Глава 2. Жизнь взаймы

      Стоя на коленях перед раненым мужчиной, ставлю чёрную свечу у его головы и зажигаю её. Пламя вспыхивает быстро, словно голодный зверь, и тут же тускнеет, как будто сама свеча знает, к чему я собираюсь прибегнуть. Лицо мужчины побледнело до синевы, дыхание становится редким и шумным. Внезапно его грудь сотрясается от сильного кашля, и изо рта течёт чёрная кровь. Плохой знак. Очень плохой.       Моё сердце сжимается от ужаса, но это не страх за свою жизнь. Это нечто глубже. Его бледное, едва живое лицо вспыхивает передо мной тенями прошлого. Я вижу ни его, ни этого мужчину, а моего погибшего товарища, которого я не смогла спасти. Моего любимого, чья кровь тоже стекала с моих рук. Не могу позволить этому повториться.       Не снова, приказываю себе, на этот раз не дам умереть.       Тихо, почти шёпотом, я начинаю произносить слова, которые сама не до конца понимаю:       — Tef-nut a’abiu, het-nub, duat-nesa er-khet…*       Слова скользят с моих губ, тяжёлые, словно камни, и я ощущаю, как их вес тянет обратно в бездну. Я не понимаю их смысл, они не для того, чтобы понять. Это зов, прошение, требование. Свеча слегка трепещет под порывом ветра, хотя все окна закрыты. В комнате становится темнее, и вскоре я уже не вижу ничего за пределами мягкого свечения, исходящего от огонька свечи.       — Ankh-netjer en-tua…**       Тень появляется в этом осколочном свете. Она двигается, почти живая, словно сама ночь решила явиться. Холодный ветер пробегает по коже, воздух вокруг густеет, как перед грозой.       — Давно ты меня не звала, — голос Анубиса звучит глухо, как эхо, пробуждённое из глубины вечности. Он появляется медленно, его очертания складываются из тени и пламени свечи. Волчья голова высоко возвышается над мной, его фигура мощная и зловещая. — Не кажется ли тебе эти игры со смертью утомительными?       Я молчу, пытаюсь дышать, собирая себя по кусочкам.       — Спаси его, — голос едва дрожит, но я стою на коленях, склонённая перед богом смерти, как перед своей судьбой. — Я молю тебя, спаси только его, и я больше никогда не призову тебя.       Тьма сгущается вокруг его фигуры, свет свечи падает на массивные плечи, подчёркивая силу и древнюю мощь, исходящую от него. Я чувствую, как от этой тени разливается холод. Лёд медленно пробирается по моему позвоночнику.       — Слова, слова, слова… — насмешливо повторяет Анубис. — Ты мне то же самое обещала давным-давно.       Я поднимаюсь, встаю на ноги, пытаясь вернуть контроль, пытаясь показать ему, что на этот раз всё иначе. Свет свечи падает на его чёрную шкуру, освещает длинные, крепкие мышцы, будто высеченные из камня. Этот бог мог бы разорвать меня одним движением. И это не метафора.       — Умоляю… — Мой голос становится сильнее. Смотрю на него, и сердце рвётся из груди. — Я избавлюсь от свечи. Ты знаешь, что этот мужчина умирает. Я не могу позволить этому случиться.       Анубис насмешливо склоняет голову, как будто обдумывает мои слова, но его глаза, бездушные и холодные, мерцают с едва сдерживаемым интересом. Он смотрит на меня, как на капризного ребёнка.       — Ты даже имени его не знаешь, — произносит он, небрежно махнув рукой на раненого. Мужчина продолжает тихо кашлять, его тело дергается в конвульсиях. Кажется, что каждый вдох последний.       — Это неважно! — Слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю их обдумать. — Если он сможет вернуться к своей семье… я не прошу большего.       Анубис делает несколько шагов, начиная ходить вокруг нас, его тень змеится по полу, как ожившая.       — Тогда отдай мне печать, — он говорит это так, будто я могла предвидеть этот момент. — И это будет твоё последнее воскрешение. Больше никаких дополнительных раундов, никаких важных сражений. Все ваши битвы важны, Луна. Но ты не первый и не последний воин, которого я вырвал с поля боя. А битва продолжается без вас.       Его слова обжигают, но я знаю, что другого выбора нет.       — Идёт. — Губы едва шевелятся, когда свеча внезапно гаснет. Тьма тут же поглощает всё вокруг. — Нет! — Крик пронзает воздух, как рваная нить, падаю на колени перед мужчиной, обхватывая его лицо дрожащими руками. Слёзы наполняют мои глаза, и я не могу их сдержать. Снова кричу, умоляя о прощении, о спасении, чувствуя, как силы уходят вместе с каждым его редким вздохом. — Пожалуйста… — слова сливаются с отчаянием, и вдруг его грудь поднимается глубже, чем до этого. Впервые за все это время он делает настоящий вдох.       Мужчина дышит ровнее, его грудь больше не судорожно вздымается, и на губах не видно чёрной крови. На мгновение позволяя себе расслабиться, хотя мои руки всё ещё трясутся. Сердце, которое только что бешено колотилось, постепенно возвращается к нормальному ритму. Всё получилось. Я выдохнула, но ощущение, что что-то не так, всё ещё витает в воздухе, как чёрная тень. Анубис… Печать.       Но сейчас не время думать об этом.       С трудом перетащив его тело в гостиную, укладываю его на диван. Делаю шаг назад, чтобы осмотреть раны, и сердце замирает. Они выглядят гораздо хуже, чем я ожидала. Сильно кровоточат, и даже без подсказок очевидно, что время мой главный враг. Я может и выменяла у Анубис его путёвку в рай Осириса, но это не значит, что он не умрёт от кровотечения или заражения.       Иду на кухню, не замечая, как дрожат руки. Зубная нить одна из самых неприхотливых вещей, что могла бы пригодиться, но сейчас она кажется подходящей. Быстро нахожу дезинфицирующее средство, пакет с бинтами, и, возвращаясь к дивану, ощущаю, как волнение нарастает.       Сжимаю бутылочку, и жидкость выливается, оставляя горький запах в воздухе. Мужчина шевелится, его лицо искажается от боли, но он не приходит в сознание. Я знаю, что не могу позволить себе струсить. Разрываю бинты, продевая зубную нить сквозь края раны, не позволяя себе сомневаться. Каждый шов моя клятва, каждое движение как ритм сердца, возвращающее его к жизни. Я прилаживаю нить так, чтобы она плотно держала края раны, одновременно внимательно смотрю, чтобы не повредить его кожу. Он может быть военным, но сейчас я его единственная защита.       Пока я работаю, мысли вновь возвращаются к печати. Как она прочно сидит у меня под одеждой, как напоминание о том, что спасение требует цены. С каждым разом, когда я затягиваю нить, возникает ощущение, что я связываю не только его раны, но и свои собственные грехи.       Пора заняться последней раной, когда слышу, как его дыхание становится более ровным. Осторожно перебинтовываю его, каждая петля бинта обнимает как нежная рука, словно охраняя от мира, который не оставляет нам шансов.       Сейчас он не просто незнакомец; он стал частью моего мира, и от него зависит не только его жизнь, но и моя.       Когда я заканчиваю, делаю шаг назад, вытирая руки о полотенце. Глубокий вдох помогает вернуть силы. Он жив. Это главное.       Я останавливаюсь, прикусив губу. Теперь, когда его жизни ничего не угрожает, вопрос, который меня мучает, встает с новой силой: кто он и почему оказался в моём доме?       Плед, старый, выцветший от времени, накрывает его, как тонкая защита от мира, где даже боги требуют плату за каждую спасённую жизнь. Проверяю его температуру, горячий, но не критично. Он жив. Это главное.       Делаю несколько шагов назад и, присев на кресло, некоторое время просто наблюдаю за ним. На его лице усталость, следы битвы, которая была далеко не только физической. Кто ты? Почему оказался в моём доме? И почему мне кажется, что эта встреча не случайна?       Каждый вдох мужчины тянет меня в воспоминания. Раненые солдаты на полях битв, запах крови, смешанный с горячим песком, и то чувство беспомощности, когда ничем не можешь помочь. Каждый раз, когда закрывала глаза, лица тех, кого не спасла, приходили ко мне во снах. И теперь он здесь, как призрак из прошлого, как ещё одно испытание, которое я обязана пройти.       Прохаживаюсь по комнате, но взгляд то и дело возвращается к мужчине. Печать. Мысль снова возвращается, как горький шёпот. Сама её украла, обманула бога смерти, чтобы контролировать собственную судьбу. Но Анубис не может просто забрать её силой. Нет, это было бы слишком просто. Печать должна быть отдана добровольно.       Сжимаю кулаки. Внутри поднимается страх, смешанный с непонятным гневом. Почему я должна отдать то, что было моим единственным способом вернуть тех, кого я потеряла? Тех, кого он у меня забрал?       Но Анубис всегда возвращается. Он ждёт. Терпеливо. В его глазах время не имеет значения.       Ладонь дрожит, и я невольно касаюсь груди, где под одеждой спрятана маленькая металлическая печать. Тяжёлая, холодная, словно чужая. Она всегда со мной, напоминает о тех обещаниях, что я давала и нарушала.       Но сегодня я уже нарушила одно. Я сказала, что это последний раз. И я знала, что это правда.       Бросаю взгляд на раненого. Кто бы он ни был, его жизнь не должна стоить моей души. Но я не могу позволить ему умереть. Этот круговорот смерти и воскрешения… Это утомительно, как сказал Анубис. Но где грань между тем, чтобы спасти жизнь, и тем, чтобы потерять саму себя?       Снова подхожу к нему, касаюсь его лба. Горячий, но постепенно температура спадает. Моя ладонь замирает на его коже, и я смотрю на его лицо, ощущая, как прошлое и настоящее переплетаются в этом странном танце. Он незнакомец, но так много в нём мне знакомо. Не в его чертах, а в его ранении, в его хриплом дыхании.       Взгляд падает на нож, что валяется на полу неподалёку. Его оружие, его защита. Может быть, он пришёл сюда за помощью? Или просто был вынужден? Вопросы скапливаются, но ни один не имеет ответа.       Я отступаю, чувствую, как печать, скрытая под одеждой, тяжелеет, как будто напоминает мне о предстоящем выборе. Анубис, небрежно бродящий вокруг меня, его голос эхом отзывается в моей голове: «Отдай мне печать…»       Рано или поздно мне придётся с этим столкнуться. Но не сегодня.       Опускаюсь на кресло рядом с диваном и готовлюсь провести бессонную ночь, прислушиваясь к его дыханию.

***

      Просыпаюсь от неожиданного удара в бок. Резко открываю глаза и вижу, как декоративная подушка валяется на полу рядом с креслом. Мужчина, которого я с таким трудом выходила вчера, лежит на диване, нахмурившись. Его светлые волосы растрёпаны, а глаза смотрят на меня с лёгким прищуром. Уголки его губ чуть дрожат, будто он сдерживает саркастическую усмешку.       — Доброе утро, солнышко, — произносит он с ленивой насмешкой, от которой внутри что-то неприятно сжимается. Голос звучит хрипловато, но в нём есть вызов. Он осматривает меня, словно хочет понять, что за человек решился вмешаться в его судьбу.       Глубоко вздохнув, стираю остатки сна, и отодвигаю волосы с лица. В голове ещё бьётся эхо напряжения прошлой ночи, когда я отчаянно пыталась спасти его жизнь. Тревога, которая так и не ушла до конца.       — Не смешно, — отрезаю я, вставая с кресла.       Подхожу к нему, не обращая внимания на его усмешку, и машинально прикладываю руку к его лбу, чтобы проверить температуру. Кожа всё ещё горячая, но уже не обжигает, как раньше.       — Как спал? — Спрашиваю, больше для того, чтобы отвлечься от собственной тревоги. Променяла бессмертие на жизнь этого чувака. М-да, разумным мой выбор не назовёшь.              Тянусь к пледу, пытаясь аккуратно его отодвинуть и осмотреть раны, но он ловко удерживает ткань, прижимая её к себе. Лицо напрягается, словно он готов к борьбе.       — Дай мне проверить, — настаиваю, но его рука не дрогнула. Плед по-прежнему крепко зажат в его кулаке. Он хмурится, его взгляд становится серьёзнее, но в глазах всё ещё сверкает знакомое упрямство.       — Что ещё снять? — Говорит он с низким, напряжённым тоном, его взгляд цепляется за меня, и я невольно чувствую, как внутренний холод пробегает по спине. Его тон будто бросает вызов, будто я перешла некую невидимую черту. — Ты меня раздела? — Продолжает он с той же язвительной интонацией, приподняв брови. В его взгляде насмешка, но чувствуется, что он немного уязвлён. Замечаю, как его челюсть слегка сжата.       — У тебя был жар… и раны, — отвечаю я, стараясь сдержать раздражение. — У меня было два выхода: раздеть тебя, несмотря на твоё смущение, или оставить подыхать на моей кухне. Выбор очевиден, — в моём голосе слышится тонкий сарказм, который я не смогла подавить.       Его лицо остаётся непроницаемым, и всё же замечаю, как оценивающе смотрит, с новой стороны, будто пытается понять, на что я ещё способна. Глаза его прищурены, а губы кривятся в едва заметной усмешке.       — Как зовут хоть? — Спрашиваю я, понимая, что больше не могу терпеть эту неопределённость. Вчера всё было слишком напряжённо, слишком быстро. А теперь, когда он, похоже, поправляется, мне нужно узнать, кто же он такой.       — А тебя? — Он бросает вопрос как вызов, его голос низкий и немного хриплый. Смотрит на меня снизу вверх, не теряя уверенности.       — Не-не-не, — качаю головой, прикладывая пальцы к вискам, будто он доводит меня до головной боли. — Ты ворвался в мой дом, угрожал мне, так что ты теперь мне обязан хотя бы своим именем.       Он смеётся, коротко, низко, и это звучит так, будто ему давно не было по-настоящему весело.       — Раз уж на то пошло… — делает паузу, будто решает, стоит ли мне отвечать. — Рик. Зови меня Риком.       Внимательно наблюдаю за ним, стараясь уловить в его глазах хоть какое-то понимание того, что происходит. Но, кажется, он настолько привык скрывать свои мысли и эмоции, что я не могу прочитать ничего. Непроизвольно приподнимаю бровь, и саркастичная усмешка сама ложится на губы.       — Рик? — Я усмехаюсь и качаю головой. — Ах, ну да… Рик. А почему не Джон? Более классическое имя для незнакомца, который врывается в дом и угрожает ножом. Полное имя назови.       Его губы дергаются, но он сдерживается, глядя на меня исподлобья.       — А полном имени речь не шла. Ты, что, не веришь мне? — В его голосе появляется что-то вроде вызова, как будто ему важно услышать мой ответ. Глаза его напряжённые, почти блестящие в утреннем свете.       — Тебе? — Я насмешливо фыркаю, чувствуя, как холодок пробегает по венам. — Парню, который появился из ниоткуда, раненый, весь в крови, и рассказал мне своё подставное имя? Да, конечно, полностью верю.       Он хмурится, смотрит на меня с каким-то непонятным напряжением, будто всерьёз решает, стоит ли что-то сказать. Его руки сжимаются в кулаки, а взгляд становится жёстче.       — Хочешь доказательств? — Он выдыхает тяжело, как будто готовится сказать что-то важное. — Ладно…       Я замираю, ожидая, что он сделает или скажет что-то, что может пролить свет на происходящее. Но в последний момент Рик лишь отмахивается, как будто решил, что это не имеет значения.       — Забудь, — бросает он, откидываясь на спинку дивана с видом усталого человека, которому больше не хочется тратить на это энергию.       — Ты понимаешь, что я не просто так тебя спросила? — Тихо говорю, опускаясь на подлокотник дивана. В воздухе между нами повисло напряжение, становится сложно дышать.       — Такая вовлечённость обычно до добра не доведёт, — его голос стал серьёзным. Он не шутит больше, не подшучивает. Теперь он пытается отстранить меня, оградить от того, что за этим стоит. — И вообще, почему я не в больнице?       — Я военный врач. — Горделиво приподняв подбородок наблюдаю за его округлившимися глазами. Всегда приятно смотреть на их реакцию. — Насчёт заражения не беспокойся. Я всё обработала.       Он вздыхает и закрывает глаза, на мгновение откинувшись на спинку дивана. Его плечи расслабляются, но только на секунду. Потом он открывает глаза и смотрит так, словно я должна что-то понять, что-то, что он не может мне сказать прямо.       — Ладно… с другой стороны, — задумался он, застыв взглядом в потолок, — хорошо, что не отвезла.

      * Призри меня, о тьма вечная, тот, кто водит мёртвых через ночи…

      

      ** Да дарует мне бог жизни, как я дарую тебе свою веру…