Часть 5. Вражина

      Весна в деревню прокралась тихо, растаял снег, ворвался в дом крик птичьих стай, а с ним и запахи весны — запах земли, молодой листвы. Степанида с большим удовольствием сбросила с себя тёплый шерстяной платок, и теперь ей было легче дышать. По радио говорили, что скоро победа, что война уже проиграна немцами и что скоро наступит мир — но, слушая эти слова по радио или читая о них в газетах на стенках избы под репродуктором «Заря-1», она почему‑ то чувствовала себя так же тревожно. Вернутся сыновья, мужья, и опять всё будет как прежде. Гоша же — она постепенно привыкала называть его так — к апрелю окреп настолько, что мог рубить дрова, и она уже не боялась, что он простудится или ещё что. Он даже начал говорить по-русски — правда, не слишком правильно и часто путал слова. Степанида его приручала постепенно, если это можно было вообще так сказать. Она ему даже ленточку отдала, которой косу подвязывала. — На, возьми, — приговаривала она. — Ты же теперь не фашист, а мой сын… Он от подарка отказался, сказал сухо — голос у него оказался неприятный, словно сорванный: — Оста-авь, тебе нужнее. В другой раз Степанида, каким-то шестым чувством угадывая, что Гоша за нею по полю ходит, забрела на опушку и присела будто бы отдохнуть. Набрала она соломы с земли, отряхнула её и начала плести что-то вроде куклы — должны были скоро жечь чучело Масленицы, но нет. Пшеницы на это не хватало, но соломки было много. В таких кукол обыкновенно можно было вложить перья, бусины, крупу, ветки можжевельника. У себя Степанида нашла пару бусин, перо голубя, а на земле нашла можжевеловую ветку. Куколка вышла небольшая, такую впору было на полку положить. — Ну вот и готова куколка, — улыбнулась Степанида. Она чувствовала, что Гоша стоит прямо рядом с ней, за деревом, она была готова поклясться даже, что видит его любопытные глаза. — Был бы тут кто, отдала бы. Так ведь нет никого! Разломать, может? — вмиг она представила, как Гоша тупит глаза и обиженно поджимает губы. — Себе оставлю, на полочку положу… Стоило ей подняться и отряхнуть юбку, как она услышала шорох и не ошиблась в своей догадке: Гоша действительно стоял у дерева, ветки бросали тонкие тени на его лицо. И он смотрел на неё так, словно увидел впервые. Голова его, прежде бритая, теперь была покрыта не слишком густыми тёмными волосами, но глаза были прежние, арийские — серебристого, стального оттенка. — О, красота-то какая, — улыбнулась Степанида мягко, — ну как ты сегодня? Ему было проще плечами пожать, чем сказать что-либо, но она и не ждала ответа. Она просто подошла к нему, взяла за руку и повела в дом. Уже вечер близился, и в избе было темно, лишь на столе горел огонёк коптилки. И вдруг Степаниде стало страшно. Как-то сразу она почувствовала, что в этой темноте рядом с нею сидит не её сын и даже совсем чужой человек — но кто? Им на днях снова встретилась та старуха с чёрным лицом, снова в лесу, когда нужно было цветов нарвать. Она стояла, непередаваемо жуткая в белизне своих одежд и черноте лица, стояла и смотрела на них. — Ты чего тут? — спросила Степанида. Вмиг стало прохладно и тревожно, и Гоша тоже вздрогнул. Она видела эту старуху зимой, и ещё тогда казалось ей, что старуха всё знает. — Руки всё такие же холодные, — сказала старуха, и голос её был так ужасен — словно она говорила в пустоту. — Вот с кем за ручку ходишь. Вражину в дом привела, — сказала она. — Вражину! И исчезла точно так же, как той зимой — пошла прочь, и её фигура постепенно растворилась среди деревьев. Вот же… Баба из колхозной конторы, вроде должность приличная, а ходит так, словно лицо в печь сунула. А может, она и не баба вовсе? — Ведь-ма, — буркнул Гоша, как всегда, глядя в сторону. Ветерок чуть трепал ему волосы и расхлёстанный воротник гимнастёрки. Он был не то что бледен — он выглядел как будто прозрачным. Но глаза были ясными, и она вдруг поняла: в них нет ни тени страха или ненависти к ней. Отгремел победный май, ликовала вся страна. Невозможно было передать, сколько было радости и рассказов, когда мужья вернулись назад! Они увидали другую страну, раздавили фашистскую гадину в её же логове, добили эту дрянь, пустившую советским людям столько крови. Степанида услышала, как говорят между собою женщины в деревне, тайком от мужей. Мол, найдёнышу имя дали. «Дети его всё фашистом дразнят. А Стеша-партизанка его окрестила! Знавала я одного немца, дом наш в оккупацию занимал, Фридкой его звали. У них этих Фридок, как собак нерезаных. Фридрих, Готтфрид. А то Гоша, Георгий». А она не знала, что ответить. Ведь и правда — кто ж он ей? Как будто сын. И в то же время чужой. Ведь было что-то такое в нём от тех солдат с автоматами. Она сама видела, что творил захватчик. Как писали газеты художественно и вдохновенно, «…немец без усилия над собой может раздавить младенцу голову и на луже крови изнасиловать мать и, сопя, приколоть её штыком. За такое деяние он получает одобрение от начальства: Браво, Фриц, ты поступаешь, как настоящий германский воин». Она видела, как расстреляли учителей их маленькой школы, и теперь содрогалась от ненависти. Уже в избе она налила Гоше миску супа и, пока он ужинал, всё пыталась привести мысли в порядок. Немцы… Она снова вспомнила газету, вспомнила, как фрицы в её же избе сидели. Они слыли культурными. Теперь все увидели, что такое их «культура» — похабные открытки и пьянки. Они слыли чистоплотными — теперь все увидели вшивых паршивцев, с чесоткой, которые устраивали в чистой избе нужник. Степаниду затошнило. Господи, Гоша… Он не виноват, чёрт возьми… Он был в лагере, его избивали, из него брали кровь. Во время купания на речке на него было страшно смотреть — всё тело пересекали шрамы, кожа облепила кости, живот прилип к спине. Впрочем, Степанида сама была едва ли не лучше — очень уж она исхудала за эти страшные годы. Однажды она стирала в кадке чёрную длинную тряпку, раскрашенную белыми буквами. Соседка сняла со стены лозунг — там было что-то вроде «СМЕРТЬ ФАШИЗМУ» — да и отдала, некуда было девать. — Помочь чем, Стеш? — спросил Гоша, чуть пригнувшись. — Да не надо, — улыбнулась Степанида. — Никитишна лозунг отдала… Думаю, отстираю, рубашка тебе новая будет. А тут вон, не отмывается, вода вся белая. Управлюсь, не боись. Только увидела она, как к ним идёт мимо забора Авдотья — мать многодетная, чьи дети Гошу прежде гнали да фашистом называли. Шла она опухшая, словно плакала. Муж её не вернулся, говорили. — С чем пожаловала, Дуня? — спросила Степанида осторожно. — Разговор какой? — Видела я ваши разговоры… — пробормотала Авдотья, всхлипывая. — Не стыдно тебе, Стеша? Мужа бы память пощадила… На всё село позоришься же! Может, моих детей позабираешь? Ходят грязные, голодные! — она выдержала многозначительную паузу, не сводя с Гоши глаз. — Когда муж твойный с ним из концлагеря вернулся да помер, много вас, охотников до этого добра немецкого, было! А теперь ходит в рубахе мужа твойного, вражина… Хоть бы постыдилась, а… И она ушла, утирая лицо рукавом. Что ж, Гоше даже незачем было объяснять, чем он перед советским людом провинился. Он всё видел, думала Степанида. «Гоша, Гоша… Ходим с тобою по этой земле виноватые». И снова её подмутило, вспомнились газеты: «В другом населённом пункте Евдокия Казакова, мать троих детей, отказалась отдать последний каравай хлеба. Вырвав хлеб из рук Казаковой, фашистские изверги до полусмерти избили беззащитную женщину, а потом у неё на глазах размозжили прикладами головы всем троим ребятам». ***       Как только стало достоверно известно, что Советы наступают, в лагере началась суматоха, и номер 19041 понял, что скоро случится страшное. Теперь связью с фрау Кох — а это от прикосновений вскоре перетекло в связь — он мог беззаветно пользоваться. Она твёрдо решила, что при поступлении приказа об эвакуации его непременно вывезут, как ценного заключённого, и вернула ему его персональную карточку, сделав с неё дубль. Связи с фрау Кох номер 19041 не противился — сначала были поцелуи. До крови. Потом прикосновения, щипки, щекотка. Фрау Кох обнажала его, но сама оставалась неизменно одетой. Она слегка похлопывала по нему плетью и ладонью, подвешивала за руки, перемотав их жгутом; хватала за горло. На ней он был как на войне, а на войне как на ней. Норму крови она повысила, теперь номер 19041 сдавал по двести грамм с каждой руки за раз и уставал сильнее, а от сахара его откровенно рвало. Боевой дух командования лагеря стремительно падал, дисциплина ослабла. Номер 19041 мог теперь оставаться с фрау Кох дольше, чем следовало при заборе крови — она всеми силами намеревалась его уберечь, но сам он её противился и ненавидел. Охрана лагеря отбыла конвоировать первый эшелон эвакуации, а прочие остались ликвидировать последствия, как подслушал номер 19041 в разговоре. Должно было случиться страшное. После очередного забора крови он вышел из медблока и увидел жуткую картину — горел барак, где варили мыло; оставшиеся в лагере охранники разожгли большой костёр, куда бросали трупы. Горел крематорий, из трубы валил густой чёрный дым, и в нём мелькали фигуры. Номер 19041 понял, что это его последние минуты; ему показалось даже — они уже начались… Как вдруг… Где-то пронзительно стукнуло, словно бомба разорвалась совсем рядом, и из трубы повалил дым. Через минуту во дворе лагеря появились чёрные силуэты людей; то были узники, вооружённые винтовками, и в их руках мелькали штыки. Они с рёвом набросились на охрану, открыли стрельбу. Номер 19041 бросился на помощь к фрау Кох — он хотел, чтобы она знала: если всё это действительно случится и его убьют или ранят во время побега… Он побежал в медблок — фрау Кох уже суетилась, хватала пакеты с кровью. — Эти еврейские свиньи решили восстать, — прошипела она. — Я должна предупредить коменданта… Но не знаю, что делать! Они ведь вооружены. И как я узнаю? Как мне его найти в этой темноте и дыму?! Иди, поможешь мне… Вдвоём они вынесли через чёрный ход пакеты с кровью и инструменты, их нужно было вскоре погрузить на эшелон. Но стоило им уйти, как во дворе снова загрохотало — на этот раз выстрелы были уже совсем близко. Комендант. Нужно предупредить коменданта… Фрау Кох бросила пакеты и кинулась в главное управление лагеря, номер 19041 бросился за ней. Только они опоздали. Комендант был застрелен, а самих их окружили восставшие узники. Исхудавшие, измождённые, с винтовками в руках — от их вида номеру 19041 стало не по себе. И ещё он подумал, что если они его убьют — то это будет не слишком мучительно. Они бросились бежать, а потом, не разбирая дороги и спотыкаясь о мёртвые тела охранников, побежали в сторону ворот. Номер 19041 на всякий случай прихватил с собою ножницы, чтобы в случае чего разрезать колючую проволоку, чтобы бежать через забор, но тут из-за угла выбежала группа узников с винтовками и штыками. — Стой! — закричали они, и в ту же минуту номер 19041 почувствовал, как висок холодит дуло пистолета. — Опустите оружие, свиньи, иначе я в него выстрелю, — прошипела фрау Кох. Номер 19041 не боялся смерти, но ножницы в руке дрогнули сами собой. Он всадил их в спину фрау Кох накрепко, по самую рукоять, провернул. Он чувствовал, как на лицо и грудь ему брызжет кровь, и понял, что не сможет убежать. Но он ещё успел увидеть её глаза — они были совершенно спокойными в этот последний миг жизни… А потом она повалилась на землю рядом с ним… Рука с ножницами стала липкой и горячей, он сам был залит кровью. — Твою мать, он её грохнул! — крикнул кто-то из нападавших. — Да он же такая же мразь, что и она! И он замахнулся штыком, номер 19041 очнулся и кинулся за ворота лагеря. Через несколько минут он был уже далеко от лагеря. Он бежал, и его сердце колотилось как сумасшедшее — но вдруг понял: если сейчас остановится или хотя бы замрёт на месте… Всё будет кончено! И он побежал дальше, чувствуя на затылке дыхание смерти, ножницы липли к руке, полосатая форма липла к животу, и он не знал, как спастись — потому что бежать было некуда. Он остановился только тогда… когда услышал позади себя топот множества ног по земле: это догоняла его толпа преследователей из лагеря; в их руках были винтовки с примкнутыми штыками… — Вон эта мразь! — крикнул один из бегущих. — Он с ней спал! Вот и убил её, скотина!.. Номер 19041 повернулся к ним спиной; он знал: они убьют его на месте. — Что, подхалим, допрыгался? — спросил узник со штыком в руках. — Сейчас Советы нагрянут, тебя мигом вздёрнут. По праву и по закону. Номер 19041 только крепче сжал ножницы, голова у него как тисками сжалась. — Мы ваш закон! — проговорил он с напором, не узнавая своего голоса. — Мы здесь хозяева! Мы здесь власть! МЫ ВЛАСТЬ! — прорычал он прямо узнику в лицо. Только узники с ним церемониться не стали: скрутили его, замотали руки и ноги колючей проволокой, а потом поволокли назад, к лагерю. Номер 19041 попытался вырваться и ударить кого-нибудь из них, но его повалили в пыль рядом с телом фрау Кох; но порассудили и потащили снова, за ворота. Проволока же порезала ему кожу до кости, текла кровь — бесценная, чистая, арийская. Но он понимал, что не может позволить себе истечь ею. Если ему удастся добраться до медблока — а это было недалеко от главного барака с крематорием и казармой охраны… Он знал: его найдут по следам крови; если бы он был в силах двигаться. Боже, как больно… В нагрудном кармане рубашки лежала его лагерная карточка. «Единственное, что от меня осталось…» Он попытался высвободиться — и понял, что его руки связаны за спиной. В глазах потемнело от боли, он упал на колени и стал кататься по земле. Он понимал, что уже не сможет подняться — но его ещё можно было спасти; надо только продержаться до прибытия Советов. Он попытался поднять голову и увидел, что узники окружили его со всех сторон. Их было человек двадцать — они держали над головой ружья с примкнутыми штыками; некоторые размахивали палкой… Они были так близки к нему. — Прикончим его али как? — спросил один. — Или он сам сдохнет? Все рассмеялись, и тогда номер 19041 вспомнил про ножницы: они, у него отнятые, лежали на земле возле мёртвой фрау Кох. Но он знал, что не сможет дотянуться. Собравшись с духом, он крикнул всё тем же дурным голосом: — Пошли во-о-он! — и стал кататься по земле. Уже плевать стало, что будет дальше, в голове совсем мутно стало, кровь бешено шумела в висках. Но когда узники стали бить его прикладами, он почувствовал вдруг что-то очень знакомое. Он чувствовал, как проволока режет ему руки и ноги, как его бьют по спине и голове, а потом понял — это уже не боль. Дальше наступило затишье, лишь трупный смрад усиливался и бил в нос, и он понял, что уже не чувствует ни боли в руках или ногах — ничего. Он лежал на земле, а вокруг валялись трупы. Охрана, другие узники, заколотые и застреленные, и среди них его собственная жертва — фрау Кох, с которой он только что был так близок… Он убил её — до него дошло только сейчас. Он убил её, эту женщину — это недосягаемое совершенство, недоступное в этом мире людей с измученными лицами, подбитыми глазами, синеющими переломанными конечностями и зловонными изуродованными телами. По сравнению с ней он ощутил себя червём, беспомощной тварью. Перед ней, отмеченной даже в смерти своей силой и могуществом, он застыдился самого факта, что он сейчас жив. А ещё его поразило то, что он совершенно не ощущает своего тела — как будто оно уже умерло и лежит на земле. Он даже почувствовал в себе какую-то странную пустоту: но тут же вспомнил про свою карточку — и понял, что это не пустота. В ней были цифры его личного номера: «19041» — они мерцали в её глубине с такой яркостью… В карточке, знал он, было всё, что определяло его до того страшного дня — имя, родители, его собственный облик. «Пожалуйста, найдите меня…» И он вспомнил, как она говорила про эту карточку — что-то вроде того: «Я знаю всё о тебе. Всё твоё прошлое…» Только утром она его целовала, брала из его рук кровь, забиралась под рубашку, щекотала живот. А теперь, поздним вечером, не осталось ничего. Лагерь горел, рядом омерзительной кислостью смердели трупы, руки и ноги были изодраны колючей проволокой. Он помнил, как говорили охранники этим утром, словно металл скрипел. «Что же можно ждать от этих коммунистов, их алчность — это главная черта! Лишь жён наших хотят, у них потухший взгляд, и кровь у них совсем не та!» Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем он услышал адский грохот, топот множества ног откуда-то с востока. Советы наступают... Холодно. Везде и всюду. Ещё через неизвестность он почувствовал, как с его тела снимают проволоку и несут его на руках. В последнее мгновение он увидел, как над ним склонился старый солдат, подтащил за собою сани. «Непорядок, непорядок, что здесь трупы валяются... Грудь прострелили, а медикаменты на исходе. Знала бы Стёпушка, поругала бы»