше времени на тот свет желаешь отправиться? – с издёвкой спрашиваю я, осознавая, что сама уже почти срываюсь вниз. Мой спутник тоже мнётся, собираясь с силами. Мы оба понимаем, что спрыгнуть гораздо быстрее, чем искать пути обхода и спуска. А тёмно-синяя поверхность озёра будто тянет к себе, и нет воли ей противиться. – Если выживем, вот будет приключение! – Кричит Анжей и его пальцы наручем цепляют моё запястье. Он делает шаг в пустоту, даже не взяв разбега. – Я убью тебя раньше! Но мой вопль теряется в оглушительном свисте воздуха, когда мы летим вниз, навстречу воде, где мгновение назад скрылся Илириум. Беспросветные волны, возникшие от нашего падения, сходятся над моей головой, окончательно отрезая путь к отступлению. Воздуха хватит на минуту или две – почти весь запас я выплюнула перед самым столкновением с водой, не успев даже подумать о том, что буду делать, когда нырну. Мне едва хватило времени не упасть плашмя, а войти плавно, скрестив ладони. Что ж, не свернуть шею или не сломать спину, когда мы не достали и одного камня уже можно считать успехом. Чем быстрее тело погружается под воду, тем темнее она становится, в конечном итоге приобретая цвет ночного безоблачного неба. Точную глубину понять невозможно – как бы ни вгрызались глаза, застеленные жгучей мутной дымкой, в гладь и пену, дальше своего носа не видно ничего. И всё же я отчётливо чувствую присутствие рядом с собой Анжея и Илириума. Стоит лишь о нём подумать, на секунду отвлекшись от перспективы близкой смерти, наступающей на пятки, как остриё клинка показывается сквозь темноту, блеснув даже без присутствия света. Я лихорадочно тяну к нему руку, пытаюсь плыть, но озеро не отпускает, сдавливая грудь, утягивая ноги вниз. Вместо крика из горла вырываются последние драгоценные пузырьки, чтобы потеряться на пути наверх. Внезапно перед взором появляются пальцы, хватая меня за воротник. Антрацитовые волосы Анжея вьются витиеватыми щупальцами, но даже сквозь них я вижу, как глаза-блюдца ищут признаки уходящего с моего лица сознания, но вместо того, чтобы утащить нас наверх – хотя бы попытаться выиграть эту битву с убивающим нас озером – маг нарочито тянет ещё глубже. Пытаясь вырваться из его сильной хватки, я вновь замечаю блеск меча, теперь многим дальше. Придётся действительно плыть ниже. Покориться стихии, готовой поглотить и спрятать в себе навсегда. Мне претит осознание того, что Анжей догадался об этом раньше меня, потому что я до дрожи, до яростного помутнения в рассудке ненавижу в чём-то быть второй. Мне так часто сбивали рога, но желание идти напролом с годами лишь крепнет. Особенно, когда тебя подстегивает сама мысль о том, какую кашу ты заварила. Я позволяю из ниоткуда взявшемуся бурлящему потоку, обнимающему словно давний друг после долгой разлуки, утянуть себя вниз, вместе с магом огня, что упорно держит меня за ворот. Всё естество бьётся внутри в отчаянной попытке вернуться наверх, хотя бы на мгновение задышать, но разум топит первобытное чутьё, когда мы оказываемся на самом дне. Лопатки встречают склизкий ил и каменистые бугры, отдаваясь царапинами на замёрзшей коже и растекающейся под нею болью. В ушах стоит громкий барабанный бой – тонкие перепонки так и норовят лопнуть от давления. Когда боль в лёгких становится невыносимой, я пытаюсь махнуть пальцами перед глазами, но вижу лишь расплывающийся белёсый туман. Если Смерть наконец пришла за мной, то Тьма не спешит составить ей компанию, чтобы посмотреть, как я перестаю бороться. На один краткий момент я думаю, что хотела бы для своей кончины больше зрителей, чем компания из парня, который просто взял и перетряхнул мою жалкую попытку существовать в бегах с ног на голову. Но стоит вспомнить, когда в последний раз исполнилось хотя бы одно моё желание, как губы трогает усталая улыбка. Ну конечно, мечтать гораздо слаще, чем принять, что удача от тебя ни то, что отвернулась – она не знает, как выглядит твоё лицо. Когда я открываю глаза – через минуту или вечность – доселе нарастающее чувство тревоги, лизавшее щёки, исчезает, как и непроглядно тёмная вода. Воздух начинает приобретать почти осязаемые очертания, и как только сознание догадывается, кто обретается передо мной, мне в очередной раз хочется кричать. Мне не страшно. Мне настолько больно, что тяжело даже на него смотреть. Брат переплетает пальцы с моими и открывает тянущиеся ввысь резные двери королевских покоев, после чего его видение пропадает так же внезапно, как и появилось. Однако я почти сразу же замечаю его чуть поодаль, в приглушённом свете лампы, причудливо рисующей мазки теней на тяжёлом бархатном балдахине. Маленькое хрупкое тельце правителя Аргадора, бледного, словно обглоданные дочиста кости, лежит под пуховым одеялом и едва видно вздымается, тянув один рваный вздох за другим. Я точно знаю, что произойдёт в следующие минуты, но чувствую себя испуганным ребёнком, ищущим укрытия или материнской юбки. Из груди вырывается истеричный смех сквозь плач, когда я замечаю мать, сидящую в кресле-качалке рядом с кроватью молодого монарха. Её тёмный, словно предрассветный час наряд расшит тончайшей нитью, мерцающей, словно луна и звёзды. Она выглядит, как непоколебимая мраморная статуя, сошедшая с фантазий самого искусного творца. Первая женщина в королевстве после кончицы семьи Дамьяна. Регент юного владыки. Умная и расчётливая, даже в такой момент она гордо держит спину и лицо – статная и холодная. Преклоняющая. Вгоняющая в трепетный ужас. Я бы хотела ею восхищаться. Правда хотела бы. Но именно эта женщина, давшая мне жизнь, была повинна в моей неминуемой скорой смерти. Именно из-за неё я вынуждена сейчас смотреть, как умирает мой брат. Ив держит Дамьяна за холодную белоснежную руку, выжидательно смотрит на мать. Леди Илина, сверкнув зеленью глаз, медленно и тихо выдыхает. – Я звала не тебя, Ивлас. Почему не пришла твоя сестра? От голоса матери у меня по спине бегут мурашки, и хоть я никогда не слышала этой фразы, сказанной вживую, мне хочется пуститься в бег и замахать перед её лицом руками, чтобы показать, что я здесь. Что я могу пойти на неотвратимое вместо брата. Что я умру тысячи раз, лишь бы занять это место у изголовья королевской кровати вместо него. – Юне нездоровится, матушка, – небрежно ведёт плечами Ив, стараясь жестом сбросить нарастающее напряжение. – Не зови меня так, будь добр, – произносит женщина из тьмы и стали. – Хорошо, мам, – брат улыбается уголком рта и, крепче сжимая ладонь короля, смотрит куда-то в пустоту. Примерно туда, где сейчас стою я, не зная, в какой угол забиться от отчаяния. То, что отчаянно скоро произойдёт, рвёт меня на части, кромсает сердце на куски словно окровавленный тесак деревенского мясника. Только чудом я до сих пор не захлебнулась слезами – горькими, горючими, быстро бегущими по щекам вниз. Раз за разом я буду вынуждена переживать этот кошмар, наяву или во сне, пока прошлое не сожрёт меня окончательно. – Живи хорошо и долго, сестрёнка, – слышу я шёпот, раздавшийся у самого уха, будто Ив стоит позади меня, а не находится в расстоянии нескольких шагов. И Ивлас, стрелой метнувшись к Дамьяну, кладёт ладони на его виски, сдавив их до того сильно, что король внезапно приходит в себя и, поймав свой последний вдох, распахивает ледяные, серые как грозовое небо, глаза. По коже змеями расползаются тонкие чёрные линии, обвивают черты лица и бегут вниз, скрываюсь под промокшей от пота и рвоты одеждой. Король трясётся, как ветви на ветру, и издаёт истошный вопль, прорезающий тишину полуночи. Мать, до этого сидевшая на кресле, прямая как струна, срывается и мчится в сторону брата, норовя оторвать его от тела наследника. – Transitus, – срывается с губ Ива, а сам он падает навзничь, утягивая за собой покрывала и тряпки с кровати. Дамьян, словно впервые задышал, хватает ртом воздух как рыба, смаргивая предсмертное бельмо с глаз. Его кожа, до этого безжизненная и липкая, постепенно заходится здоровым румянцем, как с мороза. Тёмный свет, на несколько секунд окутавший его полупрозрачной пеленой, растворяется в ночном воздухе. Леди Илина останавливается в шаге от брата. Впервые за весь отведённый мне срок в этом мире я вижу, что у неё трясутся руки. Броня треснула. Гнев, способный скостить вселенные, вырывается наружу, подтекая сквозь трещины. Я истошно воплю, верещу раненым зверем, зная, что меня никто не услышит – да и плевать, если б наоборот. Это моё наказание. Моё испытание, воочию и во сне – каждый раз встречаться с последним вздохом Ивласа, который он отдал за меня. Тогда, чуть больше тринадцати месяцев назад, я в этот же самый миг влетела в двери королевских покоев, сметая всё на своё пути, как смертоносный ураган, но опоздала. Брат решил всё за меня. Решил, что моя судьба важнее, чем его. И обвёл вокруг пальца нашу мать, что готова была рискнуть предназначенными мне днями, преподнеся кончину короля и мою гибель как удручающий печальный акт самопожертвования во имя спасения власти. Эту партию она проиграла, но победитель не вышел живым с игровой доски. Я – та я, немного живее, слабее и младше – падаю на колени, оттолкнув мать, что так и не нашлась в словах, и сгребаю в охапку Ива, качая его на руках, как младенца. Почти двухметровый брат невесомый, словно перо, и кожа его словно давно потухший пепел. Яркие голубые глаза теперь мутные, почти что матовые. Только на губах и застыла та самая кривоватая улыбка, поставленная ва-банк. Слёзы теперь не катятся, а ручьями льются по лицу, падают на его тёмные одежды, прячутся в каштановых волосах. Я давлюсь ими, хриплю, не могу дышать – горло стягивают как раскалённым металлом. Вой тонет в волнах истерики и горя, плещущихся внутри. Лампы и свечи, освещающие спальню, сначала заходятся дрожащим огнём, а после взрываются, оставляя троих живых и один труп в кромешной темноте. – Что ты натворила?! – Слышу я наконец прорезавшийся, дрогнувший голос матери, и гнусно ухмыляюсь сквозь солёные реки, застилающие мои глаза. Жестокий стратег в теле красивой высокой женщины посчитал, что это я виновата в смерти её любимого наследника. Что ж, хоть в этом мнении мы с ней безоговорочно сходимся. Мать тащит меня вверх за загривок, как нашкодившего щенка, силой заставив выпустить тело Ива из рук. Прошлая версия меня смотрит ей прямо в глаза, неистово дрожа и то сжимая, то вновь расслабляя кулаки. Как многое бы я отдала, чтобы ещё раз посмотреть самой – увидеть, как пешки в её плане меняются местами! Увидеть, что у неё внутри тоже живёт боль. Вот только боль эта принадлежит лишь брату. По мне мать ни то, что не горевала бы – она и была готова сорвать мою голову с плеч. Отворачиваю голову от остатков моей души, распластавшихся на полу в странной неестественной позе, чтобы взглянуть на мальчишку, наконец обретшего шанс на будущее. Я не видела его больше года, но до сих пор какой-то далеко скрытой частью надеюсь, что шестнадцатилетнему королю хватит ума и смелости выжить и удержать узду Аргадора в своих руках, Но шёпот, по ночам прячующийся в углах таверн и забегаловок Топей, доказывал, что я в который раз сделала неудачную ставку. А вот Дамьяну Ивлас вытащил из своей колоды счастливую карту. Пожертвовал всем – и для себя, и для меня – лишь бы обрубить концы щупалец женщины, что очень любит власть и нерушимые вершины. Король садится около тела Ива, закрывая обзор Той мне, и закрывает веки, навсегда пряча голубые глаза от мира живых. Затем, сомкнув ладонь, прижимает её к своему сердцу, сделав два кратких удара. Юный владыка Аргадора преклонил колени перед тем, кто ниже по титулу и значимости. Отдал честь и выразил уважение. Это престижнее любой медали, так как официальный жест Равных правящая династия использовала столь редко, что можно пересчитать по пальцам одной руки. Но никакая похвала и благодарность не вернёт Ивласа обратно. А вот я верну. Если смогу пройти всё, что мне уготовлено. Шестеренки в воспалённом от отчаяния мозгу крутятся с неистовой скоростью, напрягая и без того тяжёлую голову. Хочется, как загнанная добыча, забиться в угол и свернуться в тугой узел, разбить в кровь лоб, пробить череп, да что угодно, лишь бы не видеть мёртвого брата и не чувствовать, как в груди расходится огромная, кишащая темнотой пропасть. Соскребая пальцами с самых укромных уголков своего сознания крупицы ещё оставшихся сил, я до следов, до ран вжимаю ногти в ладонь, закусывая губу. Потому что если не смогу совладать с собой сейчас – не смогу вообще. Если погнётся эта сталь – её уже ничто не исправит. Великолепное качество, что дарит тебе одиночество – ты всегда можешь положиться исключительно на себя. Только ты сам будешь вытаскивать себя за шиворот из трясины, потому что никто другой не сможет. Никого другого попросту нет. И хоть мне иногда до одури хочется просто почувствовать человеческое тепло в ответ, эта цена жестока, но вполне оправданна. Если не пустить до своей души ни одну другую, тогда боли становится чуточку меньше, а сил – немногим больше. И тогда я, в последний раз взглянув на некогда каменное лицо леди Илины, разворачиваюсь на пятках, и, заставляя себя не перейти на бег, чеканю каждый шаг, пока руки не ложатся на дверь. Тяжесть дерева поддаётся, выпуская меня обратно во мглу, где нет почти что ничего. Кроме Ива, выглядящего как живой и здоровый, что сидит, скрестив ноги, словно очень давно меня ждёт. Я сажусь напротив него, молчаливо выжидая. Однако и он не спешит рвать тишину, поэтому, спустя несколько минут или часов, я наконец теряю терпение и задаю вопрос. – Это моё испытание? В очередной раз вспарывать себя, видя, как ты умираешь из-за меня? Брат, дёрнувшись, словно пропустил в драке удар, поднимает на меня глаза, грустно улыбнувшись. – Не всё так просто, сестра. За боль нас никогда не вознаграждают. – За что же тогда? – Спрашиваю я, со страхом в голосе замечая, как вокруг снова возникает ледяная вода. – За признания. И Ив растворяется, как дым сигареты, а я ощущаю, как стихия уже добралась до шеи и вот-вот снова заберёт меня на дно. Руки инстинктивно барахтаются, поднимая пузыри и пену, а вместо холода, столь нужного разуму, тело начинает терять контроль. Я барахтаюсь и бьюсь, словно в агонии, в лихорадке. Остатки воздуха в лёгких жгут и распирают, глаза саднит от воды. Мысли цепляются одна за другую, сдавливая удавкой шею. Что же я сделала не так? Где ошиблась? Мне нужно было остаться до конца? Но конец ведь уже наступил! Неужели есть что-то за чертой? Что я могла не заметить? Метающееся естество вдруг останавливается, как если бы течение, утягивающее вниз, его совсем не беспокоило. Вероятно, это последнее, о чём стоит беспокоиться в целом. Я замираю, по привычке вдохнув, и в груди разгорается нещадный пожар, а затем поднимается наверх, обдавая жаром до самой макушки. Я силой зажмуриваю глаза, молясь всем существующим и вышедшим из легенд богам, чтобы они меня услышали. И когда я наконец решаюсь снова их открыть, взору по второму кругу открывается всё та же картина. Меня словно выбрасывает волной прямо под ноги Иву, но он не спешит меня поднять, как сделал бы раньше. Он лишь выжидательно смотрит и опять, опять молчит. – Я знаю, что я должна сделать, – начинаю я, и мне так сильно страшно ошибиться, что трясутся губы. Ивлас изящно склоняет голову на бок, с интересом пытаясь распознать выражение моего лица. – Что это, Юна? – Это выбор. Я должна была ещё тогда принять случившееся лицом к лицу, а не потакать капризной девчонке в её желаниях. Как же чертовски больно вслух говорить о своих ошибках? – Это не ответ, – мягко встревает брат, украдкой направляя меня в нужное русло. Однако я плутаю, словно путник в бреду. Но если не признание своей вины, а его смерти, то что тогда? Безмолвие откалывает от меня часть за частью, пока не остаётся одно лишь голое сердце. Нет. Не так. Я не готова к этому ни сейчас, ни буду готова когда-либо ещё. Но все подсказки ведут к тому, что должна. Должна признаться самой себе и сделать верный выбор, которых в моей жизни было ох как не много. – Я должна понять, что не виновата в твоей смерти. Что ты сам так решил?.. – слова теряются во влажном всхлипе, который я не успеваю подавить. Ив ухмыляется, легко дотрагиваясь до моих сырых волос. – Это был мой выбор. Твой же – не дать мне умереть окончательно. Я вскакиваю, будто в следующий миг мне придётся бежать. – Только не говори, что мне нужно отказаться от тебя. – Пока было достаточно просто осознать. Я всегда знал, что ты справишься, Юна. – Пожалуйста, Ив, не надо, – слёзы уже катятся сами собой, и на них так сильно всё равно, что я ощущаю, как они впитываются в одежду и тёмные кудри, только когда глаза начинает щипать от горечи и соли. – Освободи себя. Вырви из сердца воспоминания об этой ночи. Из разума навсегда они не уйдут, но хотя бы не будет так сильно болеть. Пойми, Юна, я сам так решил. Я решил, что спасти тебя, подарить тебе жизнь мне важнее, чем прожить свою. Мать хотела пожертвовать тобой, чтобы укоренить свою власть, исполнить мечту, но такие желания не должны воплощаться в реальность. То, что хочет она, будет рушить миры и жизни ни в чём не повинных людей. Умереть стоило того, чтобы если не пресечь, то хотя бы спутать ей карты. – Нет! – вскрикиваю я, по-детски топоча ногами, – никакое зло не стоило того, чтобы ради победы над ним рисковать собой! Ивлас улыбается шире, накрывая мои щёки ладонями. – Не заставляй меня по третьему кругу тебя топить. Проходит бесчисленное количество времени, прежде чем я прекращаю плакать, судорожно дыша через рот. Ив всегда был моей силой и моей слабостью. Он же стал моей самой прозрачной и болезненной истиной. Я должна была принять его выбор. Использовать подаренный шанс на все сто десять процентов. Вместо этого я предпочла поднять его с того света, лишив упокоения, а после – есть вину на завтрак, обед и ужин. Вот, в чём заключается моё испытание. Выбор, вера и прощение. Простить не его за то, что так поступил, а себя, переступить через самую тяжелую черту души, приняв её и совладать. Если бы я знала, что будет так тяжело, ни за что не пригрела бы на груди бездомного раненого котёнка! – Я принимаю и прощаю. – Кого? – Шепчет Ивлас, склоняясь к моему лбу. – Себя, – выдыхаю я, и в следующее мгновение, сквозь крик, муку и боль вскидываю голову над поверхностью озера, руками упираясь в каменистое склизкое дно. Следом за мной всплывает Анжей, делая шумный протяжный вдох, а затем закашливается, согнувшись пополам. Я нагибаюсь к нему, хватая за плечи и возвращая наверх, вглядываюсь с обезумевшие глаза. Затем замечаю на его левом предплечье, почти под закатанным рукавом, яркий чёрный след. Руна, похожая на тонкую полосу, на вершине расходящуюся натрое. Анжей, моргнув и отдышавшись, наконец встречается со мной взглядом, и разжимает ладонь. На узловатой мужской руке лежит ярко-синий неогранённый камень, смутно похожий на лазурит. – Первый достали, – хрипит он, а затем коротко хохочет, пятернёй убрав волосы назад. Я плюхаюсь обратно в воду, подмяв под себя ноги. Руки безвольными плетьми повисают вдоль тела. – Это по-твоему смешно? – Очень! – Уже громче говорит маг, и в золотистых глазах догорает всполох то ли азарта, то ли безумия, неумело пряча за собой тень печали. Я вопросительно поднимаю бровь, не в силах спросить вслух. – Я думал, мы умрём уже здесь. В какой-то момент мне показалось, что это выше моих сил. – Выше моих – точно, – говорю я скорее самой себе и, шатаясь, поднимаюсь, тут же продрогнув до самых костей от леденящего ветра.