Часть 2. Найдёныш

      Только Фёдору Ивановичу стало хуже в следующие пару недель, он почувствовал, что смерть уже близко, буквально стоит на пороге. В конце октября он был уже почти совсем плох и не мог работать, как прежде. Сердце очень болело и за жену, и за лагерного найдёныша, но Фёдор Иванович понимал: он должен продержаться. Мальчик относительно пришёл в себя, но оставался лежачим, как мёртвый. Очень походило его состояние на контузию, а говорить он вовсе не мог, ни на своём наречии, ни на чьём-либо ещё. Он только стонал и иногда вскрикивал, но не плакал. На руках у него, помимо номера, обнаружились страшные раны — словно его резали ножом, словно это была не человеческая плоть, а мясо с косточками. На спине, животе и груди — следы от плетей, что-то похожее на шрамы, только на запястьях ещё и следы от кандалов — Фёдор Иванович даже не сразу понял, откуда они. Руки были совершенно черны от синяков и кровоподтёков, словно от неумело вколотых игл, а порезы тянулись багровыми корками, и Фёдор Иванович понял, что это не просто следы побоев. В один из холодных ноябрьских дней Фёдор Иванович, как обычно, пошёл в лес по грибы. В лесу уже стояла осень, и в небе были видны редкие тёмные тучи. Он пошёл по дороге, ведущей от станции к деревне. Было уже поздно — и на небе горели звёзды: в такие ночи Фёдор Иванович чувствовал себя почти как дома… Как вдруг… Острая боль пронзила сердце, Фёдор Иванович выронил корзину, опустился на колени, и тут его посетила новая мысль. Он понял, что должен сделать — он не мог больше ждать! И пошёл к своей избе по тропинке среди деревьев; но идти было трудно из-за боли в груди… Вдруг ему показалось: а вдруг это совсем другая дорога? Но нет же!.. Еле-еле он добрался до избы, постучал каменеющей рукой: — Стёпушка… Помоги… Прихватило… Степанида подхватила его, и он, держась за её плечо, осторожно лёг. Она открыла окно нараспашку, впуская ветер, и стала готовить лекарство. Фёдор Иванович смотрел на неё — она была такая же, как всегда… Но вот в ней появилось что-то новое; он понял: жена не боится его смерти! Не потому ли у них всё так хорошо складывается? А вдруг это знак?.. Нет уж!.. Да, он старый фронтовик, не первый год в боях, но он ещё и мужик, бабу свою любит. А это главное! Он даже не заметил, как выпил всю настойку — но легче ему не стало. Наоборот, больно стало ещё больше, но он не хотел об этом думать. Впрочем, после такого ранения смерть была лишь вопросом времени, а жить ещё хотелось. Он чувствовал, как всё больше уходит его жизнь. Он уже почти ничего не слышал, только видел — как жена снимает с него гимнастёрку и подносит к нему ковш со своей мазью. — Стёпушка… — попросил он шёпотом. — Да не так! Вот здесь намазывай. Если вдруг что… Ты о нём позаботься, как о нашем… А я пойду, ладно? Я быстро. Умирать пора уже… Вот тебе на прощанье… И он закрыл глаза. Страшно стало сначала, жизнь вся пронеслась, как один миг, — но всё прошло быстро и безболезненно. Фёдор Иванович почувствовал в груди пустоту: он словно бы улетал куда-то на крыльях… Степанида убрала ковш, потрогала лоб, прощупала пульс. Не билось. Она ещё долго смотрела на него, словно не веря глазам. Потом повернулась к двери и вышла из избы. Странное чувство её охватило, как будто знала она, что жить им вдвоём ещё недолго — и всё же не могла отвести взгляда. Фёдор Иванович лежал, вытянувшись на спине; его лицо было спокойно-безмятежным… Он даже казался спящим в этой тишине ночного леса: он лежал в своей белой рубахе и штанах, как будто спал… И встретила она его после того дня тепло и ласково, с объятиями, стоило только найдёныша в сарае уложить. И даже не ругалась, когда он в последний раз сказал: «Прости…» Потом она стала часто плакать и шептать что-то вроде — как бы извиняясь перед ним за всё. А этот мальчик… По идее, она должна была его ненавидеть, но она не делала этого. Не горело в ней то, отчего она была готова растерзать захватчиков. Они отняли у них всё, многих расстреляли и в яму бросили, в том числе и деток. Нет, поначалу она разругалась, шипела: «Что ты за фашиста к нам притащил? И чего он тут делает? У нас и так еды мало, а теперь ещё этот…» Но потом она перестала злиться — просто смотрела на него с какой-то жалостью. На мальчишку было поначалу мерзко смотреть, видела она в этих острых чертах призрачные лица захватчиков, как они ходят по земле, смотрят на всё и смеются… Включают музыку и жгут сараи, а сами сидят за столом и пьют из своих стаканов — как будто так надо… Нелюди, иначе не назвать. А теперь, стоило ей остаться одной, снова затлела ненависть, но уже не такая сильная. И ведь не избавиться от него теперь, лежит себе в сарае и кровит, что с него взять? Да и зачем убивать-то, если всё равно он скоро умрёт… Степанида укрыла тело мужа и решила подождать до утра. Утром похоронят, документ выпишут, а дальше — видно будет. ***       Да только тяжело оказалось. Степанида ходила в сарай, проверяла найдёныша, видела лишь прозрачные арийские глазищи среди разметавшихся угольных волос. Он был в сознании, смотрел на неё и, казалось ей — улыбался, хоть под одеялом и не видно было. И даже как-то виновато… Степанида не знала толком немецкого языка; но всё же она понимала по глазам кое-что: «А где я? Я умер?» «Умер?» — переспрашивала она с недоумением в голосе. А он всё смотрел, теперь уже отстранённо, словно не понимая, где находится. Он лежал на боку и всё время ворочался с бока на бок — так что иногда Степанида слышала сквозь вой ветра его тихие стоны… И он как бы спрашивал: «Что со мной? Где я?» И она говорила: «Да здесь же, где ж ещё…» А он опять стонал. Но больше не говорил — и вообще ничего от него нельзя было получить… Только иногда вдруг поднимал на неё глаза; тогда в них появлялось что-то такое нежное или грустное… Постепенно от её отваров и припарок у него прояснилось, он даже смог сесть. И даже что-то пытался ей сказать — но она не понимала, да и выходило у него вместо слов лишь беспомощное размыканье губ, словно рыба без воды воздух хватала. Она стала ходить к нему в сарай и подолгу сидела рядом, гладила его по голове… Иногда он начинал плакать или стонать; тогда Степанида начинала тихо причитать над ним: «Ну чего ты? Ну что ты, милый?» Он смотрел на неё мутными глазами и молчал. А она всё говорила, пока ему совсем плохо не становилось… Он затихал — а потом вдруг начинал смеяться: и смех тот больше на тихий плач походил. Степанида даже пугалась иногда до того сильно; но потом он успокаивался. Она тоже немного успокоилась, и даже перестала его бояться… Но всё-таки иногда ей становилось не по себе — она видела, что его взгляд становится всё более осмысленным. Она перенесла его ночью в избу, уложила туда же, где лежал муж до того, облачила в мужнину гимнастёрку и укрыла до подбородка. Исхудавший до костей, он всё ещё напоминал мертвеца, но всё-таки выглядел лучше, чем тогда. С ним Степанида теперь объяснялась знаками, еле втолковала ему, когда нужно выпить бульона, а когда перебинтоваться. Найдёныш и сам понимал, что надо делать — но у него не получалось: от боли в ранах или из-за контузии. Он даже не мог говорить по-русски, а только беспомощно открывал рот. И тогда она стала ему петь. — Как-то летом на рассвете заглянул в соседний сад… — тихо пела она, пока он не забывался сном. — там смуглянка-молдаванка собирает виноград… Найдёныш смотрел на неё, словно пытаясь понять. Из-под одеяла высунулась его перебинтованная тощая рука с выступающими чёрными венами, и он вдруг схватил её за кисть. Она вскрикнула, но не испугалась. То были не стальные тиски захватчика, нет. Это было что-то новое, странное и страшное — но в его лице была такая тоска… Степанида поняла: он похож на её сына, на которого недавно пришла похоронка. Погиб под Будапештом. Тогда-то найдёныша и раскрыли. Соседка Зинаида зашла отнести ей похоронку, да дома саму Степаниду и застала. Найдёныш очень испугался, спрятался куда-то вглубь избы, и Степанида сама не поняла — то ли Зинаида его спугнула, то ли он сам убежал. Он забился куда-то в угол, только колени голые виднелись. Зинаида долго смотрела в угол поражённым взглядом, а потом вдруг сказала: — Это ещё кто у тебя тут? Степанида вместо ответа слегка найдёнышу кулаком погрозила: «Ты у меня смотри!», а сама спросила: — Ты-то ко мне зачем? — Ну как зачем… Похоронку отнести, — сказала Зинаида и вдруг заплакала. Степанида приняла из её рук конвертик и прочла: «Ваш сын, ЕГОРОВ Николай Фёдорович 10 февраля 1944 года в бою за Социалистическую Родину, проявив мужество и геройство, верный военной присяге, убит 10 февраля 1944 года. Похоронен в …» Название места, как назло, смазалось. Степанида посмотрела на Зинаиду и не чувствовала, как слёзы жгут уголки глаз. Она вдруг подумала, что вот и её сын погиб — но не от пули врага в спину или осколка бомбы на поле боя. Наверняка он погиб в полёте, тараня самолёт противника. Лучше гибели и не придумать. А потом она вспомнила про найдёныша — и у неё на душе стало совсем тяжело. — Морда у него фашистская, вот что, — пробурчала Зинаида, недоверчиво поглядывая на тот угол, где спрятался найдёныш. — Он не фашист, Зинаида, он их жертва, — ответила Степанида сурово. Она попрощалась с соседкой и уложила найдёныша на лавку. — Вот мы с тобою одни и остались, — пробормотала Степанида, обледенелыми пальцами стискивая похоронку. — Больше не будет больно и плохо, сегодня не кончится никогда… Между выдохом каждым и вдохом с неба летит звезда… Найдёныш был в сознании, он смотрел на неё, держал её кисть и не отпускал. Он оказался очень красив, хоть и худ. А ещё он был похож на её сына. Степанида поняла, что всё это время она любила своего мёртвого мужа — и вот теперь полюбила этого живого… Она вдруг почувствовала себя виноватой перед ним: ведь если бы не его контузия с потерей сознания… Дико было теперь понимать, что о ней могут сказать люди. «Как бы они не сказали, что я фашистёнка пригрела». Но ведь никто ничего не знает… Пока что. Потихоньку Степанида начала учить его языку, нашла на полке книжку про Ленина и начала показывать буквы. Он слушал её с интересом, даже иногда кивал. Рассудок у него словно лет на пять-десять откатился, и взгляд его прозрачных арийских глаз вонзался в картинку с Лениным на броневике. Но он понимал не всё, и она говорила ему, подражая немецкому говору: «Ленин. Москва». Он кивал головой; видно было только его глаза — но они были совсем как у её сына… И тогда Степанида стала думать, что же делать дальше. Но ничего не получалось… В конце концов она решила пойти в лес — за грибами; но перед этим всё-таки зашла к соседу и дала ему ещё немного мази: пусть хоть он будет уверен напоследок… Он взамен дал пятак яиц, и она пошла. Она шла не спеша, думая о том — что же ей теперь делать с этим мальчиком? Он уже был похож на человека; а ведь когда-то он казался таким страшным… Может быть даже страшнее её мужа в последний час жизни. — Эй, Стеша! — окликнула её соседка, срезавшая ножиком гриб. — Как житьё? Холодно, а грибы ещё есть! Ты собирай скорее да в банки закатывай! Мы уже в зиме по колено, так что не задерживайся… Степанида улыбнулась и пошла дальше. И вдруг остановилась — на тропинке перед ней стояла та самая старуха с чёрным лицом, которая в прошлый раз спрашивала про её сына-лётчика. — Ты чего тут? — спросила Степанида с опаской. В ответ послышалось то ли мычанье, то ли уханье совы. Она не сразу поняла, что старуха обращается к ней — и вдруг увидела её глаза. Они были такими светлыми на чёрном лице. — Я тебя знаю, — сказала старуха. — Ты Стеша-партизанка? И твой муж тоже был партизан… А это кто с тобой идёт за ручку?.. Степанида круто развернулась. Никого вокруг. Она, чернолицая старуха и корзина грибов. Но ведь не может же быть, чтобы она его знала? Или всё-таки… Нет. А почему тогда она спрашивает? — Не знаю, о чём ты, — сказала она. — Я не знаю никого, кто бы за ручку шёл… И что? — А то… Ты ведь его любишь?.. — проскрипела старуха. — Не смотри на меня так! У него руки холодные-холодные!.. Степанида похолодела. Время листало страницы военной хроники, как листки календаря, и она никак не могла понять — то же это было или нет. Но старуха говорила так уверенно… Низкое небо горело огнём, и было видно, что в нём плывут облака. Сердце в её груди стучало, как больной метроном, и казалось, что оно вот-вот лопнет. Старуха пошла прочь, и её фигура постепенно растворилась в темноте… А Степанида осталась одна среди леса. «Небо в огне, а я говорю тебе, что ты никогда не умрёшь». Она поспешила домой. Найдёныш сидел, свесив костлявые ноги. ***       Номер 19040 была повешена всем в устрашение, за попытку покончить с собою. Её, как и многих других, привезли сюда в телеге. Номер 19041 стоял в толпе узников, смотрел, как мать, всё ещё бледная от удушения, безучастно смотрела на висельную петлю. На чёрной бритой её голове бешено бились жилы, а в глазах была пустота. Он не мог оторвать от неё взгляда, и его колотило. Прошло два месяца с тех пор, как их привезли сюда и как схватили отца. Теперь они работали — убирали трупы других узников, забрасывали их в печи, потом мыли полы и стены, чистили картошку в огромной яме — а по ночам их кормили. В конце дня они получали миску похлёбки из чёрного хлеба с водой; иногда им давали немного мяса или сала на кости: «Жрите, пока есть, — говорил надзиратель. — А потом на работу!» Люди в печах не горели, как ведьмы на кострах, они скорее таяли, как снеговики. Мерзкий жир вытекал из-под заслонок, его нужно было собирать, мешать с щёлочью и варить мыло. Этим они с матерью и занимались, руки их пропахли мерзким жиром, лоснились и блестели. Было мерзко, гадко и разило человечиной. Наверное, мыло из людей отмывает грязь даже лучше. А ещё здесь была вода, жирная и солёная. И в этой воде плавали чёрные человеческие кости. Когда он смотрел на них, его начинало тошнить — и тогда ему казалось иногда: если бы не эти проклятые скелеты с их жуткими костями во рту… Если б только они сами были живыми людьми. Он не довершал мысль, мешая жир с щёлочью. Мать уже вывели по ступенькам на эшафот, её качало на ветру, колыхалось полосатое тряпьё. Она была совсем рядом — и всё-таки далеко. Он чувствовал её запах, видел лицо; это было похоже на то чувство в детстве, когда она с отцом сидела у костра и ела жареную рыбу, а он смотрел на её волосы — такие тёмные, как уголь. Он вспомнил её улыбку — и у него на глазах выступили слёзы. Мать, наверное заметила это… Она подняла голову к небу: «О боже! Молю, даруй им мир…» Она была очень красива — и это было странно. Надзиратель лагеря повернулся к матери лицом: — Ты хотела умереть? Вот тебе смерть! И он махнул рукой. Мать вздрогнула в петле, на лице её отразился ужас, и она бессильно повисла над землёй. На секунду в толпе раздался ропот, а потом всё стихло. Номер 19041 смотрел на казнь, не жмурясь, смерть его уже не пугала. Узников травили собаками, расстреливали, вешали, а теперь вот повесили мать. Теперь ему стало не с кем варить мыло из мерзкого людского жира. Он ощутил, как ему положили руку на тощее плечо, покосился — то была суровая женщина в чёрном, а поверх чёрного было накинуто белое с красным крестом. Мать говорила, что Красный Крест знает о печах, но молчит. Ватикан знает о печах, но молчит. — Со мной пойдёшь, — сказала женщина и потянула его за рукав. Он подчинился. Его привели в медпункт, где с узников брали кровь. Белый, ухоженный, пахнущий спиртом блок, где сидели люди в белых халатах и кололи узников иглами. Похоже, он больше не будет мешать жир и щёлочь, — его поведут на операцию. Женщина привела его в комнату, усадила, ввела в вену шприц с какой-то жидкостью, и он на миг увидел своё отражение: лицо было бледное до синевы; глаза широко открыты… В них не осталось жизни — только ужас от происходящего вокруг него кошмара. Он был похож на мёртвого, только ещё живого человека. Женщина вышла из комнаты и вернулась с другим шприцем — в его вену влилось нечто тёплое; боль была такой острой… Потом он услышал голоса за дверью: «Ты, номер 19041! Встать!» Он встал и увидел перед собой женщину в белом халате — она стояла с двумя шприцами наготове. Потом дверь распахнулась: на пороге стоял мужчина средних лет во всём чёрном; его лицо показалось ему знакомым… Надзиратель. Дальше номер 19041 помнил лишь жгучую боль в обеих руках, холод комнаты и смутное послесвечение спирта на голой коже. Дни потекли, как в тумане. Больше он не варил мыло из людского жира, а отдавал кровь раненым на фронтах. Медсестра — именно она стояла рядом тогда, на казни матери — вмиг его приметила, подглядела в карточке. — Немец, сын антифашиста, — сказала она. — Ты должен знать, что в твоём положении не до сантиментов… А теперь слушай внимательно! У тебя есть только один выход: ты станешь донором для раненых солдат вермахта и СС на Восточном фронте во время операции «Барбаросса». Я беру тебя под свой протекторат. Никакого тебе барака, никаких работ, только кровь. И никакого мытья и стирки — даже если тебе это очень нравится… Он сидел, закрывая грудь одеялом, смотрел во все глаза на эту страшную женщину. Он не мог поверить, что она сказала это всерьёз. Отец никогда не говорил, чем он занимался. Он был в сопротивлении, он пошёл против партии. Но что он делал? Он ничего не рассказывал. И вот теперь кровь маленького номера 19041 будет спасать солдат вермахта и СС — а это значит… Он снова не довершил мысль, так стало холодно в комнате. Но он понял, что его ждёт. И даже не то чтобы испугался — просто стало ясно: всё кончилось и можно идти куда-нибудь ещё… А если это конец? Он вспомнил, как отец в последние минуты их расставания смотрел на него. Его взгляд был полон любви и тоски. — А теперь ты будешь делать это каждый день, несколько раз. И не вздумай сбежать, пока кровь течёт по твоим венам! Иначе… Они умрут очень скоро после тебя из-за твоей трусости или малодушия!.. Понял? Он подчинился, и теперь у него несколько раз в день брали кровь. В первый раз он испугался до дрожи, но потом привык. Медсестра колола и надрезала ему руки, в проколы вставляла длинные иглы, и в пакеты бежала алая жидкость. Больно не было, но после укола в руке долго оставалась жгучая боль. И он понял, что его жизнь теперь — это только отдача крови солдатам вермахта и СС… Он думал о том же самом и на койке: если бы у него был выбор между тем или другим… Лучше уж было варить мерзкий жир, чем давать себя колоть. Но он не мог ничего сделать — только отдать кровь. И это было хорошо, потому что если бы он стал сопротивляться… Нет. Не надо об этом думать и вообще не вспоминать о том времени — оно прошло безвозвратно в чёрной дыре под названием «лагерь смерти», где всё время только одна мысль: кто-то умер без твоей крови…