Часть 2: Моя вера

      Нескончаемые серии выстрелов. Взрывы. Отдалённые крики на фоне. Бесконечный хаос, что для нас представляет нашу обыденную жизнь.       Так было всегда… но только от нас зависит, как будет теперь.       — О, бог незыблемости… — продолжал я из раза в раз произносить слова молитвы, склонившись у абстрактной статуи. —Мы возносим наши молитвы тебе в надежде на твою благосклонность. Мы верим, что наши желания о вечной мирной жизни в конце концов исполнятся, а кровопролитие, окружающее нас уже долгие годы, завершится твоим благословением, ради которого мы и продолжаем борьбу.       Я открыл глаза и встал. Зал церкви был огромным. Его статность и величие подчёркивали всевозможные украшения из золота, серебра, сапфиров и висмута. Последний же особенно сверкал разнообразными цветами, когда сама статуя божества была изготовлена из сплава иридия, родия и прочих благородных металлов.       Бог незыблемости, великий Либилий, являлся центральной фигурой этой церкви, а также множества других в этой стране. Суть его религии заключалась в неугасаемом стремлении достичь вечности. Абсолютной точки стабильного существования всех понятий в мире. Установки законов, что вечно будут соблюдаться до тех пор, пока не погибнет последняя идея, феномен или сама суть абстрактности.       Незыблемость, в которой не останется даже мимолётного сомнения. Не будет страха перед завтрашним днём.       — Снова молился, Афель? — раздался в зале женский голос.       Я медленно обернулся. В другом конце зала стояла девушка в военной форме Вирвиона — нашей когда-то прекрасной страны, что погрязла на долгие годы в войне без конца.       — …Ты имеешь что-то против, Агелия? — бесстрастно ответил я, ощущая беспричинное, нарастающее недовольство. — Согласно конституции Вирвиона, солдаты имеют право на мольбу в любое время, если это не битва и не подготовка к ней. Если пришла богохульствовать, я вправе безнаказанно убить тебя любым доступным способом за осквернение статуса нашего владыки Либилия.       — Ну-ну, не заводись ты так, — Агелия подняла руки до уровня головы, как бы извиняясь, а затем, опустив, начала расхаживать по залу, осматривая украшения и иконы, не имевшие чётких очертаний. — Я ведь тоже ему молюсь, знаешь ли. Просто…       Она взяла паузу, приглядевшись к одному из самых крупных настенных рисунков в церкви — фигура в мантии и капюшоне, аккуратно и нежно держащая хрустальный шар, в котором будто хранился целый мир. Прекрасные сады, счастливые люди и чистое, бескрайнее синее небо высоко над ними.       Будущее, о котором мечтают все жители Вирвиона.       — …А, хотя, знаешь, неважно, — Агелия пошла изучать зал церкви дальше, хоть и была здесь десятки раз. — Через два дня мы отправимся в наступление на столицу Фильгельта. Что ты об этом думаешь?       Я не ответил сразу, изучая её взглядом. Бесстрастное, строгое лицо… за которым она прятала свои истинные чувства. Свой страх.       — Будет много жертв, но мы прорвёмся, — я взглянул на статую. — Фильгельт больше не представляет угрозы, его полный крах исключительно вопрос времени и чистая формальность. Впрочем, наши другие противники в лице Розвельмурда и Антайды продолжают непрерывно наращивать силы. Честно говоря, их потенциал пугает меня больше, чем это наступление.       Розвельмурд и Антайда это две могущественные страны, с которыми Фильгельт не идёт ни в какое сравнение. Активное наращивание численности армии, последние военные разработки и одни из самых именитых генералов за всю историю континента — совокупность этих факторов делала их опасными противниками.       Не будь они друг другу врагами, то с лёгкостью разгромили бы Вирвион.       — Даже если Фильгельт падёт… — продолжила Агелия. — Ты же понимаешь, что есть большой риск погибнуть в этой атаке?       В её голосе слышалось едва различимое сожаление. Я продолжал смотреть на статую владыки Либилия.       — Агелия… неужели ты боишься смерти?       Девушка промолчала. Это вызвало во мне странные, противоречивые чувства, которые, однако, сразу же были подавлены.       — …Когда-нибудь Либилий исполнит нашу мечту. Будет неважно, живы мы или мертвы. Мы будем счастливы в его незыблемом пристанище, которое однажды снизойдёт и на землю.       Я на миг остановился. Сияние металлов в статуе владыки придавало сил.       — …От нас требуется лишь продолжать борьбу. Сражаться за наше счастье, именуемое вечностью.       Какой-либо реакции от Агелии не последовало. Лишь удаляющиеся шаги спустя время и следующий за ними звук закрытия церковных дверей.       Я снова оказался один в святилище.       Похоже, сам Либилий решил на короткие минуты отделить меня от земного хаоса за мою преданность…

***

      Два дня спустя. Пятнадцать километров от столицы Фильгельта.       С бесстрастным выражением лица я окинул взглядом своё войско численностью в четыре тысячи солдат. В армии Вирвиона, нашего доблестного государства, я носил звание полковника. Агелия, с которой у меня недавно состоялся диалог в церкви Либилия, — звание майора.       Она была образцовым офицером, которого уважали все солдаты в его подчинении, и ко всему прочему имела непревзойдённую силу, не уступающую моей. Своим упорством и стремлением она избавилась от предрассудков в свою сторону касательно того, что женщина не может носить погоны старшего офицера. Впрочем, с другой стороны, будет враньём сказать, что она наслаждалась своим положением: в армию она пришла из-за «сложной семейной ситуации» и, как сама говорила, сразу покинет её по окончании войны.       По этой причине у меня и была неприязнь к этой особе: имея такую силу, потенциал и положение, Агелия не питала любви к военном делу. Относилась к нему, как к необходимому временному промежутку своей жизни, через который собирается просто в какой-то момент пройти.       У неё не было огня в душе. И это вызывало у меня искреннее отвращение, как у преданного своей стране офицера.       «Прячь свой страх за своим статусом сколько хочешь, Агелия. Тебе меня не провести, — моё лицо слегка скривилось от злости. — После этого нападения я доложу генерал-майору Лигольту о твоём отношении к святому долгу офицера Вирвиона…»       — Доблестные воины Вирвиона! — обратился я к своим подчинённым через громкоговоритель. — Через каких-то десять минут мы совершим величайшее для нашей страны достижение — окончательно избавимся от одного из трёх наших главных врагов в этой войне! Скорее всего, некоторые из вас испытывают страх перед этой атакой. Выживу ли я? Увижу ли снова свою семью? Что ж…       Я зашагал по трибуне ровным шагом, продолжая свою речь:       — Сейчас я требую вас всех избавиться от этих инородных ядовитых мыслей, что отделяют вас от победы! Боитесь умереть? Тогда почему бы вам не сделать это сейчас?       Как я это сказал, в строю послышались шорохи — некоторые из моих солдат были озадачены.       «…Омерзительно».       Подойдя к краю и оглядев первые ряды строя, мой взор остановился на солдате, чей взгляд то и дело метался по товарищам поблизости.       — Ты! — указал мой палец на рядового, от чего тот сразу замер. — Ответь мне предельно честно. Ты боишься умереть?       Солдат молчал и лишь таращился на меня перепуганными до глубины души глазами. Даже с трибуны можно было увидеть его холодный пот на лбу.       — …Твоё имя, солдат? — задал я вопрос чуть ли не враждебно.       — В-вилмур, полковник.       — Рядовой Вилмур, я приказываю тебе ответить на вопрос! Боишься ли ты умереть?!       Я понимал, что перегибаю палку. Перехожу черту морали. Но мне необходимо, чтобы эти солдаты полностью отдали себя сражению.       «Я вижу, что ты боишься, Вилмур… и это хорошо. Ты послужишь отличным примером, как не надо себя вести…»       — Д-да… так точно, полковник, сэр, — почти выдавил из себя ответ рядовой.       — Поднимись на трибуну, — я указал рукой на лестницу, и солдат покорно подчинился.       В небе ярко, даже обжигающе светило солнце. Полупустынная местность немного давила на психику, но хорошо прятала от возможного наблюдения со стороны врага благодаря тому, что была в низменности. Дальше между нами и вражеской территорией в основном расстилался лес, что затрудняло обзор.       Поднявшийся на трибуну солдат чувствовал себя явно не в своей тарелке, то и дело потирая руки и озираясь по сторонам. Немного сгорбившись, он подошёл ко мне, сделав строевой шаг, и, встав по стойке смирно, приложил руку к головному убору.       — Р-рядовой Вилмур по вашему приказу прибыл, полковник, сэр!       — Вольно, — сказал я и кивнул в сторону края трибуны. — Подойди туда, встань перед своими товарищами.       — Е-есть! — нелепо повернувшись, Вилмур строевым дошёл до указанного края и вновь встал по стойке смирно, ожидая дальнейших приказов.       Подойдя к нему, я включил громкоговоритель и обратился к солдатам:       — Для тех, кто не слышал — рядовой Вилмур сказал, что боится умирать! Он служит в рядах Вирвиона, сражаясь за его независимость и свободу, и при этом испытывает страх от мысли, что, возможно, не сможет вернуться домой! Ну не глупость ли?       Солдаты молча и боязливо закивали, но на лицах чётко отображались сомнения. Я глянул на Вилмура:       — Рядовой Вилмур, какова суть Либилионизма? — требовательно прозвучал мой вопрос. — Скажите всем чётко и громко!       Протянув ему громкоговоритель, он начал по моему приказу вещать:       — Самая важная истина Либилионизма — неугасаемое стремление достичь вечности! Абсолютной точки стабильного существования всех понятий в мире, установки законов, что вечно будут соблюдаться до тех пор, пока не погибнет последняя идея, феномен или сама суть абстрактности! Незыблемость, в которой не останется даже мимолётного сомнения!       Закончив, он опасливо поглядывал на меня, стараясь, однако, не подавать виду.       — Ну, а где ты окажешься после смерти? — продолжал я.       — В пристанище владыки Либилия, царстве незыблемости, что однажды снизойдёт и на землю! — тот снова кричал на всю округу.       Каждый из присутствующих здесь солдат его слышал. Я забрал у него громкоговоритель:       — Раз так, то почему же ты позволяешь сомнениям окутывать твой разум и при этом смеешь опасаться смерти? — спрашивал его, убедившись, что все подчинённые слышат меня. — Разве ты не будешь рад после долгих усилий очутиться в царстве незыблемости твоего владыки?       Вилмур промолчал, нервно сглотнув.       Я взглянул на него, ощущая подходящий пик своего отвращения к этой неприглядной слабости.       …Какое же отвратное чувство.       — Ну, если ты боишься не вернуться домой, ничего не поделаешь…       Отвернувшись от него, я направился к другому краю трибуны спокойным прогулочным шагом.       Остановившись, я повернулся к своему дрожащему солдату, поглядывающему на меня в ужасе. Взглянув на него в последний раз, я совершенно будничными, даже беспечными движениями потянулся к кобуре и, достав из неё пистолет, направил его на Вилмура.       Сдёрнул затвор.       Наплевав на субординацию, Вилмур позабыл, что должен стоять по стойке смирно и в страхе попятился назад от меня.       Впрочем, от пули в голову это его всё равно не спасло.       Все три тысячи девятьсот девяносто девять солдат увидели, как я убил Вилмура. Его обмякшее тело упало и, оказавшись на краю трибуны, через пару секунд свалилось на землю с глухим ударом, словно уронили мешок.       Кровь растекалась вокруг него, парализовав увидевших это солдат.       Спокойно подойдя к краю трибуны, я заговорил в громкоговоритель:       — Как видите, Вилмур боялся, что не вернётся домой. Поэтому я пожалел его и преждевременно отправил туда, куда он хотел вернуться. Кто ещё желает пойти по его следу вместо того, чтобы сражаться? Прошу, не стесняйтесь!       Мои солдаты промолчали. На лицах был страх, но по крайней мере сомнения исчезли.       «То-то… наглядно и понятно… — подумал я и улыбнулся. — Вирвион не сдастся. Никогда».