3. Помните Седрика Диггори

      Второе задание было не таким зрелищным, как первое — оно проходило под водой. Первой из Черного озера выбралась Флёр, и Джинни испытала злорадное удовольствие, увидев, что та напугана, но когда Флёр заплакала и стала звать некую Габи, до Джинни медленно дошел смысл слов Людо Бэгмена: чемпионы должны вернуть то, что у них отобрали… имелась в виду не какая-то вещь. Имелся в виду человек.       Джинни стало стыдно, что она злорадствовала, но в следующую секунду она забыла о Флёр, осознав другое — Рона не было на трибунах. Ни Рона, ни Гермионы… ни Чоу. Почему они не пришли поддержать Гарри и Седрика?       А если…       Седрик встречается с Чоу, об этом говорила вся школа. Чоу была ему дорога. И Гарри тоже, нехотя подумала Джинни, но про чувства Гарри знали далеко не все, тогда как Диггори привязанности к Чоу не скрывал. Значит, ее здесь нет, потому что она… на дне?       И Рон тогда — тоже?       Джинни похолодела. Флёр плакала так безутешно, будто ее проигрыш означал гибель Габ’иэль, кем бы та ни была. Но не могли же директора школ подвергать участников Турнира смертельной опасности? Когда-то давно — возможно, но в двадцатом веке? Невозможно. Но Флёр рыдала… а она не была дурочкой, как бы Джинни ни хотелось считать ее таковой. Она была умной и хитрой ведьмой, иначе Кубок бы ее не выбрал.       Почему тогда не сказали ей? Но Перси же знает? Джинни метнула быстрый взгляд на брата среди судей — тот сидел совершенно спокойно и прямо, хотя не сводил глаз с поверхности озера. Следил, ждал, кто вынырнет следующим — но не выглядел напуганным. Если бы Рону что-то угрожало, Перси бы обязательно волновался, и его спокойствие передалось Джинни. Отчасти — она все равно нервничала.       Следующим вынырнул Седрик, и опасения Джинни подтвердились — с ним была Чоу Чанг. Он вынес ее из воды на руках, как принц выносит принцессу, спасенную из беды, и Джинни снова кольнуло завистью. И снова она заволновалась — почему Гарри медлит? Если нет Рона и Гермионы, то он должен спасти Рона — потому что Гермиона в таком случае «сокровище» Крама, с Роном Крам не общался, а с Гермионой танцевал на балу…       Джинни коротко вскрикнула, когда со всплеском вынырнул Крам, несущий на руках свою спасенную девушку. Флёр зарыдала еще громче.       Нет, не может быть…       Наконец озерная гладь снова пошла кругами, и из воды показались сразу трое — Гарри, Рон и незнакомая Джинни девочка. Флёр закричала «Габ’иэль!» и бросилась к ним. Джинни осталась на трибунах, обхватив себя руками за плечи.       «О моя сест’генка», — плача, повторяла Флёр.       Сестра. Это была ее младшая сестра, а Джинни радовалась, что у вейлы не получилось выполнить задание… а там, на дне, была ее сестра…       Кроме того, радость, которая охватила Джинни, была темной. Ей были приятны чужие страдания — хотя почему бы? Флёр не обидела ее. Флёр даже Рона не обидела. Посмотрела на него свысока, но не высмеяла, а могла бы. Паркинсон точно бы на ее месте высмеяла неудачливого поклонника, тем более, Флёр — вейла и может менять парней, как перчатки… но дело было даже не столько в том, что Джинни обрадовалась ее горю. Дело было в том, что это было незнакомое чувство, новое — и пугающее. Будто принадлежащее не ей.

***

      Третье задание тоже не было зрелищным. На квиддичном поле вырос лабиринт, и выглядел он внушительно, но что происходило внутри, с трибун увидеть было нельзя. На иссиня-черном небе выступили первые звезды. Летняя ночь была теплой и пахла цветущим жасмином.       — Скучно, — буркнула Джинни. Рон, на этот раз сидящий рядом, кивнул. Гермиона шикнула на обоих:       — Скучно или нет, а это решающий момент, и Гарри или Седрик могут завоевать победу!       — Или Крам, — неприятным голосом сказал Рон.              — Или Флёр, — елейно протянула Гермиона, и у Рона запылали уши. Один-один, ничья. Джинни печально подумала, что ужасно скучает по полетам — как только вернется домой на каникулы, первое, что сделает — сядет на метлу Фреда или Джорджа. Если бы не Турнир, из-за которого отменили квиддич, она бы тренировалась и на школьных…       Людо Бэгмен объявил начало испытания. Первыми в Лабиринт входили Гарри и Седрик, потом — Крам, и последней — Флёр.       Сначала не происходило ничего, но Джинни почему-то стало необъяснимо жутко. Лабиринт в ночной темноте казался живым существом, большим и угрожающим, которое только что пожрало четверых людей у нее на глазах, и кто знает, что там таилось… Джинни встряхнула головой и приказала себе рассуждать логически. Что могло там таиться? Она уже боялась, что Рон не вернется со дна озера, тогда как сам Рон откровенно смеялся над страхами окружающих. Лабиринт тоже не может быть опасен — вот только озера она не боялась. Не самого озера и даже не тех, кто в нем жил.       Но кто мог жить в лабиринте?       «Смерть».       Джинни вздрогнула — мысль, прозвучавшая в голове, принадлежала будто бы не ей. Ночь была теплой, но ей стало холодно, и, словно в ответ на ее страх, вверх из лабиринта взлетел сноп алых искр — сигнал от кого-то, просьба о помощи, заявление о выходе из состязания. В лабиринт мгновенно бросились маги, отвечающие за безопасность, в том числе Билл, и Билл же первым вышел наружу, но не один — Джинни ощутила дежавю: он, как и Седрик, и Крам, нес на руках девушку. Флёр Делакур была без сознания.       Опять с этой вейлой что-то не так. Джинни решила, что нервы французской ведьмы просто не выдержали встречи с соплохвостом, да и шансов на победу у Шармбатона было мало, почти никаких, вот она и вышла из ситуации красиво и эффектно, а ее школа — вышла из соревнований. Теперь — Хогвартс или Дурмстранг.       Больше искр над лабиринтом не вспыхивало. Ночь звенела голосами цикад. Джинни задремала, опустив голову на плечо замершего Рона.       …Гарри стоял на кладбище, привязанный к надгробию, с кляпом во рту. Рядом с ним кипел каменный котел… в котле — кость отца, кровь врага и плоть слуги…       — Гарри! — услышала Джинни голос Рона и встрепенулась. На поле действительно лежал Гарри, и рядом с ним — кто-то… Седрик? К ним уже бежали преподаватели и старшие ученики. Джинни тоже вскочила, побежала следом за Роном, остановилась на почтительном расстоянии — или замерла в немом ступоре.       Седрик Диггори был мертв. Гарри трясло, как в лихорадке, и Джинни тоже затрясло. Она слышала, как отчаянно рыдала Чоу, как плакали другие девочки, но сама не могла проронить ни единой слезы, скованная ужасом.       Гарри сказал не только, что Седрик хотел, чтобы его отнесли к родителям.       Гарри сказал еще одно. То, что Джинни почему-то услышала, хотя прозвучало это очень тихо.       «Он вернулся. Волдеморт вернулся».

***

      Проклятый дневник смотрел на нее, как с усмешкой.       Спустя неделю после смерти Седрика Дамблдор произнес речь в память о нем, и официально сообщил всем, и ученикам Хогвартса, и Шармбатона, и Дурмстранга, что лорд Волдеморт вернулся. Что лорд Волдеморт убил Седрика, просто потому что… просто потому, что Седрик встал у него на пути.       И с этим человеком Джинни танцевала? И этот человек казался ей… человеком?       Она решительно распахнула дневник и схватила ручку, как схватила бы нож. Можно было бы снова выбросить проклятый артефакт, но он все равно бы вернулся, да и зачем выбрасывать? Все равно что забраться под одеяло и верить, что так никакое чудовище тебя не обнаружит.       Лучше было бы отдать дневник преподавателям, но Джинни знала — не отдаст. Почему — не знала. Или знала, но не хотела признаваться в этом даже себе, потому что связь с Волдемортом не должна была казаться ей чем-то… особенным. Чем-то… не хорошим, но… она бы соврала, если бы сказала, что хочет выяснить его планы через такие переписки. У нее бы все равно не получилось. Но ей было… черт возьми, ей было лестно, что она связана с ним.       Кем бы он ни был, он был могущественным, таким могущественным, что маги ее уровня не стоили даже ногтя на его мизинце, а вот она почему-то значила нечто большее. Или ей казалось, или она выдавала желаемое за действительное, потому что она отчаянно хотела значить больше. Хотя бы для кого-то.       На этот раз Джинни не стала писать приветствия, и тем более не обратилась к нему «Дорогой Том». Вместо этого быстро написала:       «Ты убил Седрика»       Это был не вопрос. Буквы впитались в бумагу и появились другие:       «Его звали Седрик?»       Джинни возмущенно фыркнула — ну да, он даже не знает, как зовут его жертв, потому что жертв так много!       «Его звали Седрик Диггори! Он был старостой Хаффлпаффа, капитаном сборной! Он был хорошим человеком, добрым, веселым, и ты убил его!»       На мгновение Джинни почудилось, что дневник замешкался. Следом появилась надпись:       «Он тебе нравился?»       Да какая, к черту, разница, нравился он ей или нет, будто это имеет значение, будто это что-то бы изменило!       «Нравился!»       Дневник замолчал. Потом буквы появились снова, и Джинни изумленно моргнула, не поверив своим глазам.       «Извини».       «В смысле — извини? Ты просишь прощения у меня? За то, что убил человека? Ты понимаешь, что ты сделал? Хотя нет, конечно, тебе все равно, тебе всегда было все равно, ты убивал десятками, сотнями, какое тебе дело до всего лишь одного Седрика Диггори!» — писать это Джинни не собиралась, но начала и не смогла остановиться, и наконец поняла, что плачет. На бумагу капнула слеза. Дневник впитал и ее вместе с чернилами.       «Он бы помешал, — наконец ответил Волдеморт. — Но ты права. Если бы я приказал Петтигрю применить Петрификус, не было бы никакой разницы. Я погорячился».       Погорячился?!       Джинни захотелось разорвать дневник пополам и швырнуть в окно, но вместо этого она принялась строчить в нем снова:       «Ты убил человека, и это, по-твоему, ты всего лишь погорячился?!»       Она не успела дописать все, что хотела сказать — строчки исчезли и проявились чужие.       «Да, в этом случае я погорячился! Да, я убивал сотни людей! И чего ты хочешь от меня — от меня! — извинений? Раскаяния? Чтобы я прислал мистеру Диггори яблочный пирог? Ты до сих пор не поняла, кто я?»       …действительно, чего она от него ждет? Чтобы он понял? Джинни не знала Волдеморта. Джинни знала Тома Реддла, симпатичного парня с красивыми темными глазами. Тома, который понимал ее, который прекрасно танцевал вальс и не был убийцей. Волдемортом, тем, каким стал — он стал позже, а на страницах дневника спрятал себя прежнего… это было очень сложно для ее понимания, но смутно Джинни это понимала.       «И кто ты?» — написала она.       Дневник задумался. За раскрытым окном спальни для девочек Гриффиндора пели птицы и ухали совы из совятни.       «Я не знаю», — вдруг ответил дневник. Затем эти слова исчезли и появились другие:       «Я — Том Марволо Реддл, и я ненавижу все три этих имени. Я — лорд Волдеморт, и назвал себя так еще в школе. Я — Тот-Кого-Нельзя-Называть, тот, кто породил столько страха, что даже мое имя вызывает у людей ужас. Я умер и я возродился. Или… возродился не я».       «Не ты? Как это — не ты? А кто же тогда?»       «Волдеморт», — почерк выглядел неровным, будто рука дрожала. Джинни громко фыркнула — к чему этот фарс, Волдеморт — это же и есть он, его прошлое, настоящее и будущее, он сам говорил.       «Я тебя ненавижу», — написала она и, не дожидаясь ответа, захлопнула тетрадь и засунула в сумку. И встала, быстрыми шагами покидая спальню.       Ее третий курс закончился. Начались летние каникулы. Джинни думала, что будет радоваться, но вся радость померкла, унесенная ночным летним ветром с запахом смерти.