Часть 3. Номер 19041

      Прошла зима, отступили холода, настал новый сорок пятый год. Степанида возвращалась из сарая, где держала пару коз и тройку кур с самого декабря. На душе у неё было спокойно. Она не знала, как это объяснить: то ли потому что всё обошлось и найдёныш был жив — а он теперь уже почти поправился. Или потому что она уже не боялась смерти, и смерть перестала пугать её. Наши давно шли на Берлин, и в деревне говорили, что скоро наступит мир. Это было правдой — но только в том смысле, что война кончится скоро. Но всё-таки она чувствовала себя так странно и одиноко… Словно у неё была одна жизнь на двоих с найдёнышем. Он тем временем окончательно встал на ноги, окреп и даже стал ходить — но ещё не вполне уверенно. Он был худ, бледен до синевы; в его глазах стояла такая тоска, что Степанида стала опасаться за его рассудок. Но ещё до того, как он сумел встать с кровати, о нём прознали. Степанида как раз несла ему крынку молока, тут её сосед старый и подловил: что несёшь, кому несёшь? Пришлось отвести подозрения, сказав, что мальчик немой и контуженный, а о том, что немец, умолчала вовсе. Впрочем, Степанида не слишком и лгала. — Ишь, контуженный! А чего ж ты ему не поможешь? — спросил он. — У тебя ж муж есть, а я слыхал про это… А он ведь тебе и не родной вовсе был! Как ты его в дом-то взяла? — Я не знаю, — сказала она. Председатель колхоза так о найдёныше и не узнал, но в колхозе стали шептаться. Степанида вмиг вспомнила ту чернолицую старуху и поёжилась. Но она уже решила, что ничего страшного не случится. Но через несколько дней в деревне опять пошли слухи: по деревне ходили слухи, что она прижила немецкого офицера. Степанида рассмеялась осипло, и её стали считать дурой — но не очень. А потом к ней пришла баба из соседнего двора, которая работала в колхозной конторе секретаршей… И сказала так: «Я знаю, что ты немца приютила. А что делать будешь?» Степанида вмиг узнала ту чернолицую старуху, только теперь не выглядела она так, словно ей лицо печь закоптила. А в руке у неё была папка с бумагами. «Ну, ты даёшь…» — подумала Степанида и испугалась своей догадки: а вдруг это донос? Но старуха уже ушла, и Степанида пошла к себе домой в встревоженных чувствах. А потом ей пришло в голову, что это может быть и не донос. Но она не решилась спросить. А на другой день пришла в сельсовет и стала ждать, что будет дальше… Найдёныш уже хлопотал — протирал пыль и мыл посуду в тазу с мылом, когда она пришла. Гимнастёрку Фёдора Ивановича он носил без всякого стеснения, и на нём уже были сапоги — правда старые, из сарая. Он оставался по-прежнему немым, не мог ни петь, ни говорить, но газеты читал с упоением. Она стала замечать, что он уже понимает по-русски — может отвечать односложно, кивками головы: да, нет, не знаю. Но иногда у него на лице появлялось такое выражение, словно он понимал всё и хотел ей сказать что-то очень важное. — Так, я принесла яйца и молоко. Поешь, а я в сельсовет, скоро буду, — сказала она. — Пойду к председателю… Лучше не высовывайся, в окна не смотри. Она по-прежнему объяснялась знаками, указывая на предметы и складывая руки крестом. Найдёныш кивал в ответ, уже уплетая яйца, и она пошла в сельсовет. В сельсовете была очередь — Степанида стояла долго, но у неё было достаточно времени всё обдумать. Она не боялась, что её арестуют — и даже думала о том с некоторой грустью. Но всё же не знала, как поступить. Это не было тайной — о найдёныше уже знали наверняка. Председатель колхоза её выслушал, записал что-то и сказал так: — Вы, Степанида Андреевна… Ну вы, конечно… Я понимаю. И как это у вас получилось? Ведь он не просто так к вам пришёл — а из плена его принесли. Немой и контуженный, стало быть, имени его не знаете. А ведь у нас, знаете… Как-то надо его регистрировать. И паспорт ему оформить — а то он в армии не сможет служить! Что ж это такое? Не может же советский человек без паспорта ходить?! Степанида встала со стула, оправила юбку. В её глазах стоял ужас, и она поняла: если он сейчас скажет что-то про «немецкого офицера», ей несдобровать. А если она скажет — что он сам немец, то его могут и расстрелять. И её вместе с ним. Она решила не говорить ничего. — Если это всё, вы свободны, — председатель набил табаком трубку и сделал вид, что курит. Степанида вышла из сельсовета — ей было не по себе от мысли о том разговоре с председателем; она была уверена в своей правоте… Но как же быть? Вернувшись домой, она села в сенях, на лавку. На душе было тоскливо и страшно; казалось даже — всё уже кончено: она не знала, что теперь будет. Прознают люди, прознают! Но ведь и правда, что ей делать? И как его регистрировать?.. А ведь он немой не от природы — а просто контужен. А как тогда его зарегистрируют, если он даже не говорит? Что же теперь делать-то… ***       Прошли годы. Номер 19041 порою сам не понимал, как сумел так долго продержаться. Он уже не помнил, сколько ему лет, кем был до войны и кто были его близкие. Медсестра, фрау Кох, держала его в непосредственной близости от себя, исходя из того факта, что он был немцем, согласно его персональной карточке. Других же, европейцев, содержали в лучших условиях. Им давали пайки от Красного Креста, им позволяли писать письма семье, получать от неё посылки. Сам номер 19041 получал только пайки от Красного Креста, и этим довольствовался сполна. Из недочеловеков — славян, цыган и в особенности евреев — выжимали кровь до предела, как из гнилых плодов, пока её в теле совсем не оставалось. Особенно детей их выжимали до остатка, он видел. Их хватало на два-три пакета. Номер 19041 сам вскоре научился полезность человека измерять в скупых литрах. Обыкновенно можно выжать пять, из детей — около трёх. Пакеты бывают по сто, двести пятьдесят, триста грамм. Простейшая арифметика. Самого его прозвали на жаргоне «бонзой» — заключённым с хорошей должностью. Он не чувствовал, что продался или предал кого-то. Он немец, он должен отдавать кровь своим. Прочих же не только выжимали, их травили, кололи, резали. И тут полезность человека уже не измерялась. Особенно изощрённо изводили советских военнопленных и детей. Немецкая охрана ежедневно в больших корзинах выносила из детского барака окоченевшие трупики погибших мучительной смертью детей. Они сбрасывались в выгребные ямы, сжигались за оградой лагеря и частично закапывались в лесу вблизи лагеря. Номер 19041 понимал, что именно с Советами идёт война, именно из-за них он вынужден по три раза в день протягивать руки и отдавать кровь. И всякий раз после сдачи нормы он получал кубик сахара, отвратительный в своей сладости, липкий и противный. Спустя год работы донором он был уверен, что совершенно ненавидит сладости. От сахара его теперь подташнивало, но восстановиться после забора крови можно было только так. Его фрау Кох на опыты не отдавала, всегда держала при себе, в смежной комнате возле своего кабинета. По сравнению с лагерным бараком эта крохотная каморка была образцом роскоши — койка и стул, куда можно было повесить вещи. Фрау Кох даже ходатайствовала коменданту лагеря, чтобы номер 19041 перестал носить полосатые одежды, но комендант наотрез отказал: «Пусть знает своё место!» Номер 19041 не возражал. В перерывах между донорством он всё так же варил мыло из людского жира, но уже без прежней брезгливости. Неоднократно из лагеря пытались бежать, ходили слухи о подполье, но номер 19041 даже и не думал бежать, цитируя Гёте: «Зачем куда-то бежать, если и так всё хорошо?» Фрау Кох постепенно начала проявлять к нему интерес иной, нежели к ходячему мешку с кровью. То был интерес личный, деликатный, за закрытыми дверями. Впервые это произошло, когда она вызвала его к себе и налила что-то в стакан. Вряд ли это был яд. Пахло спиртом. Выпивка была донорам строго запрещена, нельзя было столь ценный ресурс портить алкоголем. Жилая комната фрау Кох вмиг напомнила своей сдержанностью о том времени, когда не нужно было варить жир и отдавать кровь, когда стёкла в окнах не всхлипывали, когда людей не хватали на улицах. Фрау Кох держала в руке его персональную карточку, попутно глотая из стакана. Медленно, вальяжно. Около бутылки, тоже пахнущей спиртом, стояли ещё блюда из позабытого прошлого. Здоровенная бутыль со шнапсом, яйца вкрутую, хлеб, сало, печёные яблоки, консервы, колбаса и сыр. Швейцарский сыр! Номеру 19041 от вида такой роскоши поплохело, в глазах потемнело, захотелось на колени опуститься да на корень языка нажать, но он сдержался и сел напротив фрау Кох. — Тебе ведь уже шестнадцать, верно? — уточнила она дежурным тоном. — Ты уже не ребёнок. Что ты умеешь? Ну, кроме как топить в печах людей и варить мыло из их жира… Он лишь кивнул в ответ, отвечая лишь на первый вопрос, в котором сомневался. На второй он тоже не знал, что отвечать. Но фрау Кох и не ждала ответа, лишь ела хлеб и закусывала салом. Она была уже сильно пьяна, но это было неважно. Номер 19041 не мог понять только одного — зачем она спрашивает? Что ей ответить на этот вопрос? Он был просто донор и ничего более. А она… Нет, не то чтобы ему нравилась эта женщина — просто он чувствовал в ней что-то особенное, жуткое, как её блестящие инструменты, которыми она резала его руки. Это было что-то из детства, когда он смотрел в светлые глаза матери и понимал — вот она. От этой женщины хотелось убежать, но он не смел. И она, видимо, это чувствовала — встала из-за стола, прошла к нему за спину, как-то вдруг придвинулась к нему и положила руки на плечи. Номер 19041 похолодел. Она что-то говорила, но он не понимал ни слова. Потом она стала расстёгивать ему рубашку и вдруг с силой прижала его голову к своей груди — так сильно ударила по лицу ладонью! Он закричал от боли; фрау Кох засмеялась: «Что ты кричишь? Я не больно!» — и стала целовать его, как будто ничего плохого он ей в этот момент сделать уже был просто физически неспособен. И всё это происходило под негромкий разговор: «Ну что ты? Что с тобой сегодня? Ну что с тобой? Тебе больно?» И он отвечал, не зная почему. А она всё смеялась… Потом она пила из бутылки и говорила о чём-то своём — рассказывала ему про своего любовника, доктора Штайнера в Вене: «Это был настоящий немец! Настоящий офицер!» Остолбеневший номер 19041 лишь стоял у стены, вжимаясь в неё спиною. Голую грудь жгло, следы губ этой женщины ощущались клеймом, словно его жгли куда больнее, чем когда выбивали на руке номер. В ушах его стоял смех фрау Кох, а в глазах — её рука с зажатым между пальцами шприцем… Потом она снова села за стол и спросила: «Ну так что? Хочешь со мной?» Он не понял. Проще было просто уйти. Лишь бы забыться, номер 19041 до самого отбоя отливал в формах жирных мыльных мишек и зайчиков. ***       Дальше фрау Кох стала только настойчивее, не стеснялась прикасаться к номеру 19041 во время забора крови. Прикосновения то были невинные, кончики её намазанных лаком пальцев лениво проникали под воротник, не так, как в тот вечер, когда она впервые поцеловала его при свете лампы в своей жилой комнате. — Я тогда поторопилась, милый, — сказала она и поцеловала его снова, нетерпеливо, грубо, схватив за волосы на затылке и оттянув. Номер 19041 почувствовал на губах привкус крови, попытался отстраниться, но она удержала его за плечи, выдернула из руки иглу, отчего он покачнулся и упал на койку. Номер 19041 смотрел на неё безумным взглядом, хватал грудью воздух. И тут же почувствовал на своём теле её пальцы, проникающие под лагерную рубаху, и совершенно перепугался. И вдруг, не помня себя от ужаса и отвращения — как он сам мог это допустить! — стал вырываться, пытаясь оттолкнуть её, но в ответ получил хлёсткую пощёчину. Прежде его так не трогали, он вообще старался не давать повода для наказаний, но плетью получал за провинности других заключённых и в глубине души роптал: почему он должен отдуваться за какого-то идиота, посмевшего сбежать! Он не хотел, чтобы его наказывали. А сейчас, когда сухие женские руки коснулись его живота под рубахой, он испугался, что сейчас она убьёт его. Потом он понял, что это не так — она просто стала гладить его живот, но потом стала расстёгивать рубашку на его груди и медленно-медленно спустила её с плеч. Номер 19041 не понимал, зачем она это делает, но уже не сопротивлялся. Он чувствовал себя так, как будто в него впились тысячи иголок. Впрочем, так и было. Руки сочились после заборов крови, она засыхала на коже липкой багровой коркой, и это поначалу было невыносимо. Но потом он стал привыкать к этой боли — и скоро она уже не вызывала никакого отвращения, а даже нравилась. — Вот так, — сказала фрау Кох. — Ты уже не ребёнок. И это хорошо — я хочу, чтобы ты был мужчиной и знал своё место в жизни… С унтерменшами так и нужно, как ты сам понимаешь. И она применила иную тактику, подняла его с койки, провела за ширму для осмотров, поставила прямо над крюком, с которого незадолго до того сняли люстру, и достала из ящика жгут. Номер 19041 чуть поёжился от холода, грудь и живот покусывало. Фрау Кох сложным узлом привязала его за руки к этому крюку в потолке, и в итоге он оказался в том самом положении, в каком узников обыкновенно секут плетью. Номер 19041 был не просто связан — он висел на крюке, как в петле. Больно не было, но это было страшно — он даже подумал, что лучше бы её руки не касались его кожи. А сейчас он оказался в очень уязвимом положении. Номер 19041 давно усвоил урок — если ты обнажён, ты уязвим, причём уязвим смертельно. И он не мог даже опустить руки, чтобы скрестить их и прикрыть грудь, будто невинная девица, а ведь именно так поступали узницы. Он был беззащитен и, как всякая жертва плети — жалок. Он не мог даже крикнуть — язык как спаяло с нёбом. — Ты должен понять, — сказала фрау Кох. — С такими, как ты, мы вольны делать всё, что угодно. Ты — мешок с кровью, с тобой я буду делать всё, что захочу. Я могу даже убить тебя, если захочу. Но я не стану этого делать — ты же знаешь правила игры… И поэтому у нас с тобой будет очень много интересного и весёлого времени вместе… Она подошла к нему ближе и стала целовать его в шею и грудь. Номер 19041 понял, что она его не убьёт — но всё же был в ужасе. Немного подумав, он решил ей подыграть. Он не хотел быть вещью в её руках — но и не мог сопротивляться. После череды жгучих, болезненных поцелуев он перестал дёргаться и даже сумел успокоиться. Фрау Кох свысока, медленно окинула его стальным взглядом, словно приценивалась и прицеливалась. Особенно она задержалась на животе, смотрела долго, как будто что-то высматривая. Потом обошла его по кругу, встала за спиной и начала медленно водить по животу хвостами плети, не задевая его, но заставляя дрожать. Номер 19041 знал, что если она захочет — то он почувствует боль. Но она не хотела. Фрау Кох отложила плеть и погладила живот уже пальцами, потом стала медленно водить ими по животу вверх-вниз, пока не дошла до пупка. Там она на миг замерла, и от этого прикосновения у номера 19041 потемнело в глазах. — Что такое? — спросила она с притворным удивлением. — Я нашла уязвимую точку? — и как будто проверяя свою догадку, она стала тереть пупок пальцами. Внутри всё свело, хотелось кричать, закрыться, согнуться, но номер 19041 знал, что это бесполезно — его уже давно лишили воли. Он жмурился, содрогался от отвращения, а эта жуткая женщина не останавливалась: обводила, чуть щекотала, трогала — а потом вдруг сильно нажала. Номер 19041 чуть не вскрикнул. Он уже знал её уловки: она хотела сделать больно, чтобы развязать его язык или показать свою власть над ним. И то, и то у неё прекрасно получалось. От этих прикосновений он потерял голову и теперь не знал — то ли кричать от боли, то ли умолять её прекратить. Фрау Кох теперь сполна упивалась тем фактом, что нашла «уязвимую точку» — он даже не знал, что у людей может быть такая. Потом она опять стала водить по животу хвостами плети, щекоча и распаляя, опять замерла, словно что-то вспоминая. Номер 19041 не мог смотреть на неё — боялся, что потеряет рассудок. Потом она снова погладила его живот, потом опять стала водить по нему, а когда дошла до пупка — вдруг остановилась и снова начала его растирать, но теперь медленно и с нажимом. Это не было больно, а скорее дико, но в какой-то момент номер 19041 ощутил, как его живот начинает гореть, и даже почувствовал, что его начинает бить дрожь. Фрау Кох не останавливалась, щекотала его живот и снова надавливала на пупок, приговаривая шёпотом: «…И ещё, и опять…» Потом она вдруг отпустила его живот — но только для того чтобы схватить за волосы и заставить смотреть на себя. Только вдруг она поглядела на часы: — Teufel! Уже отбой, — и вмиг начала развязывать жгут, которым привязала его к крюку. Осторожно она застегнула ему рубаху и поцеловала в висок. — Скажешь, что задержался у меня. Иди, выспись. Номеру 19041 впервые пришла мысль наложить жгут не на плечо, а на шею.